Женские романы о любви

– Прежде чем мы уедем отсюда, могу ли я сделать один-единственный телефонный звонок? – осведомилась Александра Максимовна, и голос её прозвучал подчёркнуто ровно, с той безупречной интонацией, свойственной лишь представителям отечественной интеллигенции. – Только в одном случае: если вы решитесь позвонить своему адвокату. Других вариантов я вам предложить не могу, – отрезала следователь, не отрывая взгляда от задержанной. Ей даже стало интересно, откуда это у простой дачницы собственный адвокат. Спрашивать она, конечно, не стала. Мало ли, может быть, пенсионерка недавно оформляла наследство или еще что-нибудь. – Разумеется, именно его я и собираюсь потревожить, – сдержанно ответила Онежская, взяла кнопочный телефон и неспешно, тщательно выверяя каждое нажатие, набрала нужный номер. Когда на том конце линии отозвались, она заговорила, и голос её звучал хоть и взволнованно, но без тени паники: – Здравствуйте. Это Онежская говорит. Помогите мне, пожалуйста. Меня задержала полиция. Точнее

На экране ноутбука, стоявшего на кухонном столе среди крошек от печенья, светилась надпись крупными буквами: «Всероссийский свадебный фестиваль “Россия. Соединяя сердца”». Сайт Национального центра «Россия» был сделан красиво, торжественно и немного пафосно, как и положено государственному порталу. Ниже высветилась надпись, что до окончания приёма заявок осталось чуть меньше 29 дней, и во время I и II фестивалей поженились 427 пар. Марина смотрела на эту надпись так, будто перед ней был не просто сайт мероприятия, а портал в другую, лучшую версию собственной жизни. Потом она открыла новость на другом сайте, перечитала: «В Национальном центре “Россия” с 8 по 9 июля пройдет III Всероссийский свадебный фестиваль “Россия. Соединяя сердца”. Одно из главных событий – торжественная церемония единовременной регистрации брака в День семьи, любви и верности – объединит пары со всех федеральных округов страны. Первые заявки от пар уже поступили». Марина вздохнула и посмотрела на дверь в гостиную,

Правой рукой Лера аккуратно зачерпывала небольшие, ровно отмеренные порции густого крема и осторожно, стараясь не делать резких движений, наносила его на разгорячённое лицо, тщательно втирая в скулы и лоб. Левая рука при этом уверенно и спокойно оставалась на руле, лишь изредка чуть подрагивая в такт мелким неровностям дороги. Наконец процедура была завершена, и девушка удовлетворённо растёрла остатки крема по тыльной стороне ладоней. Затем Надя, не откладывая дела в долгий ящик, сама воспользовалась тем же спасительным кремом, обильно смазав лицо и шею, после чего протянула открытую баночку Рафаэлю: – Прошу вас, синьор доктор, присоединяйтесь. Ваша благородная испанская кожа тоже не заслуживает участи потрескавшегося пергамента. Креспо прекрасно понимал всю важность этого нехитрого, но жизненно необходимого в пустыне средства. Он без лишних возражений и гримас спокойно нанёс плотный слой крема на лицо, чувствуя, как кожа мгновенно впитывает жирную основу, переставая стягиваться от сух

Я собрала справки: паспорт, свидетельство о рождении, медицинский полис, СНИЛС, ИНН – целый томик документов, который аккуратно сложила в папку. Взяла сумочку, ключи, телефон. Ещё раз проверила, не забыла ли выключить утюг, для чего тайком (не хватало еще, чтобы дочка увидела, сразу бросится повторять) сунула вилку в нос. Неглубоко, но так, чтобы запомнить: если вилка там побывала, то она явно не в розетке. А то ведь, когда у тебя трое детей, можно имя своё позабыть. – Ну что, Ксюшенька, – сказала я дочери, которая серьезно смотрела на меня со своих высоких ходунков, – поехали в контору. Записывать тебя в детский коллектив. Маме на работу надо. Я очень тебя люблю, но если просижу дома ещё хотя бы полгода, стану в полнолуние выть с балкона. Я открыла входную дверь квартиры, спустилась на первый этаж и толкнула тяжелую подъездную дверь, ведущую в тамбур с колясками. В нос мгновенно ударил запах горелого пластика, жженой резины и перегретого металла. Резкий, ядовитый, от которого сразу же

Доктор Романенко, внимательно следивший на состоянием пациента, заметила перемену первым – ещё до того, как запищали приборы. Какая-то неуловимая бледность, распространившаяся по лицу раненого, какое-то почти невидимое изменение в ритме дыхания – и он уже знал, что сейчас произойдёт. Сказывался огромный опыт, полученный сначала в гражданской клинике, а теперь здесь, в этом госпитале, где анестезиолог-реаниматолог пережил взлёты и одно сокрушительное падение, едва не стоившее ему свободы. – Остановка, – произнёс он ровным, даже будничным голосом, в котором, однако, слышался металл. – Дмитрий Михайлович, остановка сердца. Соболев на мгновение замер. Он и сам уже почувствовал это – по тому, как изменилась ткань под его пальцами, по тому, как затихла едва уловимая пульсация. Но Пал Палыч сказал это первый – и хорошо. В такие моменты промедление смерти подобно. – Начать непрямой массаж. Денис, готовь аппарат. Катя, продолжай держать поле. Секунды растянулись в вечность. Ритмичные толчки, к

Первым Бушмарин узнал Соболева. Доктор стоял, сунув руки в карманы наброшенного на плечи медицинского халата, и смотрел на приближающиеся носилки тем особенным, ничего не выражающим взглядом, какой бывает у хирургов перед началом сложной работы. Взгляд этот не был ни тревожным, ни испуганным – оценивающим. Соболев уже прикидывал объём предстоящего вмешательства, последовательность действий, возможные осложнения. Его высокая фигура казалась незыблемой, как скала. Рядом С точно таким же выражением лица расположился Жигунов. – Здравия желаю, – негромко произнёс Бушмарин, выбираясь из десантного отделения и становясь на твёрдую землю. Ноги после долгой тряски слушались плохо, колени подрагивали, но он заставил себя стоять прямо. – Спешу сообщить, что Его высокопревосходительство доставлен. Состояние тяжёлое. Открытый перелом правой голени, жгут стоял более трёх часов. Признаки внутреннего кровотечения. Сознание спутанное, на болевые раздражители реагирует слабо. Соболев перевёл взгляд с

На десятый день после отъезда Петра Алексеевича в Покровское пришло письмо из Санкт-Петербурга. Его доставили поздно вечером, когда в доме уже зажигали свечи и их неровный свет дрожал на стенах, отбрасывая зыбкие тени, и оттого письмо казалось ещё более значительным и тревожным, словно само время выбрало именно этот час, самый тёмный и самый тихий. Лакей принёс послание в покои Варвары Алексеевны на серебряном подносе, и некоторое время не уходил, точно чувствуя, что содержимое конверта важнее всего, что случалось в доме за последние недели. Молодой барыне пришлось отправить его прочь движением руки. Граф Николай Иванович Шувалов писал: «Любезный Пётр Алексеевич! Письмо ваше получил и прочёл с величайшим вниманием. Дело, о котором вы упоминаете, мне известно не понаслышке. Действительно, перед самой своей кончиной Константин Сергеевич говорил мне о девушке Анне, по воле его супруги получившей дворянское воспитание, которую намеревался отпустить на волю. Он сожалел, что не сделал этого

Перед поездкой Надя предусмотрительно закрепила на приборной панели старый, но надёжный компас. Теперь его стрелка мелко подрагивала в такт неровностям пути, но уверенно указывала на север. Дорога не считалась таковой в привычном понимании этого слова – это было скорее направление, угадываемое по плотному слою утрамбованного щебня. Мелкие камешки, острые и неудобные, то и дело попадали под широкие колёса, и тяжёлую машину порой ощутимо подкидывало на рессорах, заставляя всех внутри непроизвольно приподниматься и ловить равновесие. – Рафаэль, не отвлекайся, посматривай на компас, – голос Нади прозвучал спокойно и даже чуть буднично, перекрывая шум двигателя. – Двигаться на юго-восток. Если меня начнёт уводить в сторону или я собьюсь с азимута, тут же скажи, без стеснения. Фары, всё ещё включённые в этих предрассветных сумерках, выхватывали из темноты далеко впереди однообразную красно-бурую каменистую пустыню, лишённую каких-либо признаков жизни или растительности. Ни одинокого скрюченн

Эта история случилась не со мной, но, кажется, прожита мной до последней запятой. Ее рассказала моей маме тетя Вера – институтская подруга. Они сидели у нас на кухне, и за окном моросил бесконечный ноябрьский дождь, барабаня по жестяному отливу. В чайнике забулькало, мама заварила свой фирменный черный с душицей, и по крошечной кухоньке плыл терпкий, домашний, совсем не ноябрьский дух. Я пила чай с ними, обхватив горячую кружку обеими ладонями, и старалась не дышать, чтобы не спугнуть этот странный, горьковатый, но светлый рассказ взрослой женщины. Тетя Вера говорила спокойно, чуть устало, иногда замолкала, глядя в темное стекло, где отражались наши лица и желтый абажур над столом. А я слушала и представляла все до мельчайших подробностей: тяжесть этих коробок, запах гари, детские руки, трогающие казенные папки в пыльном кабинете. И теперь, много лет спустя, я хочу записать эту историю так, как будто она произошла со мной. Как будто сама сижу в той кухне, уставшая, но несломленная, и р

Алла Александровна подошла к столу, села и взяла чистый лист бумаги. Надо было всё записать. Не доверять памяти – даже своей, которую без ложной скромности считала феноменальной. Она начала писать, стараясь обозначить основные пункты. Итак, требовалось определить роль Онежской в укрывательстве Светланы Березки. Это во-первых. Во-вторых, установить связь между Бураном и Онежской. Для этого – задержать Александру Максимовну как возможного соучастника преступления (обвинить её в пособничестве бандитам) и провести обыск в её доме с целью обнаружения следов пребывания членов преступной организации. Стоит ли при этом исключить сына Берёзки? Видимо, нет. Как говорится, чем черт не шутит? Бывали ведь случаи, когда мальчики и более юного возраста становились участниками криминальных группировок. Правда, он несовершеннолетний. «Но с этим я разберусь попозже», –подумала Яровая. Далее следовало проверить причастность самого Чумы к возможному устранению Мухи и Скока. «Ведь куда-то они подевались,