Коллекция романов

Когда в семь утра воскресенья в стену врезался перфоратор, Ирина не просто проснулась — её подбросило. Вибрация была такой силы, что стакан с водой на тумбочке пополз к краю, а пломбы в зубах жалобно зазвенели. Это был не ремонт. Это было объявление войны, наглое вторжение, плевок в душу и в Трудовой кодекс одновременно. Звук на секунду стих, давая надежду, но тут же взревел с новой мощью, будто сосед сверху решил пробурить скважину прямо к ядру Земли. С потолка на лицо Ирины посыпалась мелкая белая пыль. Чаша терпения, наполнявшаяся почти месяц, лопнула с оглушительным звоном. Витя, сосед сверху, делал ремонт в стиле «Король панельки». Он не просто обновлял интерьер — он самоутверждался. Месяцами стояла тишина, но стоило наступить выходным или часам, когда нормальные люди укладывают детей спать, как наверху начинался штурм Берлина. Ирина накинула халат, сунула ноги в тапочки и взлетела на этаж выше. Дверь в «нехорошую квартиру» была распахнута настежь. Весь тамбур был завален мешками

— Ой, Оксаночка, а я твой крем для лица в унитаз смыла. Думала, это просроченный майонез, баночка-то какая-то неказистая, — Виктория Никитична хлопала накладными ресницами, изображая святую простоту. — Ты уж не сердись на старуху, я же о порядке пекусь. Оксана молча смотрела на пустую баночку французского крема за десять тысяч рублей, который муж подарил ей на годовщину. Внутри закипала лава, но снаружи она держала ледяное спокойствие. Это была уже пятая «случайность» за неделю. То любимая кружка Оксаны сама прыгнула со стола, то в супе оказалось полпачки соли. — Ничего страшного, Виктория Никитична, — улыбнулась Оксана, хотя скулы свело. — Это был крем от глубоких морщин и дряблости кожи. Я его как раз для вас берегла, хотела сюрприз сделать. Жаль, теперь придется вам с «народными средствами» мучиться. Свекровь поперхнулась воздухом, схватилась за шею, словно проверяя дряблость, и метнула в невестку взгляд с прищуром. — Хамишь, деточка? — прошипела она, когда дверь в комнату сына зак

«Женщина — это, Лена, сосуд для терпения. А мужчина — это вектор развития!» — заявил мой муж Валера, подняв указательный палец к потолку, словно проверял направление ветра в своей голове. В этот момент он напоминал не вектор, а перестоявшее дрожжевое тесто, которое вот-вот убежит из кастрюли, пачкая плиту. Я стояла с половником в руке и молча наблюдала, как в моей, ещё вчера уютной квартире, разворачивается драма масштаба античной трагедии, только в декорациях «хрущёвки» и с актерами погорелого театра. — И что это значит в переводе с пафосного на человеческий? — уточнила я, помешивая борщ. — Это значит, — Валера набрал воздуха в грудь, как водолаз перед погружением в Марианскую впадину, — что мама поживет у нас. Месяц. Может, два. Ей там одиноко, а у нас... аура хорошая. И ты, как мудрая жена, должна проявить смирение. Новость упала на меня с грацией кирпича, сброшенного с пятого этажа. Свекровь, Галина Петровна, была женщиной корпулентной и масштабной во всех смыслах. Её «одиночество

«Не трогай, женщина, тут высшая материя, тут понимать надо!» — рявкнул мастер, стряхивая пепел прямо в мой любимый цветок. Вода хлестала из-под раковины бодрым фонтаном, заливая новый ламинат, а этот «гений сантехники», которого мне навязала свекровь, стоял посреди кухни в грязных ботинках и рассуждал о космических кораблях. — Паша, перекройте вентиль! — заорала я, хватая полотенца. — Спокойно, Виктория. Паника — удел дилетантов. Сейчас мы применим метод гидроудара, наоборот, — важно заявил он, даже не шелохнувшись. В этот момент я поняла: сегодня вечером кто-то точно умоется слезами. И это буду не я. История эта началась три часа назад, когда Тамара Ивановна, моя драгоценная свекровь, буквально за руку привела в мою квартиру Павла. «Вика, ты одна не справишься, пока Сереженька в командировке. Пашенька — сын моей подруги, золотые руки! Сделает тебе скидку, как родной. А то наберут по объявлению жуликов, а потом квартиры продают за долги». Пашенька оказался одутловатым мужичком лет сор

— Вика, деточка, ты опять масло на хлеб мажешь так, будто мы в Эмиратах живем? Тоньше надо, прозрачнее! Сквозь слой масла должна быть видна совесть, — прошелестела над ухом Лидия Сергеевна, едва я занесла нож над батоном. Я замерла. Внутри привычно закипала лава, но лицо я держала. Это было утро субботы, и свекровь, по своей давней традиции, пришла «помогать». Помощь заключалась в том, чтобы найти пыль там, где её не было, переставить мои крема в ванной по росту (от малого тюбика к великому) и, конечно, провести аудит холодильника. — Лидия Сергеевна, — я улыбнулась той самой улыбкой, которой обычно встречают налогового инспектора, — это не масло, это маргарин по акции. Специально для вас купила, чтобы вы не нервничали. Шучу. Это фермерское масло, и мажу я его так, чтобы мой муж, а ваш сын, не светился от голода на рентгене. Максим, сидевший напротив и уплетавший яичницу, поднял голову и расплылся в улыбке: — Мам, ну чего ты начинаешь? Викуля у меня хозяюшка, готовит — пальчики оближеш

— Я ухожу, чтобы ты поняла, кого потеряла! Поживи неделю одна, повой на луну без мужика в доме, может тогда научишься ценить заботу! — Виталик патетично швырнул в спортивную сумку пачку носков, едва не сбив с полки мою любимую вазу. Я молча наблюдала за этим театральным представлением, прислонившись к косяку двери. Внутри всё клокотало от смеси обиды и истерического смеха. Мой муж, тридцатилетний «мальчик», стоял посреди моей — купленной мною ещё до брака! — однокомнатной квартиры и угрожал мне своим отсутствием. Видимо, он искренне верил, что без его драгоценного присутствия стены рухнут, а я засохну, как забытая герань. А началось всё, как обычно, после воскресного визита к Вере Тимуровне. Свекровь моя была женщиной уникальной: она умела делать комплименты так, что хотелось немедленно повеситься, и давала советы тоном генерала, отчитывающего новобранца за грязные сапоги. Виталик вернулся от мамы «заряженным». Это было видно сразу: губы поджаты, взгляд сканирующий, ноздри раздуваются

Людмила Борисовна улыбалась «по-доброму». Так улыбается крокодил, который уже примерился к ноге зазевавшейся антилопы, но пока ещё наслаждается моментом перед броском. Я тоже улыбнулась. Только моя улыбка была не крокодильей, а скорее вежливой табличкой «Не влезай — убьёт», которую почему-то никто никогда не воспринимает всерьез. — Алесенька, деточка, ну что ты там ковыряешь вилкой? — пропела свекровь, поправляя массивное колье, которое стоило, наверное, как почка среднего жителя нашего города. — Ешь, не стесняйся. Когда ещё такой балык попробуешь? У вас-то в холодильнике, поди, мышь повесилась и записку оставила? За столом хихикнула «группа поддержки» — троюродная сестра свекрови, тётка Тамара, женщина необъятных размеров и такого же необъятного самомнения. — Да ладно тебе, Люся, — махнула рукой Тамара, отправляя в рот кусок торта. — Молодым сейчас трудно. Это мы умели жить, крутиться. А нынешние... ни кожи, ни рожи, ни накоплений. Мой муж Лёня дернулся было возразить, открыл рот, н

Я замерла с подносом в руках, чувствуя, как по спине пробегает холодок предчувствия большой беды. В дверях ресторана «Панорама», где я работала старшей смены, появилась процессия, напоминающая цыганский табор на выезде, только вместо медведей они привели с собой апломб. Во главе, в своей знаменитой леопардовой шубе, плыла свекровь, Инга Сергеевна. За ней семенила золовка Люся с румяным от мороза лицом и двоюродный брат мужа, Витек — тридцатилетний «бизнесмен в поиске себя». Они не просто пришли поужинать. Они пришли «к своей». А это, как известно, страшнее налоговой проверки. — Полина! — гаркнула Инга Сергеевна на весь зал, игнорируя хостес. — А мы решили сделать тебе сюрприз! Пашенька сказал, что ты сегодня работаешь, вот мы и подумали: чего дома сидеть? Надо проведать невестку, оценить, так сказать, уровень сервиса. Она скинула шубу на руки подбежавшему гардеробщику, даже не взглянув на него, и направилась к самому дорогому столику у панорамного окна, на котором стояла табличка «Res

Алиса стояла у окна, рассматривая зимний московский пейзаж, и медленно крутила на пальце обручальное кольцо. На кухонном столе лежал чек из супермаркета. Длинный, белый, как капитуляция, он змеился между сахарницей и недопитой чашкой кофе. Рома, её муж, сидел напротив и изучал этот чек с видом прокурора, обнаружившего хищения в особо крупных размерах. Он был красив той глянцевой, немного пластмассовой красотой, которая с годами не тускнеет, а лишь становится более наглой. — Ты серьезно купила сыр за четыреста рублей? — Рома поднял брови так высоко, что они почти коснулись линии волос. — Алиса, это грабеж. У нас что, дома мыши-гурманы завелись? Я читал в блоге одного финансиста, что сырный продукт ничем не отличается по составу. Это всё маркетинг. Алиса вздохнула. Это начиналось. Очередная лекция от человека, который последний раз был в продуктовом магазине в эпоху доисторического материализма. — Рома, это не сыр за четыреста. Это двести грамм сыра за четыреста. И это по акции, — споко

Ключи не умеют бегать. Они не растворяются в воздухе и не улетают в теплые края, даже если на брелоке нарисована Эйфелева башня. Но когда я в третий раз вытряхнула содержимое сумки на кухонный стол, ключей от дачи всё равно там не оказалось. Зато напротив, с невозмутимым видом сфинкса, пережевывающего бутерброд с моей любимой форелью, сидела Инна Борисовна. — Юлечка, не мельтеши, — пропела она, стряхивая крошку с необъятного бюста. — Ты вечно всё теряешь. Рассеянность — профессиональная болезнь окулистов? Смотрите в чужие глаза, а под носом не видите? Это было начало. Крючок заброшен, наживка проглочена. Инна Борисовна, женщина корпулентная и хитрая, как лиса в курятнике, тридцать лет проработала фасовщицей на продуктовой базе. Оттуда она вынесла (в прямом и переносном смысле) простую житейскую мудрость: всё, что плохо лежит — ничье, а всё, что лежит хорошо — просто плохо замаскировано. — Инна Борисовна, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри закипал чайник. — Мы в субботу хотел