Жизненные истории

Дом добротный с высокими потолками. Его еще Катин папа строил, рассчитывая на большую семью. Семья и правда была немаленькая. Кроме Кати в ней росли еще четыре ребенка. Это сейчас так получилось, что Антонина Степановна осталась тут одна, схоронив мужа несколько лет тому назад. И чаще всех маму навещает именно Катерина. Трое старших детей давно живут в городе. У них работа, дети и часто ездить в деревню время не позволяет. В деревне осталась жить только Катя и еще самый младший из детей - Григорий. Но Гриша - это отдельный разговор. А вот Катерина на жизнь не жалуется. Она мужа себе нашла городского, хваткого. И в деревню его переманила. Муж нашел себе здесь занятие. Теперь он крупный фермер и на него работает половина деревни. Катя на жизнь не жалуется и маму навещать не забывает. Женщина вошла в дом и крикнула: -Мам, ты где? Я тебе тут сметанки и молока свежего принесла. Сметана, молоко, яйца, мясо. Всё своё, с собственного хозяйства. Катя любила маму побаловать. Вот только бы в очередной раз мама не отнесла бы всё Гришке! Все дети у Антонины Степановны люди приличные, успешные. Кроме младшего сына. Григорий безбожно пил и постоянно просился работать к Катиному мужу. Как работника его надолго не хватало. Запои, прогулы, косяки. Катин муж выгонял Гришу в сотый раз и сама Катя уже зареклась просить за брата. Просто так помогать ему тоже отказывалась. Это было принципиально. Они, значит, с мужем впахивают, как ломовые лошади, а Гришка будет пить и получать всё готовенькое? Вот ещё бы только мама не таскала продукты своему младшенькому. Жалеет его, непутёвого. А у Кати эта "жалелка" давно закончилась. Когда три года тому назад Гриша объявил всем, что женится, сестра даже обрадовалась. Привез он из города Таю, чуть постарше себя, с дочкой. Катя думала, Таисия сможет Гришу в руки взять. А то, что у нее девочка растет, так это даже и неплохо. Полноценная семья получается. Однако, оказалось все совсем наоборот. Тая и сама оказалась пьющей. На этой почве они с Гришей и сошлись. Теперь они квасят вдвоем, вообще не просыхая. И дочка Таи, которая должна в первый класс ходить, школу почти не посещает. Катерина ставила на кухонный стол мамы банки с молоком, сметаной и не забыла погрозить пожилой женщине пальцем. -Мама, только чтобы Гришке ни-ни. Ничего не давай, сама ешь! Они уже неделю не просыхают, и, по-моему, доигрались. Не сегодня- завтра к ним комиссия приедет, и девчонку, возможно, отберут. -Как отберут, Катя? - выдохнула, Антонина Степановна. - Что значит отберут? Это ж не котёнок. Тая, какой бы алкашкой ни была, дочку свою любит. -Одной любви мало, мама. Дочка у неё растёт, как "в поле сорная трава". Они две недели в запое и девочка в школу не ходит. Ты мою подругу Светку помнишь? Она же сейчас учительницей начальных классов работает. Так вот, я её вчера встретила, и она мне рассказала, что со школы нажаловались на неблагополучную семью. И что ребёнок растёт в неподобающих условиях. Завтра из города комиссия приедет. Им достаточно будет только в дом Гриши и Таи зайти и все понятно станет. Мало того, что там полный срач, так еще и продуктов для ребенка нет, я в этом уверена. Катя долго еще болтала, рассказывала что-то маме, озвучивала деревенские сплетни, не замечая, как Антонина Степановна погрузилась в глубокую задумчивость. Женщине стало глубоко жаль эту маленькую девочку - Любу. Она не понимала, чему Катя так радуется. Разве будет ребёнку лучше, если её в государственное учреждение определят? Люба робкая, можно сказать, зашуганная и её точно будут обижать другие дети. Антонина в дом сына наведывалась нечасто. Прошли те времена, когда она его умоляла, совестила и даже плакала, уговаривая взяться за ум. На Гришу не действовало ничего, а тут ещё и Тая появилась. Так что Тоня к сыну редко ходила, а в свои визиты на девочку Любу внимания почти не обращала. У нее своих внуков достаточно. Зачем ей эта чужая девочка? Робкая Люба, как правило, сидела где-нибудь в уголке, играла с безглазой куклой, замотанной в тряпки и изредка зыркала на окружающих своими огромными, в пол лица, глазами. Глаза казались большими еще и потому, что Люба была необычайно худа. Тая, вроде бы, дочку любила и не обижала, но в моменты запоя абсолютно забывала, что ребенку нужно питание и забота. Катя выпалила маме все новости и умчалась по своим делам. Оно и понятно, на ферме всегда дел всегда хватает. А Антонина Степановна собралась пойти к сыну. Перед этим она долго смотрела на банки с молоком и сметаной, но все-таки убрала их в холодильник. Не хочет Катя, чтобы они Грише достались, пусть так и будет. Зачем же дочь-то обижать? Антонина пока еще и сама в состоянии купить продукты. Что она и сделала. По пути женщина зашла в сельский продуктовый магазинчик и загрузилась там по полной. Так, с двумя огромными пакетами продуктов, Антонина пошла в дом Григория. Остановка там была такой, как и предсказывала Катя. В доме бардак, горы не мытой, покрывшейся плесенью посуды. Повсюду валяются бутылки. А из людей в доме только маленькая Люба. Девочка сидела прямо на полу, поджав под себя ноги, и пыталась смотреть старого образца телевизор с трещиной посередине экрана. Звука в телевизоре почти не было, вот девочка и сидела к нему близко-близко, пытаясь угадать реплики героев мультфильма. Девочка глянула на вошедшую Антонину Степановну и сжала плечики, не поздоровавшись. Обыкновенным правилам этикета девочку, видимо, никто не учил. -А мамка твоя с папкой где? - спросила Антонина девочку. -Не знаю, они еще вчера утром ушли, - прошептала девочка. -Вот ведь черти! А ты, наверное, голодная? Пошли, я тебя покормлю. Первый раз Антонина Степановна общалась с этой девочкой и поражалась, насколько ребёнок стеснительный и зажатый. Видно же, что очень голодная, а на еду не набрасывается. Старается есть аккуратно, хоть глазки и блестят от вида колбасы. Пока девочка ела, Антонина забила холодильник и, протерев шкафчик, сложила туда крупы и макароны. -А знаешь, что? - неожиданно заявила она Любе. - Ты уже не такая маленькая. Давай-ка мы с тобой этот дом в порядок приведем. Перемоем тут все, одежку твою постираем. Девочка кивнула и с радостью кинулась помогать женщине. Она мало что умела, но очень старалась. Гриша с Таей вернулись в дом ближе к вечеру. Они были уже не пьяны. Похоже где-то проспались, а похмелиться достать не получилось. Мужчина с женщиной вошли, удивленные чистотой в доме, а накрутившая себя к этому времени Антонина Степановна накинулась на них прямо возле дверей: -Явились, не запылились! Алкаши несчастные! Девчонку одну бросили на два дня и шляетесь. Ну ничего, завтра-то её у вас заберут. -Как это заберут? Кто заберёт? Тае было плохо с похмелья, но видно было, что она испугалась. -Кто-кто? Органы соответствующие заберут. Комиссия к вам завтра приедет. Люба-то твоя в школу не ходит. Оказывается, ей просто не в чем. Как выяснилась, у неё вся одежда либо грязная, либо рваная. Вот ты и доигралась! Жена Григория моргала глазами и руки у неё подрагивали то ли с похмелья, то ли от испуга. Антонина Степановна не хотела в этом разбираться. Ей было неприятно смотреть ни на эту женщину, ни на собственного сына, сильно опустившегося за последние годы. -Так, в общем, я сделала для вас все, что могла. В доме убралась, продукты купила. Завтра, когда к вам люди приедут самое главное - будьте трезвыми. И чтобы Люба в школу пошла. Слыхала Тая? Вещи как высохнут, погладь ей одежку, пусть идет в школу. Скажите, что болела она, или наврите что-нибудь. Негоже это, чтобы девчонка при живых родителях в учреждении жила. Сказав это, Антонина хотела уже уйти, но что-то её не отпускало. Вернувшись в комнату, она шепнула на ухо маленькой, тихой девочке: -Ты это, если что, прибегай ко мне. Мой дом знаешь. Слышала? Прибегай. Тоня ушла к себе домой и вроде бы все, что могла сделать, она сделала, а на душе было очень неспокойно. Не выходили из головы большие, вечно испуганные Любины глаза. Запала в женщине в душу эта маленькая девочка. И почему она раньше никогда не обращала на неё внимания, считая, что для этого у неё и своих внуков хватает? Родные внуки, они, конечно, роднее. Да только у них всё хорошо. И одёжка модная, и гаджеты современные. Бабушка давно им подарки не покупает, сразу деньгами отдаёт. Иначе ведь не угодишь. А вот Люба, наверное, и телефон в руках не держала. На следующий день Антонина Степановна сильно переживала. О том, что в дом сына приехали какие-то люди она узнала от соседки-сплетницы. Кузьминична - шустрая старушка и дома не сидит. Всё время снуёт по деревне. Она-то и сказала Тоне, что комиссия была, но Любу не забрали. Видимо, не нашли основания. В доме вроде чисто, продукты имеются. Родители хоть и плохо выглядят, но трезвые. Загудели Гриша с Таей в тот же день. Видать, на радостях. Так напоролись, что начался между ними скандал. На улице уже темнело, когда в дом Антонины Степановны взлетела Кузьминична и начала тарахтеть: -Ой Степановна, что делается, что делается! Твой-то Гришка со своей женой драку затеяли. Крики, грохот стоит, окно в избе выбили. Ой, зря у них девчонку не отобрали. "Люба" - ёкнуло в сердце Антонины. "Девочка и так боится собственной тени, а тут ещё такое!" Одеваясь на ходу, Тоня побежала в дом сына. Бегом бежала, запыхалась сильно. И было все там так, как сказала Кузьминична. Причем, буянила больше Тая и кидалась в Гришу всем, что под руку попадется. Тоня попыталась урезонить женщину, но у нее ничего не получилось. Да и не это ее сейчас волновало. Любы в доме не было. -Дочка твоя где? Где Люба? - спрашивала Антонина у невменяемой Таисии. Не получив ответа, кинулась искать девочку во дворе. Полураздетая Люба сидела в старом хлеву с обвалившейся крышей. На девочке была только тоненькая кофта и колготки. Обуви не было, как не было и головного убора. Девочка сидела на каком-то бревне, обхватив колени руками, и ее все трясло от холода. Даже зубы стучали. По этому стуку и нашла Антонина девочку в полной темноте развалившегося хлева. Она схватила Любу на руки, занесла в дом. -Ты зачем на мороз-то выскочила, раздетая?- выговаривала Антонина девочке. -Мне страшно! – шептала Люба. - Мама ругается и дерется. Не обращая внимания на словно взбесившуюся, пьяную Таю, Антонина Степановна собрала нехитрые вещи Любы, одела девочку и увела к себе. Кажется, Таисия этого даже не заметила. Ночью Тоня всплакнула, глядя, как спит худенькая Люба. Девочка вздрагивала во сне, дергалась всем телом, а иногда всхлипывала. "До чего ребенка довели" - сокрушала Антонина. Утром она проводила девочку в школу и строго-настрого наказала после уроков идти к ней, а не домой. -Пока твоя мамка не протрезвеет, у меня поживешь. Протрезвела Таисия нескоро. Каждый новый запой этой женщины и Гриши длился все дольше и дольше. Постепенно Люба перебралась к Антонине, которую называла бабушкой, навсегда. Сначала на это сильно ворчала Катя. -Мама, тебе вот это надо, под старость лет? Тебе бы отдыхать, а тут такая обуза. Ребенка надо кормить, обстирывать. Это всё сложно. -Да ничего тут сложного нет - махала руками Антонина Степановна. - Ты даже не представляешь, какая Люба хозяйственная. Она за всё хватается. Это её просто не учили ничему, а девочка очень любознательная и помощница отменная. Она даже закрутки делать научилась. Единственное, в чем ей помощь нужна, это с уроками. Много Люба упустила, но она очень умненькая. Катерина смотрела на мать и не узнавала. Антонина будто даже помолодела, столько радости приносила ей Люба. В редкие моменты просветления приходила Таисия. Каялась, плакала, звала Любу домой. Девочка идти не хотела, да и Антонина Степановна не отпускала, понимая, что моменты трезвости у Таи с Гришей ненадолго. Прошло три года. Люба ходила в четвертый класс, и её было не узнать. Опрятно одетая, красивая девочка перестала стесняться и вести себя, как робкий зайчонок. У нее появились подружки и часто приходили в просторный дом Антонины Степановны или звали Любу гулять. Люба гулять, конечно, ходила, но только в том случае, если бабушке не требовалась никакая помощь. Бабушка стала для этой девочки всем. Антонина никогда не забудет, как в очередной раз проснувшись посередине ночи Люба прибежала к ней в комнату со слезами, нырнула под одеяло и обняла крепко-крепко. -Бабушка, ты только не отдавай меня, ладно? Я очень хочу жить с тобой всегда-всегда. Та ночь, наверное, и стала поворотным моментом для Антонины. Тогда она и поняла, что эту девочку полюбила больше родных внуков. И пока она жива, всегда будет заботиться о ней. Чужой ребёнок стал роднее родной крови. А потом случилась беда. Опускаясь всё ниже и ниже, Гриша с Таисией промышляли мелким воровством. А тут решились подчистую обнести дом соседки, пока та была в городе. Гадать, кто это сделал, долго не пришлось. Да и украденное быстро нашлось у Гриши в доме. Не всё, а то, что продать не успели. Об этом Антонине Степановне сообщила сильно встревоженная Катерина, прибежавшая к маме ещё до обеда. -Слышишь, мам? За ними полиция приезжала. Забрали Гришку с Тайкой. За решётку посадили, как преступников. Сама, лично видела, как уазик с деревни выезжал. -О, Господи, - всплеснула руками Антонина. - Что же теперь будет? Любочка расстроится. Не так испугалась мать за родного сына Григория, зная, что рано или поздно такая жизнь тем и кончится, как за Любу. -Мама, очнись! Любу тоже забрали, прямо из школы. Повезли в какой-то спецприемник для детей. Там она будет находиться, пока не решится судьба ее матери. Если посадят, а Таю точно посадят, Любу определят в детдом. Антонина охнула, схватилась за сердце и тяжело опустилась на табурет, едва не промахнувшись. -Нет, только не это. Я не отдам Любочку в детдом. Я заберу её себе, возьму под опеку. -Да кто ж тебе отдаст-то, мама? Ты одинокая, пожилая женщина и даже не родственница. С тобой даже разговаривать не будут. Антонина расплакалась, а Катя смотрела на маму с жалостью. С появлением Любы в доме мама ожила, словно помолодела. Да и девчонку, правда, жаль. Хорошая это Люба, несмотря на непутевую мать. Помогает во всем, учится хорошо, старается девочка. -Мам, ты подожди реветь. Я пока к тебе бежала, многое передумала. Есть у меня одна мысль. Тебе, понятное дело, Любу под опеку не дадут. А вот нам с мужем вполне возможно. Мы вроде нормальные, не алкаши. Материальное положение позволяет. Почему нет? -Правда, Катя? - засияли мокрые от слёз глаза Антонины. - Ты сделаешь это для меня? Спасибо, дочка. -Да ты подожди радоваться. Я ещё со своим мужем на эту тему не говорила. Пойду уговаривать. Муж Кати, крепко стоящей на земле трудяга, был не против. Да и почему ему быть против, если жить-то Люба по-прежнему будет у Антонины Степановны? Таю с Гришей посадили. К тому времени Люба уже вернулась в дом бабушки, хоть и считалось, что она под опекой Катерины с мужем. Иногда Тоня брала Любу, и они ехали в колонию на свидание с Таисией. С каждым их визитом туда Тая выглядела все хуже и хуже. В тюрьме она заболела туберкулезом, и не прошло и года, как женщины не стала. А вот Григорий вернулся. Отсидел положенный срок и вернулся в деревню. Вернулся тихий, будто пришибленный, и пить бросил. Убедившись в том, что Гриша на самом деле больше капли в рот не берет его вновь взял на работу муж Катерины. Спустя полгода Гриша сошелся с одинокой женщиной, работавшей учительницей в школе. И, можно сказать, совсем взялся за ум, о чем так упрашивала его когда-то Антонина Степановна. Чувствуя свою вину перед Любой мужчина даже помогал ей материально. А потом у них с учительницей родился свой ребенок. Антонина не могла нарадоваться. Ее Любочка закончила одиннадцать классов на отлично и поступила в институт на бюджет. Как тут можно не гордиться? Немного захандрила она и правда и приболела, пока Люба училась в городе. Но девушка часто приезжала и строго-настрого приказала бабушке перестать болеть и дождаться окончания института. Тоня ждала, и болезнь, будто от приказа внучки, отступила. Люба отучилась и вернулась в родную деревню. Она закончила педагогический и устроилась работать в школу. А из города приезжал к ней симпатичный парень по имени Саша. Саша приедет увидеться с Любой и уезжает грустный. Антонина начала догадываться почему. -Люба, парень небось тебя замуж зовет, а ты отказываешь. Что, не лежит душа? -Лежит бабушка, ещё как лежит. И не отказываю я Саше. Условие у меня одно было. Здесь, в деревне, хочу остаться жить после свадьбы. -Да ты с ума сошла, - вскрикнула Антонина. - Разве ж городской парень на такое согласится? Ты это из-за меня что ли? Ты на меня не смотри. Если любишь, выходи замуж. -А я и выйду, бабушка. Саша давно на моё условие согласился. А грустил, потому что его родители против были. А сейчас даже они смирились. В общем, они дают деньги, и Саша покупает участок земли и скотину. Мы с ним займёмся фермерством. А тёть Катин муж обещал нам в этом помочь. И да, бабушка. Ты права, я не хочу тебя бросать. Я всегда буду рядом. Всегда. Автор: Ирина Ас.

Софа закивала, а он продолжил: - Вот я и подумал, что пора бы разойтись. Ведь не тяготеем друг к другу. - Усмехнулся. - Тяготимся семейной жизнью. Так? Дочь уже взрослая, чего ждать... Софья опять закивала. Миша не стал откладывать переезд, достал чемодан и пару сумок. Начал собирать свои вещи. Софа, глядя, как он запихивает одежду как попало, решила помочь. - Футболки к футболкам, джинсы и штаны сложи вместе, а костюмы... Боюсь, помнутся. Она погладит? Есть у нее утюг или отпариватель? Или лучше оставить их на вешалках. Аккуратно в машине перевезешь. Миша вздрогнул и замер. - У меня никого нет. – Чуть помедлив, сказал он. – И никогда не было. Мерзко изменять женщине, с которой провел половину жизни. Просто Софа... Устал я от этой разрухи. Софа кивнула и улыбнулась. Муж не хотел, чтобы жена знала о реальных мотивах его решения. С одной стороны, это было приятно. Когда курице собираются отрубить голову, потому что приехали гости и хотят полакомиться свежим мясом, то несушке об этом не сообщают. С другой стороны, хотелось бы знать правду, насколько бы болезненной она не была. Об измене мужа Софа узнала пять лет назад. Села в машину, хотела достать салфетки из бардачка, а нашла чужую женскую расческу с рыжими волосами. Предмет оказался там не случайно. Любовница подложила расческу с определенной целью. Софа тогда подумала, что женщина устала ждать, когда Миша уйдет от жены, вот и решила действовать. Иначе и не объяснить такую оплошность. Несмотря на испытанное разочарование, скандал устраивать не стала. Сделала вид, что ничего не заметила. Однако с того момента руки словно опустились. Хотя это она лукавила. Руки опустились тогда, когда муж сказал, что больше не хочет от нее детей. Им хватит и одной капризной дочки. Тогда она почувствовала себя никчемной. Полным ничтожеством. Для женщины нет хуже оскорбления. Софа целыми днями и ночами копалась в себе, пытаясь понять, где допустила ошибку. Что делала не так. Всю свою жизнь она ставила семью на первое место. На втором месте у нее была работа, а на третьем она сама. Но до себя обычно не доходили руки. На стрижке, маникюре, косметике и одежде она экономила. Лишнюю копейку тратила на семью. Трудилась Софья поваром в школьной столовой. Работу свою очень любила, несмотря на трудности, которые возникали. Когда только устроилась, коллектив встретил ее враждебно. Ясное дело почему. Женщина в первый же рабочий день задавала очень много вопросов. Больше всего ее волновало то почему не соблюдаются нормы и правила. Для чего экономят мясо, если все рассчитанно? Почему повара выносят продукты, не страшась быть пойманными на воровстве. - Ты только туда пришла, а уже в каждой бочке затычка. Вот как подставят тебя, так сразу все ответы на свои вопросы найдешь, - Ответил Миша на жалобы жены. - Глупости говоришь, - отмахивалась она, - кто станет специально травить детей, чтобы подставить меня. Это каким человеком надо быть? На работе Софа не боялась говорить прямо и открыто про то, что считала неприемлемым. Через многое пришлось пройти и многое пережить. Что же касалось воровства... То тут было сложнее, чем казалось на первой взгляд. По документам все продукты были строго рассчитаны. По факту - только мясо, которое каждый норовил украсть. Софа не раз обращалась к руководству, хотела чтобы прекратили воровать у детей. За это ее прозвали крысой. Готовую еду, которая оставалась, списывали. Но выкидывать было жалко. Что-то разбирали по домам. Дома у Софы начиналась вторая смена. Уборку, готовку, стирку, проверку домашнего задания у дочери никто не отменял. Хотя с последним было легче всего. Учителя помогали девочке. Софа была с ними в хороших отношениях. Домашними делами Софья занималась без особого энтузиазма. Миша же работал на заводе и в семье считалось, что он устает больше всех. Вечером приходя домой, он ужинал, включал телевизор и дремал. Софа к нему не лезла, не приставала. Давала отдохнуть. Выходные старались проводить на свежем воздухе. Ездили к родителям на дачу. Тут им повезло. Участки свекрови и родителей Софы были рядом. Со временем они решили их объединить и построить большой дом для совместного проживания. Миша и Софа в строительстве не участвовали. Не было свободного времени. Родители не обижались. Понимали их и с нетерпением ждали в гости. Особенно Нину. Единственную внучку обожали, баловали и многое ей прощали. Софа гадала, почему то, за что ее наказывали родители, прощалось и сходило с рук ее дочери. - Дети даны для того, чтобы их воспитывать. А внуки для того, чтобы их баловать, - смеялась мама и свекровь. - Вы ее разбалуете, а мне расхлебывать, - хмурясь, показательно обижалась Софа. Уход родителей из жизни Софа пережила вместе с мужем и дочерью. Отца подкосил инсульт, через год умерла и мать. У нее были проблемы с сердцем. Осталась только свекровь и старшая сестра Софы. Настя жила с мужем в другом городе на юге страны. В гости друг к другу приезжали редко. Старшая сестра погрязла в домашних делах. Оставалось только удивляться как она все успевает с тремя детьми и как еще не сошла с ума. Настя жила в большом доме с мужем, свекрами, двумя деверьями и их женами. У всех было по трое детей. Жизнь у сестры кипела и бурлила. - Да как не успевать? Я же не работаю. – Смеялась Настя. – Да и не одна я тут. Софа была не согласна. Уборка в доме, готовка, забота о детях, уход за участком в пятьдесят соток это самый настоящий труд. Тяжелый труд, который почему-то не считается работой. Погостив у сестры, Софа возвращалась домой с чувством, что она плохая хозяйка и мать. - Ты счастлива? – Тихо спрашивала ее Софа по телефону. – Не хочется все бросить и сбежать? - Мне дела в удовольствие. Я спокойно сидеть не могу. – Удивлялась Настя такому вопросу. – У самой руки тянутся. - Наверное, каждому свое, - как бы оправдывая себя, говорила Софа. У нее руки окончательно опустились после того, как она нашла ту расческу с рыжими волосами. Делать совсем ничего не хотелось. Все было в тягость. Софья перестала готовить интересные и необычные блюда, перестала гладить вещи, убиралась постольку поскольку. Ноги к полу не прилипают и ладно. И с нетерпением ждала выходных, чтобы уехать из города к свекрови на дачу. Там уже она охотно возилась с землей. Помогала, чем могла. Миша тоже не сидел в стороне. Косил триммером траву, копал грядки, занимался ремонтом, если требовалось. Когда не стало свекрови, Миша перестал приезжать на дачу. Софе было жалко выкидывать вещи, которые остались после смерти родителей и свекрови. Миша же не понимал этой привязанности. - Хлам же. – Говорил он. – А хламу место в мусорном баке. Хлам. А для родителей это была целая жизнь. Подумалось, что когда-то и ее вещи, посуда, мебель, разные картины и книги станут для кого-то хламом. Было в этом что-то удручающее. Теперь на дачу Софа приезжала одна. На такси. Ничего не сажала, кроме чеснока в конце сентября. Не было времени заниматься огородом. А вот за плодовыми деревьями чуть-чуть ухаживала. Белила деревья. Собирала плоды. Срезала сухие ветки. С мужем отношения становились все хуже и хуже. Хотя, наверное, нельзя было так сказать. Ссориться они не ссорились, не ругались и не спорили, но между ними словно появилась большая крепкая бетонная стена. Разбивать эту стену никто не хотел. Софья совсем запустила дом. Как только дочка поступила в университет и переехала в столицу, Софа настолько обленилась, что перестала готовить. Ей самой много было не надо. Днем она ела на работе, вечером пила чай с конфетками и булочками. По выходным делала простые салаты. Варила покупные пельмени. Для мужа делать совсем ничего не хотелось. Она знала, что он считает ее ленивой хозяйкой, но вслух он ни разу не сказал в ее сторону ничего плохого. Они жили как соседи в коммунальной квартире, сталкиваясь только на кухне. Каждый ночевал в своей комнате. Наверное, давно было пора закончить эти отношения. Но Софа раньше никогда не оставалась одна. С Мишей разошлись, как хорошие друзья. Каждый пошел своей дорогой. Однако Софа не знала, как ей жить дальше. За двадцать лет брака она привыкла, что Миша всегда был рядом. Он как тень, вроде бы присутствовал в ее жизни... Была иллюзия, что она вроде как и не одна. Единственная дочь, поступив в институт, переехала в другой город. К родителям приезжала на каникулах и то ненадолго. Все спешила обратно к свободе, развлечениям и друзьям. Софа ее понимала. Сама ведь когда-то была молодой и желала свободы. Жить без родительских нравоучений и поучений. Ломать собственные дрова и набивать свои шишки. Одно дело, когда мама, грозя пальцем говорит не трогать горячий чайник, об него легко можно обжечься. И совсем другое, когда подносишь руку и обжигаешься. Последнее запоминается на всю жизнь. Начинаешь понимать, почему мама хотела уберечь. Однако кто слушает родителей, когда гормоны бурлят и кажется, что знаешь все на свете. В разводе Софа считала виноватой не только мужа, но и себя. Надо думать, она совсем обленилась и все ей было в тягость. Вот муж и ушел к той, что его боготворит. За Мишу она была рада, но не от всего сердца. Любовница давно пыталась разрушить их семью. Как-то бедняжка, устав от обещаний Миши, не выдержала и позвонила. Решила все рассказать. Софа молча ее выслушала, а затем сказала, что та ошиблась номером. Наглость поразила. Чуть позже ради забавы перезвонила этой рыжей, сказав, что в телефоне ее мужа данный номер записан, как «Света, канализация». Намек сработал. Миша поссорился с любовницей и целый месяц ходил угрюмый, но выяснять отношения с женой не стал. Продолжал играть в свою игру, где он был в роли честного семьянина, который "ни-ни" и "никогда в мыслях даже не было". Но что теперь вспоминать? Отпуск у Софы длился два месяца. В июне она еще работала. Готовила для пришкольного лагеря. На кухне она старалась из-за всех сил, была внимательной и придирчивой. Приходя домой удивлялась, почему там в школе она старается сделать все максимально хорошо, а для себя и мужа даже отварить простые макароны ей тяжело. Неужели она действительно бытовая лентяйка? И если оно так, то муж правильно сделал, что сбежал. Недвижимость делить не пришлось. Софа жила в квартире родителей, которую те освободили для молодых. Однушку Миши, доставшуюся от матери, сдавали. И все же лето Софа захотела провести на природе. От участков муж отказался. Сказал, что ему эти хлопоты с землей не нужны. А делить что-то с женой, ниже его достоинства. Софа подозревала, что он чувствует вину из-за измен. Потому и решил ей оставить свою часть земли. Себе он забрал машину. Но Софа не расстроилась. Прав у нее все равно не было. А вредностью она никогда нее страдала, чтобы выяснять что дороже: земля или новый внедорожник из автосалона. Как поступить с дачей она пока не знала. Решила взвесить все «за» и «против». Хотя дом, построенный родителями, нельзя было назвать дачей. Там можно было жить зимой. К дому была проведена круглогодичная вода, газ и канализация. Но добраться до товарищества было целой проблемой. Электрички туда не ходили. Был автобус, который отвозил людей по расписанию. Софа, привыкшая ездить на машине вместе с мужем, примерно знала где ей выходить. Много раз проезжали мимо остановки. Однако муж заезжал в СНТ делая крюк, чтобы «не мучить» машину по плохим дорогам. От остановки пешком Софа последний раз ходила, когда была девчонкой. Все из памяти стерлось. Погруженная в свои мысли, она не сразу поняла, что идет не туда. Пошел дождь и женщина заторопилась. По-настоящему испугалась, когда услышала лай. Слезы сами покатились из глаз. Она побежала. Быть растерзанной бродячими собаками совершенно не хотелось. Собиралась уже позвонить бывшему мужу и краснея рассказать, что не знает, что ей делать и куда идти, но увидела машину. Софа замахала руками. Машина остановилась. - На вас кто-то напал? От кого бежите? - Так бродячие собаки... Напасть хотели. Наверное... Я их не видела. Софья, пытаясь восстановить дыхание и греша лишними подробностями, путаясь и тараторя, рассказала, что забрела далеко. Два проезда были между собой похожи. А вообще их четыре. Она забыла про ориентир в виде дуба. Муж раньше делал крюк через большую дорогу. На дачу заезжал со стороны поселка, где был проложен асфальт. Пешком никогда не ходили. Сейчас же она одна, потому что муж ее бросил. А сама она не помнит, как идти от остановки до дачи. Теперь хоть на улице ночуй... Вероятно водителю, который представился Владимиром, стало ее жаль. Софа мокрая, с тяжелыми сумками и покрасневшими от слез глазами, сейчас представляла жалкое зрелище. Она уселась на переднее сидение и сказала куда ей надо добраться. - Ух, негодяй и подлец. - Сказал Владимир, вбивая адрес в навигаторе. - Кто? – Не поняла Софа, шмыгая носом. - Как кто? Муж ваш. - Надо же, как мир тесен. Вы с ним знакомы? – Удивилась Софа. - Нет. - Так откуда знаете, что он негодяй и подлец? - Так выбросил вас непонятно где в дождь и был таков. Не понимаю таких мужчин. Тут ехать не так много. Мог и подвезти. -Нет, нет, - Софа густо покраснела. Вероятно, она на эмоциях не так все рассказала. – Он не бросал меня сейчас. Это случилось два месяца назад. - И вы так долго ищите дорогу? – Теперь удивился водитель. - Вы поняли, что я имела в виду, - почему-то рассердилась Софа. - Не злитесь, - рассмеялся Владимир, - сейчас быстро доедем. Однако забавно, что вы, как только услышали слово подлец, решили будто я знаком с вашим мужем. Видать действительно негодяй еще тот. До дачи ехали молча. Софе стало стыдно, что она проявила грубость. Ради приличия пригласила гостя на чай и предложила деньги. Владимир отказался от денег, но согласился выпить кофе. Трава на участке выросла по пояс, почему-то Софье было стыдно и из-за этого. Зачем-то стала оправдываться. Рассказывать про то, что времени не было. Что все руки не доходили. В этом году никак не получалось приехать. В доме было не лучше. Все покрылось пылью. Софья наспех протерла стол и стулья. Ополоснула чайник. Залила в него воду и поставила на газ. Владимир, кажется, не замечал никакой пыли и беспорядка. Ходил по дому и восхищался, как здесь все здорово и напоминает ему детство. Дождь почти закончился и мужчина выйдя из дома решил прогуляться по участку. Его совсем не смущала мокрая трава по пояс. Мужчина остановился у облепихи. - Знали ли вы, что облепиха двудомное растение? Софья пожала плечами и Владимир продолжил. - Она не будет плодоносить, если рядом не будет мальчика. Удивительные деревья. Взаимосвязаны друг с другом. Женскому дереву обязательно нужно мужское. Иначе не будет ягод. Все как в жизни. У хорошего мужа жена цветет, а если его нет... Или он подлец... - Владимир взял паузу, но предложение не закончил. Софья тяжело вздохнула. Слезы сами покатились из глаз. Только сейчас она поняла, как сильно устала. Владимир посмотрел на женщину и аккуратно приобнял за плечи. Софа не сопротивлялась. Она и припомнить не могла, когда в последний раз муж проявлял к ней нежность. Было приятно чувствовать заботу. - Не плачьте. У этой облепихи все будет хорошо. Сорную травку уберем и ей станет легче. Молодая, хорошая. Я уже пять лет хочу купить участок. Изучаю садоводство. Пока ничего не приглянулось. А у вас тут хорошо. Случайно не собираетесь продавать? - Думаю пока что, - осторожно ответила Софья. Продавать родительскую дачу было жалко. Много хороших эмоций было связано с этим местом. Дома Софья заварила чай. На скорую руку сделала омлет из яиц и молока, которые привезла с собой. Открыла горошек. Нарезала салат и сделала бутерброды. - Извините, что так скромно. С собой много не брала. Завтра сварю компот из сухофруктов. – Пообещала Софья, - можно еще сделать голубцы. Вы любите голубцы? Софью посетило странное вдохновение. Владимиру она была безумно благодарна за помощь. А еще за то, что не пришлось беспокоить бывшего мужа. Владимир ел с большим аппетитом. Он не спешил уходить и они еще долго разговаривали на разные темы. Беседа была легкой и непринужденной. Складывалось впечатление, что они знали друг друга всю жизнь. Когда пришла пора прощаться, Владимир оставил номер телефона на случай, если Софа решит продать участок. Но уехать не смог. Не заводилась машина. Он сказал, что закончился бензин и позвонил другу. - К сожалению, мой товарищ сможет подъехать только завтра, - сказал он, с надеждой посмотрев на женщину. Софа предложила ему остаться. Не заставит же она спать мужчину в машине, после того как он ей помог. Владимир с благодарностью принял предложение. Они еще долго сидели и разговаривали. Софа забыла о всех проблемах. Встретить интересного собеседника - большая редкость. А встретить человек, с которым забываешь про все трудности - немыслимая удача. Владимир трудился плотником в частной мастерской, своим делом горел. Рассказывал о разных тонкостях своей профессии понятным для женщины языком. - Если хотите, могу вам новый сарай сколотить - предложил он, - ваш старый уже совсем плох. А вот дом хороший, свежий. На совесть строили. Утром Софья проснулась рано. Чувствовала себя отдохнувшей и бодрой. Владимир уже давно встал и возился со своей машиной. Увидев Софу улыбнулся. - Не сочтете за наглость, если я немножко траву покошу? – Спросил он. – Руки чешутся, зудят. Очень хочется убрать сорняки. - Конечно. – Софа встрепенулась и радостно закивала. Все меньше забот, - триммер на чердаке. Увидите сразу. Там и коробка, в ней насадки и леска. Пока Владимир работал триммером, Софа решила сварить кашу. Крупа и молоко у нее были с собой. Затем принялась нарезать хлеб. Мысленно поблагодарила себя за то, что взяла с собой масло и сыр. Хотела еще сварить какао, да только не хватило молока. Конечно, если бы она знала, что у нее будут гости, то заранее бы подготовилась. На завтрак приготовила бы еще сырники или запеканку. Все приятнее, когда есть выбор. Ну ничего в следующий раз... Софа накрыла на стол и позвала Владимира завтракать. - Разобрались с триммером? – Спросила она. - Да чего там разбираться. Обычный бензиновый триммер, косит хорошо. Я вот, что хочу сказать... Каша у вас великолепная. Сто лет такую не ел и так хорошо не завтракал. И хлеб с маслом и сыром... Забытое сочетание. Я словно в детство попал. По утрам обычно только кофе пью. Теперь домой приеду, обязательно буду бутерброды себе делать. Софа покраснела и отмахнулась, мол ничего особенного. Однако похвала была приятна сердцу. Захотелось удивить мужчину чем-нибудь интересным, вкусным и полезным. В голове сразу появилось миллион идей. Женщина обвела глазами кухню. Деревянный стол надо бы покрыть лаком, занавески обновить, разобрать шкафчики. Кухонную утварь пересмотреть. Что-то в мусор, что-то еще годится для использования. Заказать новую подставку под ножи, старая уже не годится. Дела не пугали, напротив, появилось желание приложить свою руку и создать уют. А еще надо было подумать, что приготовить на обед. Не поедет же Владимир домой голодным. Может быть приготовить солянку? Или фаршированные перцы? А может лучше голубцы, как хотела вчера? В магазин бы попасть... Да идти далековато. - А ведь триммер бензиновый, - пронзительная мысль пронеслась в голове. – Масло было, чтобы разбавить. В прошлом году покупали, а вот бензин, где вы взяли? - Так слил. Тридцать лет на грузовой машине проработал. Это было не проблемой. - А у кого слили? – Шепотом спросила Софа, словно переживала о том, что их кто-то услышит. - К нам с вилами соседи разбираться не придут? Владимир рассмеялся. - Не бойтесь, у себя слил. Полный бак накануне заправил. У меня девяносто пятый. Софа не испугалась, но растерялась. Не знала, как реагировать. До Владимира не сразу дошло, что не так в его словах... - Простите, я не... Так у вас тут хорошо. Душевно. Я словно попал в детство. Отчий дом вспомнил. Нет никакого оправдания моему вранью. Извините, Софья. Простите, еще раз. Я все возмещу, если хотите. Софа не знала, что конкретно он хочет возместить, ее волновал другой вопрос. - Значит машина на ходу? И бензин у вас не закончился? - Да, как ласточка летает. Если хотите, я могу вас каждый день из города сюда возить и обратно. Мне так стыдно. Софа отмахнулась. - Вы лучше отвезите меня в магазин. Я хотела на обед сделать голубцы, но у меня нет ни фарша, ни капусты, ни риса. Сахара взяла совсем чуть-чуть, тяжело было бы все тащить. А компот их сухофруктов все-таки хотелось бы сварить сегодня. А еще надо бы творог купить, молоко и много чего еще. Сто лет сырники не делала. После завтрака мужчина помог Софье убрать со стола. Справились быстро. Садясь к мужчине в машину, женщина окинула взглядом участок. Первым делом Владимир решил убрать сорную траву возле облепих. - Еще много работы, - сказал он. – Пока так... что успел. Решил в первую очередь облепиху спасти. Вы вчера сильно разволновались. - Я никуда не тороплюсь. – Софа села в машину. – И вы, судя по вашему обману, тоже. А дел еще очень много. Появилось острое желание переделать все дела . Разобрать сарай, привести в порядок участок, пересмотреть старые вещи. Что-то выбросить, чему-то дать вторую жизнь. Вымыть дом, пересмотреть кухонную утварь. Разобраться на чердаке и много чего еще. А еще опробовать кучу рецептов. Владимир улыбнулся и завел машину. - Все успеем. Автор: Adler. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👍

Ну навозом тянет, это правда. Ну еще курами, они недавно тут ходили, уж очень любят её куры по снегу топтаться, ковыряют там что–то, выискивают, копают. Петух, Петька, их с насестов гонит, они высыпают на прогулку, что тебе ребятня из школы, и давай ковыряться… Ими пахнет, да. Но эти ароматы уже давно привычные. Даже для Виктора Степановича, человека доселе городского, к навозам неприученного, они стали обычными, даже незаметными. Чем же еще пахнет–то?! А Виктор всё топает, веником орудует и приговаривает: — Ой, пахнет! Пахнет чем, а? Ты, баб Тань, не чувствуешь? Да ну что ты! — мужчина смеется, качает головой. — Ох! Батюшки! Пироги! Пироги, наверное, горят! Ох, горе! Ох, несчастье! — Татьяна Игоревна, причитая, кинулась в избу, загрохотала там чем–то, застучала. Как всегда, к субботнему обеду, она пекла пироги. Непременно разные, чтобы дорогого гостя своего, постояльца почётного удивить. То с мясом, то с капустой, то с потрошками, то с риском да грибами, еще летом собранными. Но больше всего Витенька любил с рыбкой. Какие–то там у него детские воспоминания будто: то ли бабка его, то ли мама пекли, то ли вообще не пекли, а покупали… — этого Татьяна Игоревна не запомнила, но исправно бегала к знакомым рыбакам, свежей рыбешки у них покупала, не важно, лето на дворе или зима, и пекла с ней пирог, колдовала, приговаривала что–то. «Что ты там бормочешь всё, баб Тань? — хохотал рядом Витенька. — Приговор на любовь что ли делаешь?» Вот какой он шутник, Виктор–то Степанович, вот какой озорник, даром что почетный врач, вся деревня на него молится, здоровается каждый день. «Да какие там приговоры?! Что вы! — машет белой от муки рукой бабушка. — Разве вы на мне женитесь? Нет, я чтобы пирожки вышли вкусные, с ними ласково разговариваю просто. Ну, знаете, как с детишками. Вот вы смеетесь, а ведь тесто, оно добро любит, тепло рук. Однажды, — баба Таня откинула пальчиком прядку со лба. На том осталась белая мучная полосочка, очень уютная, домашняя. — Однажды я поставила тесто, думала творожник сварганить. Такой творог получился у меня, жирный, ладный, ну, думаю, надо испечь. Так вот, поставила тесто, накрыла полотенчиком, чтобы ему было попарнее, смотрю, соседка в гости идет. Сели, слушаю, а она всё про плохое — вот у нее муж пьет, вот дети не приезжают, совсем забыли, вот сноха удумала за границу переезжать, вот они все какие окаянные, такие–разэтакие. И скотину–то ей потравил кто–то, и забор–то сломался, и председатель ей не нравится, и мыши в погребе завелись, все зерно перетаскают… В общем, еле–еле я ее выпроводила, так надоела она со своим недовольством адовым. Проводила, дверь за ней закрыла, иду тесто–то проверять, а оно всё поникшее, пластом лежит, подниматься не хочет. А всё почему? Потому что плохое в избе было, ворчание это Нюркино, вот и не случилось тогда у меня пирогов. Детишек позвала, им так дала творога поесть, пусть косточки растут. То–то!» А сейчас что? Тесто хорошее, пирожки один к одному, все испеклось, не подгорело. — Нет, Виктор Степанович, не пироги это. Не ими пахнет, — втягивая носом воздух, тревожно сказала вошедшему в горницу доктору бабушка. — Да чем же тогда? — Ну вот пахнет, баб Тань! Ну ! Вот же! — Витька тоже втянул носом, подвигал смешно ноздрями. — Да что вы мне, как лошадь тут шевелите? — недовольно пробурчала женщина. — Мож мышь где преставилась? Однажды так было. Померла под досками мышь, мы мучались, искали, муж еле–еле обнаружил… Что, плохо пахнет? — понурившись, переспросила она. Татьяна Игоревна всегда очень боялась, что Витенька от нее съедет, что не понравится ему в ее избенке, и банька продувается, а половицы скрипят, и свет то и дело моргает, а печка, окаянная, дымит внутрь, вся в трещинах… Уйдет если Витя, то баба Таня совсем сникнет, сдаст, не за кем будет ухаживать, некому на стол подавать угощение. Родня вся, кто где: муж в могиле, сестры там же, рядышком, дети в городе, они люди важные, занятые, на заседаниях в костюмах сидят, разные вопросы решают, им не до матери. Внуки… Так те все в школе учатся, потом в лагере отдыхают. Их только в августе привозят, старушку порадовать. До августа еще очень далеко! Если съедет Витенька, грустно станет, одиноко… — Да пахнет, баб Тань. Ну разве ты не чувствуешь?! — опять за своё Виктор, а у самого глаза блестят, смеются. Баба Таня руками всплеснула, полезла к погребу, принюхалась, потом, ничего не понимая, стала хлопать дверцами шкафов. Так ничего и не обнаружив, пожала плечами. — Ладно, Виктор Степанович, ты садись, вон на столе уж накрыто, поешь. Ведь в ночное опять тебе сегодня? И что ты всё в больнице и в больнице! А отдыхать когда?! Иди, обедай, а я полы помою. Мож, от них чем несёт? — Да не надо, посиди ты со мной, поешь. Уж очень ты хлопотливая, баба Таня!. Ноги опять же болят у тебя, я слышал, ночью стонала. Сядь, я прошу! — Витя подошел к старушке, аккуратно взял ее за руку, повел к столу, усадил на стул, пододвинул тарелку, чая налил. — Ох, чем–то пахнет, чем–то пахнет… — запел он, садясь напротив и потирая руки. — Так что с ногами? — Болят… — покачала головой Татьяна Игоревна. — Я уж и то, и это пробовала. И мази, и настойки мне Ариша приносила. А всё равно на погоду так ноют, сил нет. Прям выкручивает всё, сжимает… Только ты не подумай, что я немощная теперь! Ты не пойми так, ладно? Я всё могу! Вот сейчас пообедаем, я полы–то вымою, я лаванды найду или вон, мятки потру, сразу запах твой и пройдет. Я всё могу! — Да можешь, конечно, можешь! Ну что ты, баба Таня! Просто я тебе лекарств выпишу, будешь принимать. И нагрузки надо сбавить. Я сколько раз говорил, чтобы воду не таскала, а? Раз двести! А ты? Сама… Сама… Не дело. Виктор Степанович подлил старушке еще заварки, крутанул затворочку у носика самовара, пустил в чашку кипяток. — Спасибо, милый. Да я привыкла всё сама. Мы тут все такие, женщины–то. Всю войну без мужчин, потом их и вернулось мало, а кто вернулся, те покалеченные, вот мы и за них вступили на работу. Я ведь, Виктор Степанович, трактором управляла! Да–да! Было. Помню, первый раз села, страшно! Он огромный, земля где–то там, далеко, а я росточком маленькая, ручки на руль положила, всё боялась, что не смогу его крутануть. Смогла. Много чего смогла, но к старости выходит сила, остаются только одни хвори. Вот оно как… — А эти упаднические настроения я чтобы больше не слышал! Да ты у нас, Татьяна Игоревна, моложе всех, красивей всех, поняла? — постучал по столу пальцем Виктор. Татьяна Игоревна улыбнулась, собрались веселыми лучиками морщинки у ее выцветших, светло–голубых глаз. Бледные губы растянулись, приподняв яблочками бледные щеки. — А всё же, баб Тань, пахнет. Ох, пахнет… Пообедав, баба Таня прогнала Витьку в его комнату, чтоб не мешал, хотя он сопротивлялся, приставал, но хозяйка не сдалась, затолкала его в спаленку, велела отдыхать перед ночным дежурством. А сама, повязав фартук, набрала в ведро теплой, подогретой на печке воды, стала мыть полы. Швабру она не признавала, мыла по–старинке, сильно наклонившись вперед и волохая по облупившимся доскам тряпкой. От той шел пар, наполнял горницу запах мяты. Баба Таня все же заварила ее, чтобы в комнатах хорошо пахло... Решив немного отдохнуть, женщина выпрямилась, посмотрела на фотографию мужа, прикрепленную к стенке металлической кнопкой. Муж у Тани красивый был, большой, она рядом с ним девчонкой всегда казалась. Когда еще только женихались, бывало, если захочет он ее поцеловать, так в три погибели согнется, чтобы до щеки дотянуться. А усы он когда себе отрастил, так те щекотались, Таня смеялась, всю романтику ее смех звонкий прогонял. «Да ну чего ты опять? — обиженно выпрямлялся Коля. — Чего?» «Сбрей ты уже эти водоросли проклятые! — еще громче хохотала Таня, почесывая щеки. — Ну не могу, очень они у тебя щекотушные!» Так и говорила «щекотушные»… Сбрил. Она бы те усы хранила, у сердца бы в мешочке носила, если бы знала, что расстаться придется… Муж Николай вернулся с войны весь порубленный, следов от ран на его теле было больше, чем на Тане веснушек. «Идет! — услышала Татьяна крик соседки. — Таня! Твой идет! Радость какая! Радость, Танюша!» Кинулись по дороге вниз, к станции, бежали, ноги в юбках путаются, вся деревня, кто был свободен, кинулась его встречать. Таня бежала, ничего не видела, слезы мешали, упала, коленки разбила, но даже не заметила, потом только поняла, что болят. В мужа со всего маху врезалась, обняла, от рыданий вздрагивает, а он с высоты своего огромного роста ей: «Гражданочка, вы осторожнее, а то все село затопите!» А потом подхватил на руки и давай кружить… Родили деток, вырастили, выпустили в большой мир, в город проводили, а через два года, как они уехали, Николай скончался. Таня одна уж детей встречала на каникулы, слушала, как там в институте, гордилась своими птенцами. Птенцы оперились, приезжали потом к матери на машинах, помогали по хозяйству, а теперь сами обросли детьми, заботами, хозяйством, некогда им... Хорошо, что Виктор Степанович согласился у нее жить, с ним веселее! Баба Таня моргнула, вспомнила, что полы–то еще не домыты, закряхтела. Выскочил из своей комнаты Виктор, поскользнулся на мокром, замахал руками, ногами как будто танец какой отплясывает, ухватился за стену. — Ух, баба Таня! Ну сейчас бы наделали мы дел! — хохотнул он, выскочил в одних трусах на крыльцо, и кааак прыгнет в сугроб, который сам вчера собрал, расчищая дорожки. — Ох, батюшки! Да чего ж это с тобой делается–то?! — в ужасе следила из окошка за жильцом Татьяна Игоревна. — Ох, простудит же себе всё! Виктор Степанович! Виктор, что ж такое! Она кинулась на крылечко, а Витя всё нырял и барахтался в снегу. На него из своей будки брехала Ангарка, куры переполошились от шума, захлопали крыльями, петух, высунув голову с большим красным гребешком, одним глазом следил за сумасшедшим мужчиной. — Баба Таааааня! — крутясь на месте, закричал Виктор, запрокинул голову. Вместе с ним кружилось небо, выскочивший слишком рано белый месяц, облака и сад Татьяны Игоревны вместе с сараем и покосившейся, осевшей на один бок банькой. Кружилось всё, и баба Таня тоже, мелькало ее встревоженное, бледное личико, цветастая юбка, серенькая кофточка с пуговками. — Баба Таня! Она сказала «Да»! Слышите? Она сказала «Да»!!! — Кто сказал? Что стряслось–то?! — прикрыла губы ладонью старушка, зябко передернула плечиками. Никак двинулся рассудком её жилец?.. Что же теперь будет–то?.. — Она! Маша! Я разговаривал с ней по телефону, она сказала, что скоро приедет! Она не хотела, боялась, а теперь приедет! Баба Таня, а чем пахнет? Да свадьбой пахнет, родимая ты моя! Праздником, счастьем, весной пахнет! — Он подхватил бабулю и закружил, легко–легко, как пушинку. Она охала, стучала по его плечам, просила поставить ее на место, но Витенька не слушал. — Теперь мы вместе будем с ней, рядом, как и нужно, как положено, если любишь! Виктор наконец остановился, опустил бабу Таню на ступеньки крыльца, и увидел, что она плачет. — Да что же вы плачете, милая вы моя?! — опешил доктор. — Ничего. Ничего, это я от счастья. Мы всегда плачем, знаешь ли — что горе, что счастье, а мы плачем. Такая она, бабья доля! Витенька, — она впервые назвала его так, по–домашнему, грустно опустила плечики. — А что же теперь, ты от меня съедешь? Не станете со мной жить? — У нас будет свой дом. Но во–первых, его еще не построили, а во–вторых, ну куда я от ваших пирогов, Татьяна Игоревна?! Я без них просто погибну! Виктор Степанович вздохнул, пошел одеваться, скоро ему идти на дежурство… Проводив доктора до калитки и вернувшись домой, Татьяна Игоревна села за стол, улыбнулась фотокарточке мужа. — Ну вот, Коленька, свадьба у нас будет в доме. А как же! А что ты удивляешься? Да, у нас! Ведь Витенька здесь жил, тут и молодых встречать. Хорошо, же, правда? Николай как будто кивнул, подмигнул своей Танюше, улыбнулся. Хорошо, когда свадьба, когда праздник и весна. Хорошо, когда рядом те, кому хочется испечь пирог, кого хочется обнять и благословить на счастье. Хорошо Татьяне Игоревне, у нее в доме живет счастливый Виктор Степанович, жених и доктор. А значит и она в его счастье согреется… Автор: Зюзинские истории. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 🌟 И ожидайте новый рассказ совсем скоро 👀

Но каждый раз, когда она приезжала, привозила Диме кучу подарков, и когда не разговаривала с его папой, все время проводила с ним – читала ему книжки, играла в настольные игры, учила рисовать Микки-Мауса, который у Димы никак не получался. Из этого всего можно было понять, что она его любит, поэтому Дима удивился, когда тётенька из опеки сказала, что никто из родственников не сможет его забрать к себе. Полгода он провел в детском доме, и каждый день ждал – вот сейчас приедет тетя Зоя и заберёт его к себе. И она приехала. Мамы у Димы не было. Когда он был совсем маленький, папа говорил, что та уехала далеко-далеко. Сейчас Дима уже понимал, что это значит – далеко-далеко. Это значит, что мама умерла. Как и папа. Папу сбила машина. Недалеко сбила, у самого дома. Папа побежал в магазин за молоком, потому что Дима пролил последнее, а утром он завтракал только шоколадными шариками с молоком, и больше ничем. Было темно и сколько, и папа просто упал. А машина просто очень быстро ехала. Дима ждал его долго, прижимаясь мокрыми щеками к холодному окну и вглядываясь в вечернюю мглу. Он смотрел на часы и пытался понять, когда папа должен вернуться. По его расчетам, время уже давно вышло, даже если в магазине была очередь. Даже если у продавщицы закончилась сдача. Даже если папа встретил соседку тетю Любу, которая громко смеялась над его несмешными шутками. Когда в дверь позвонили, он так обрадовался – решил, что папа, наконец, вернулся. Но это был не папа. Это была та самая соседка, тетя Люба. У нее на щеках были черные разводы, как будто она рисовала гуашью, а потом трогала свое лицо. Глаза у нее были красные. Она сказала, что сегодня Дима переночует у нее. Когда Дима спросил, где папа, она сказала, что ему срочно пришлось поехать на работу. Это было странно, потому что папа у Димы был пианистом и никак не мог работать по ночам. Тетя Люба соврала ему. Она просто не смогла сказать, что папа умер. Об этом ему сказала чужая женщина из опеки, которая забрала его на другой день. - Не могла приехать раньше, – оправдывалась тетя Зоя. – Ты не сердись на меня, ладно? Дима только пожал плечами. На что ему было сердиться? Он столько историй наслушался за эти полгода, что прочно усвоил – даже самые близкие люди могут оказаться хуже врагов. И то, что она вообще его забрала, это уже хорошо. Раньше Дима никогда не ездил на поезде, и случись это в любое другое время, он бы обрадовался такому приключению, но сейчас ему было почти все равно. Усевшись у окошка, он смотрел на дома и деревья, которые то медленно, то быстрее проплывали мимо, и думал о том, что больше никогда не увидит родной город. Тетя так и сказала: ненавижу этот город, я всегда знала, что он его погубит. Вряд ли после таких слов она захочет сюда приехать. На вокзале их встретил муж тети Зои – невысокий, коренастый мужчина по имени Василий. - Можешь называться меня дядя Вася, – сказал он, протянув ему руку. Диме это понравилось – ему еще никто не подавал руку как взрослому. Ладонь у дяди оказалась шершавая и твердая, совсем не такая, как у папы. Папа был пианистом, и руки у него были красивые и гладкие. То, что дядя Вася ему не рад, стало понятно достаточно скоро. Первые дни веселым зычным голосом дядя Вася спрашивал, не хочет ли Дима поехать на рыбалку или, может, на хоккей, и Дима, хоть и чувствовал себя неловко, все же говорил "нет": его никогда не интересовал спорт, да и убивать любых животных, даже если это рыба, он тоже не хотел. Тетя говорила дяде, чтобы тот оставил мальчика в покое, и шла читать ему книжки. Вот книжки Дима любил, он и сам уже умел читать, но все же было приятнее слушать, когда ему читает тетя. А дядя говорил, что книжки – это бабское развлечение, а настоящий мужик должен играть в футбол или хоккей. С ней Диме было хорошо. У него не было мамы, и он всегда немного завидовал другим детям, хотя с папой ему никогда не бывало грустно. А тетя оказалась такой же веселой, как и папа – тоже любила музыку и книги, и тоже много шутила и смеялась. Она работала из дома и всегда находила на Диму время: вместе они ходили в парк и в магазин, вместе готовили ужин для дяди Васи, который работал водителем скорой помощи и возвращался с работы уставший и голодный. Как-то в магазине к ним подошла высокая женщина с рыжими волосами и спросила: - Ой, Зойка, ты, что ли? Сто лет не виделись, правда? А это кто, твой, что ли? Мне казалось, что у тебя нет детей... Дима замер, испугавшись, что сейчас тетя скажет – а это и не мой. Но она прижала его к себе и ответила: - Мой, чей же еще. Внутри у Димы стало тепло, словно чаю горячего с малиновым вареньем выпил. Осенью Дима пошел в школу, и ему там понравилось – учиться было интересно, хотя на чтении скучновато: кроме него, только Настя умела хорошо читать, и им приходилось ждать, пока остальные изучали буквы. Может, из-за этого они и подружились – учительница давала им одну на двоих книгу, чтобы они не сидели без дела. Хотя их и дразнили женихом и невестой, Диме нравилось с ней дружить. Настя была веселая, много всего знала и не говорила манерным голосом, как другие девчонки. К зиме они уже были неразлучны, и она часто приходила к ним в гости, и дядя, словно его одноклассники, насмешливо называла ее «наша невеста». А на сам Новый год они поссорились. Все случилось из-за Риты Ивановой. В классе ее не любили, потому что Рита все время ковырялась в носу и ходила в грязных, словно бы с чужого плеча блузках. И накануне праздников дядя Вася рассказал, что ее отец попал в реанимацию – он сам его вез на скорой. - Пить меньше надо, – сказала дядя Вася, и Дима не понял, почему он это сказал. Но зато понял, что Рите сейчас очень плохо. Потому что он-то знал, что такое потерять папу. Поэтому когда учительница разбила их на пары для танца снежинок и зайчиков, он сам вызвался встать в пару с Ритой, потому что девочек в классе было на одну больше, а с ней в пару никто не хотел вставать. Учительница обрадовалась и сказала, что Настя будет танцевать с ней. А Настя подкараулила его после уроков и сказала, что он предатель. И больше она с ним не разговаривала. Правда, с Ритой он тоже дружить не стал – она была ужасно глупой, и говорить с ней было не о чем. Зато подружился с мальчишками – на двадцать третье февраля учительница пригласила его дядю в класс, и тот рассказал, как спас в армии двух сослуживцев. После этого Дима стал героем на целую неделю, все хотели с ним дружить, только Настя нос задирала, когда проходила мимо. Дядя Вася сказал, что Димка стал настоящим мужиком, раз у него есть теперь друзья, и повез их в лазертаг, где самому Диме не очень понравилось, но мальчишки все были в восторге. А на день рождения дядя Вася купил ему гитару. И хотя Дима хотел быть пианистом, как папа, гитара – это тоже хорошо. Жизнь понемногу налаживалась, и он все реже и реже вспоминал отца, и чувствовал себя из-за этого виноватым. А летом дядя взял отпуск, и они все вместе поехали в деревню, к его родственникам. Там он снова принялся зазывать Диму на рыбалку, и он бы отказался, но случайно услышал, как сосед спросил у дяди Васи что-то, а тот ответил: - Да я же всегда сына хотел, и раз уж так вышло... И внутри у Димы снова стало тепло, и немного стыдно, потому что если он для дяди Васи станет сыном, то папа на него наверняка обидится, если все же смотрит на него с небес, как ему говорит тетя. Утром они встали рано, еще до восхода солнца, взяли удочки и пошли. Дима соскучился еще по дороге. А когда они пришли и сели на берегу, стало еще скучнее – за два часа лишь один раз у него клюнуло, но и то он не смог вытащить рыбу, и дядя расстроено цокнул языком. Дима, и правда, пытался притвориться, что ему интересно, но это был самое скучное утро в его жизни, поэтому на следующий день он отказался от рыбалки. А дядя вернулся с полным ведром рыбы и сказал, что зря Дима отказался – такой классный клев сегодня был! А Дима посмотрел на рыбины, у которых еще трепетали хвосты, и вдруг разревелся. - Нюня, – недовольно сплюнул дядя, отвернулся и ушел. За лето все подросли, не только Дима. Настя все так же его игнорировала, но Диме было все равно. Некоторым мальчишкам теперь разрешили ходить домой в одиночку, не дожидаясь родителей, и он надеялся, что тетя тоже перестанет за ним приходить, но она сказала, что он еще слишком мал. Они даже поругались из-за этого с дядей – тот завил, что нечего с ним нянчиться, надо мужика растить, а не бабу, а тетя ответила, что от школы до дома три дороги нужно перейти и выразительно посмотрела на дядю. Вслух о том, как погиб его отец, в доме никогда не говорили, но и так было все ясно. Приходилось ждать тетю, словно он первоклассник какой-то. Правда, за многими еще приходили мамы, в том числе и за Настей. Однажды он увидел, как вместе с мамой Насти пришла та самая неприятная женщина, которая допрашивала у тети в магазине, чей он сын. Дима не хотел подслушивать, это нечаянно вышло – просто он сидел за углом, а они подумали, что Дима ушел уже, наверное. Та женщина сказала: - Это же приемыш Зойки Фроловой, да? Тот мальчик с испуганными глазами. - Ну да, ее вроде бы. А разве он приемный? - Конечно! Я ее в магазине встретила, а она мне наврала, что это ее. А потом мама мне сказала, что это Сашкин сын, ее младшего брата, помнишь его, классом младше учился? Не знаю, то ли он в тюрьму сел, то ли бросил его. Вот, взяла на воспитание. Ну а что ей еще делать? Тут она придвинулась к маме Насти и быстро что-то заговорила, на этот раз так тихо, что Дима все же не услышал. Но слушать ему и не хотелось – руки сами собой сжались в кулаки, хотелось броситься на эту ужасную женщину! И он бы это сделал, если бы в тот момент в школу не вбежала тетя, растерянно озираясь по сторонам. Дима схватил портфель и бросился ей навстречу. Долго гадать, что сказала та неприятная женщина, ему не пришлось, потому что на следующий день Настя разнесла всему классу, что его дядя и тетя не могут иметь детей, поэтому и взяли на воспитание этого глупого Диму. Что они его не любят, просто родственник лучше, чем уж совсем чужой ребенок, и что дядя сначала был против, это тетя его уговорила. Дима ей сразу поверил. Теперь все встало на свои места: вот почему дядя был так не рад его приезду! Он ведь тогда сказал, что всегда хотел сына, а Дима, дурак, просто не так его понял! Не считал он его своим сыном, смирился, что другого у него не будет, вот и все! С того дня Дима стал специально грубить дяде. Тетя спрашивала его, какая муха его укусила, но Дима только молча дулся. Однажды, когда дядя велел ему вынести мусор, Дима огрызнулся: - Тебе надо, ты и выноси! - Не хами! – крикнул дядя. – Я то в угол у меня сейчас пойдешь! - Своих детей рожай и воспитывай! – зло выкрикнул Дима. Удар был резкий, так что у Димы мотнулась голова. Боли он не почувствовал, но с удивлением увидел, как по белой ткани футболки расплываются алые капли. Из кухни выскочила тетя. - Что здесь происходит? – каким-то тонким голосом спросила она. Дима думал, что дядя сейчас примется его обвинять, рассказывать тете, что Дима сам виноват. Но дядя только растерянно смотрел на свои руки, словно не мог узнать их. Тетя подбежала к нему, прижала к себе, и Дима хотел сказать – не надо, я же замараю платье, а оно такое красивое... Но слова застряли в горле, а вместо них послышались предательские всхлипы. - Пошел вон, – услышал он голос тети. – Я подаю на развод, хватит! Приемных детей он не хочет, племянника родного он не хочет! Я что, виновата, что не могу иметь детей? Вот иди и рожай своих, где хочешь, а нас оставь в покое! Дядя не произнес ни звука. Дима только услышал его тяжелые удаляющиеся шаги, а потом звук замка входной двери. Он и правда ушел, словно только и ждал, чтобы его выгнали. Дима думал, что теперь все будет хорошо. Что без дяди они будут жить спокойно. Но Дима ошибся. Потому что тетя постоянно плакала. Стоило ему войти в комнату, та поспешно вытирала глаза, но он-то видел, что она плакала. Да и самому ему было невесело. Так прошло две недели, которые показались Диме вечными. Время тянулось даже дольше, чем тогда в детском доме. В школе он хотел поскорее прийти домой, чтобы убедиться, что тетя больше не грустная и стала прежней: доброй и веселой, с лукавыми ямочками на щеках. Но когда он приходил домой, тетя была грустная, с потерянным взглядом и бесцветным голосом. И тогда Дима хотел поскорее в школу, чтобы не видеть тетино грустное лицо, от которого он чувствовал себя виноватым, ведь это из-за него все случилось. Лучше бы тетя Зоя его оставила там, в детском доме, от него только одни сплошные проблемы! Было еще кое-что, из-за чего настроение Димы с каждым днем становилось все хуже и хуже. Он скучал по дяде. Не хватало его шумных разговоров и громкого смеха, их с тетей шуток и общего просмотра телевизора по вечерам. Дима все время прислушивался к звукам в подъезде, все ждал, что вот сегодня дядя вернется, но он не приходил. Дима даже попытался намекнуть тете, что нужно позвонить дяде и позвать назад, но тетя только грустно потрепала его по макушке и сказала: - Все будет хорошо, малыш. Мы и вдвоем справимся. В тот день в город словно вернулось лето – с утра светило яркое солнце, небо беззаботно синело над головой, даже пожелтевшие листья словно бы приклеились обратно к веткам и слегка позеленели. И Дима решил прогулять школу – подождал, пока тетя уйдет, попросил одноклассника сказать учительнице, что у него заболел живот, поэтому он ушел домой, а сам пошел гулять. Не разбирая, куда идет, Дима направился сначала в один двор, потом в другой, все больше и больше отдаляясь от дома. Он покачался на качелях, погонял мяч с детсадовцами, но это ему быстро наскучило. На другой новенькой детской площадке он нашел необычные качели в виде корзины, и с удовольствием развалился в ней. Кругом бегали дошкольники, на скамейке сидела женщина с книжкой, и Дима принялся угадывать, какой из малышей ее. И тут к нему подбежала девочка в розовом платье, очень похожая на Настю. - Тебе тут нельзя качаться! Ты чужой, не наш! – сказала она противным голосом. - Вот еще! – фыркнул Дима. – Где хочу, там и качаюсь! Девочка принялась толкать его, так что через пару минут пришлось сдаться – не драться же с девчонкой! Он пошел на горку, но та увязалась за ним. - Тебе нельзя здесь кататься, ты чужой! – продолжала наседать она. Стараясь её игнорировать, Дима забрался на высокую лестницу, бросив рюкзак внизу. И тут противная девчонка открыла его рюкзак и принялась там копаться. - А ну, прекрати! – закричал Дима. Как он сорвался с лестницы, Дима так и не понял. Сначала он ничего не почувствовал. Просто услышал такой звук, будто большая ветка сломалась, и даже хотел встать, но не получилось. Женщина с лавочки бросилась к нему, девочка в розовом платье закричала. Дима поднял глаза на чужое взрослое лицо, и в этот момент ногу обожгло, словно миллион царапин залили йодом. - Не шевелись! – сказала женщина, придерживая его за плечи. – И не смотри на ногу, не смотри! Она была страшно бледная, эта женщина. - Я сейчас скорую вызову, – лепетала она. – Тебе нужна скорая, сейчас. Или лучше маме твоей позвонить? Мама твоя где, рядом? У тебя телефон есть? Вокруг уже собралась толпа, состоящая, в основном из детей. Дима судорожно втянул воздух и хрипло сказал: - Позвоните лучше папе... Он у меня на скорой работает... Дядя Вася приехал быстро, быстрее, чем скорая помощь, которую все же кто-то вызвал. Он растолкал сгрудившихся кругом детей, обшарил Диму взглядом и остановился на ноге, на которую Дима так и не посмотрел – не потому, что послушал незнакомую женщину, а потому, что просто не мог пошевелиться: стоило ему двинуться, и от боли становилось нечем дышать. - Маленький мой... Больно? Потерпи, я сейчас, потерпи... Женщина, которая все это время держала его за руку, заговорила: - Вы отец? Ну, наконец-то! Я так испугалась, ужас какой-то! Вон, скорая подъезжает – я хотела вызвать, но он говорит, что лучше папу... Диму обожгло горячим, и он зажмурился: сейчас дядя скажет, что никакой он не папа, и зачем только Дима такое сказал! И тут грубая дядина рука сжала его ладонь, а сам дядя произнес: - Спасибо, все нормально, это я вызвал – сам на скорой работаю, попросил, чтобы быстрее, – и потом добавил, обращаясь уже к Диме. – Ну, ты как? Медленно выпустив воздух, Дима поднял на него глаза и чуть слышно сказал: - Нормально. Уже потом, когда ему сделали операцию (оказалось, что перелом сложный, и без операции никак не обойтись), и он лежал в палате вместе с еще двумя мальчиками, а тетя сидела рядом на стуле и все время промокала глаза бумажной салфеткой, дядя, который неуверенно стоял в дверях, спросил: - Ты, может, хочешь чего? Чего тебе принести? Книжку, может, купить? Я, правда, в них ничего не понимаю, но если ты скажешь какую, я куплю. Дима посмотрел на тетю, потом на свою загипсованную ногу, и тихо сказал: - Я хочу, чтобы ты вернулся домой. Дядя испуганно и часто заморгал, а тетя уткнулась лицом в ладони и громко захлюпала носом. - Да, конечно, Димка, я... Дядя мотнул головой, а Дима выразительно показал ему глазами на тетю. Тот сразу понял – подошел к ней, опустился на колени и обнял. - Ну, будет тебе, – пробасил он. – Ребенок на поправку идет, все хорошо же. И другой рукой похлопал Димку по плечу. А Димка зажмурился, чтобы никто не заметил его мокрых глаз, и решил – как только нога заживет, поедет с дядей на рыбалку. Может, это не такое уж и скучное занятие... Автор: Здравствуй, грусть! Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Когда он приезжал к родителям, мама всегда кормила сына так, как будто тот вернулся из голодного края. Размер и количество порций варьировалось в зависимости от того, насколько осунувшимся показался Саня Ирине. Так она выражала ему свою любовь. Ну а как ещё–то? Саша давно живет отдельно, денег не берет, всё сам… «Ворочает» делами и деньгами, отцу иногда даже предлагает помочь, но тот отнекивается. Негоже, говорит, у ребенка брать. Сашка, здоровенный, крепкий детина, смеется. Он уже давно не ребенок. Но всё равно, хоть пусть поест вкусно, домашнее, мамино! — Да я не против, сынок. Тебе супчик не понравился? Пересолила? А я говорила отцу, чтоб такую соль не брал, ядреная соль–то, слышишь, Николай?! Коля! — крикнула она. Из комнаты что–то буркнул Николай. Он только задремал, теперь вздрогнул, уронил очки на ковер. — Ты не против, но… — не отставал парень. — Скажи, как есть, ну чего всё вокруг да около–то ходить?! — Ну… Юля — девушка непростая, очень уж запросы у неё, мне кажется, большие, не по достатку. Я ещё по школе помню, как её родители всё самое дорогое покупали, баловали её. У всех девочек платья простенькие, скромные, а у неё — как на бал. И на выпускной это же они настояли, что нужен только лимузин вам, что иначе это не выпускной, а деревенские посиделки. Честно говоря, я их, Юлиных родителей, как–то недолюбливаю. Одна пыль в глаза, честное слово. Ну и… Если уж ты хочешь правду: раньше–то она на тебя внимания не обращала, на нас с твоим отцом свысока эти Давыдовы смотрели, особенно Юлина мама. Неприятно мне было! Так и доучились вы порознь, а теперь вдруг воспылала Юлия к тебе любовью? Не верю, Сашка, не бывает так! Ирина Сергеевна замолчала на миг, как бы раздумывая, продолжать или нет, потом решительно кивнула, налила сыну компот, положила в стакан пару кусочков вареной кураги, как он любит, поставила на стол, села напротив и продолжила: — Надежная ли она? Будет ведь из тебя жилы тянуть, а ты только на ноги встал, дело пошло… Потянешь ли семью? Саш, может подумаешь ещё? Ну а там как знаешь… Ирина всегда так говорила в конце: «Как знаешь!», мол, меня в этом доме ни в грош не ставят, моё мнение не ценят, так и ладно, живите, как хотите. «Манипуляторша!» — ревел Николай и всё равно делал, как говорила Ирина. А Санька, упрямый, на такие вздохи не покупался. Парень нахмурился, «набычился», как любил говорить отец, засопел, исподлобья поглядел на мать. — Да как ты можешь так, мама?! Я уже давно вырос, а ты всё в меня не веришь? Скажи прямо! — Что ты, Сашенька! Что ты! — Ирина Сергеевна вскочила, стала суетливо передвигать на плите кастрюльки и сковородочки, включила зачем–то воду, выключила, опять села. Ну как она скажет сыну, что на самом деле думает, будто он не семи пядей во лбу, нет в нем мудрости. Самомнение–то у современной молодежи до небес! На работе его уважают, дифирамбы поют, Саша на крыльях летает, а тут мать ему выдаст, что не по его зубам эта Юля, из другой оперы девушка, хищница, акула… Нет. — Быстро всё как–то, странно. Но если решили с Юлией всё же сойтись, то я и отец против не будем. Это твоя жизнь, будущее, счастье твое. Если сердце к ней тянется, то и ладно… А хочешь пряников? Я такие вчера пряники купила, не оторвешься! Сейчас принесу! Сейчас, сынок! Вот! Ирина пошуршала пакетиками, положила на тарелку перед Сашкой круглые, сверху в белой потрескавшейся глазури, похожие на шляпки крепеньких боровичков, пахнущие мятой пряники. Парень вздохнул, рассеянно взял один, откусил, стал медленно жевать, запил компотом, пожал плечами. — Да нормально всё будет, мам! Хорошо будет. Вот ты правильно сказала, что сердце подскажет. Я чувствую, что Юля — моя. Просто моя. И всё у нас будет хорошо, как у вас с отцом. Ладно, я поеду, мы сегодня в кино идем. Ирина кивнула. Ну вот и началось… Так бы посидел ещё часик, другой, с отцом в шахматы сыграл, глядишь, и до ужина бы задержался, а тут «в кино идут», и след уж Сашин простыл. Дожили… — А что ты хотела, мать? — махнул рукой Николай, потягиваясь. — Чтоб он у твоей юбки всю жизнь сидел? Правильно, пусть женится. А если что, Ир, ну всегда же можно развестись! И опять холост, свободен и свеж. Эх, мне бы скинуть лет двадцать, уж я б тогда… — нарочно подзадоривал Коля жену, молодцевато выпятил грудь, расправил плечи, но Ирина ничего не заметила, голова женитьбой этой занята, и как будто надпись вспыхивает «Неправильно это! Неправильно!». За сына стало обидно и очень его жалко, ведь расстроится парень. Давыдова эта, Ирина была уверена, капризная и вздорная девчонка, поверхностная и недалекая. Вот о чем они станут говорить, если девушка придет к ней, к Ирине, в гости? Совершенно не понятно… Ирина Сергеевна вспомнила, как Инесса Павловна, преподавательница физики в Сашиной школе, рассказывала, что Юля Давыдова девушка очень яркая, «современная», она разбирается в трендах и «луках», любит жить легко и беззаботно, подруг у неё нет, она не умеет этого — дружить. «Не подступись к ней! Страшно поздороваться, так зыркает своими глазищами, как будто всю тебя рентгеном просвечивает! Жуть!» — рассказывала Инесса Павловна, которая до сих пор живет там же, встречает своих бывших учеников. Сама Ирина с мужем давно переехали в освободившуюся мамину квартиру на Красносельской. Другой район — другая жизнь. А тут опять вылезла эта Юлька и её семья. Породниться с ними — боже упаси!.. Юля отучилась на журналиста, говорили даже, что окончила с «красным» дипломом, хотя за зубрежкой много времени не проводила, тексты рождались у нее как будто прямо на ходу, «на коленке». Девчонка могла прогулять половину лекций, и тем не менее в «неуспешных» не числилась. Это списывали на данную природой хорошую память (повезло девке, как говорила всё та же Инесса), ну и на влиятельного отца, то ли полковника, то ли дипломата. О нем Юля говорить почему–то не любила. И с ним говорить тоже не имела желания. Они жили в одной квартире, но в совершенно разных мирах, граница между которыми очерчивалась Юлиной комнатой. Дверь в неё — портал в независимый и свободный мир, это девчонка со временем отстояла. Заступишь на территорию отца — сметут и раздавят, но «во благо»… … — Ты не хочешь приглашать родителей на свадьбу? — Александр был немного удивлен. В его голове уже крутились картинки традиционной, как у всех, свадьбы с рестораном, тамадой, тортом, тостами. — Я вообще не хочу никого звать. Опять начнутся пересуды — сколько стоит платье, да чем кормили… Эти цветы, конверты с деньгами, поздравления примитивные… Да ну! Давай лучше уедем, а? Я думаю, на море. У меня есть знакомая в турфирме, нам всё организуют. И номер будет для новобрачных, и розовые лепестки… Саш, тебе не нравится? — Юля посмотрела на жениха. — Нет, ну тогда давай снимем зальчик в ресторане, будем есть этот бесконечный шашлык и рыбу, слушать нудные пожелания родителей и их кудахтанье о внуках. Давай! Но знаешь, свою единственную, надеюсь, свадьбу, я хочу провести подальше от всех. От отца, в частности. Или ты против? — нахмурилась она. Саша пару раз видел Юлиного папу, знакомить же их девушка не спешила. Что с ним не так, почему девушка его сторонится, не знал. — Нет! Я все понимаю! Давай, как ты хочешь! — задумчиво ответил он наконец. — Да и правда, уедем, а потом и с родней отметим! Юлька довольно кивнула. За что Саша её любил? Он и сам не знал. Любил глазами, пожирал её красоту, дерзкую, кричащую, никому не доступную, а ему дозволенную, любил её свободные мысли, даже это желание идти всем наперекор считал правильным. Ему бы так… Любил её сумасбродность и безбашенность, особенно когда Юля немного выпьет. Тогда она могла отправиться гулять по крышам, как кошка, могла выйти петь в караоке и ничуть не стеснялась, что нет голоса. Она брала харизмой, подавляла, покоряла. А потом, вдоволь напрыгавшись, могла вдруг прочитать стихотворение, серьезное, длинное, совсем не из школьной программы, могла потащить Сашку в картинную галерею, потому что ему непременно надо увидеть картинки с итальянскими двориками, залитыми солнечным светом. Она знала современных авторов, иногда вставляла в разговор цитаты, чем вводила Сашу в замешательство: что же за сундучок Пандоры прячется в этой молодой женщине? А ещё она любила слушать оркестр. Минорные пьесы пропускала, мажорные, яркие, как фейерверк, её радовали. Говорила, что хотела бы играть на скрипке, но учиться не станет — не хватит терпения… Юлия работала в модном журнале, не ахти на какой должности, но статьи писала хорошие, ей обещали повышение. Сашка умудрился покорить эту вершину, даже сам не понял, как. Чем зацепил? Почему они вместе? В школе они были просто ребята из параллельных классов, а вот совсем недавно, на встрече выпускников, вдруг заметили друг друга. Сначала говорили о какой–то ерунде, а потом им стало душно в наполненном людьми актовом зале. Ребята взяли из раздевалки куртки и ушли. Долго бродили по городу, почти дошли до Кремля, но начался дождь, и нужно было где–то спрятаться… Юлька, уже совершенно мокрая, носилась под ливнем по дорожкам Александровского сада и ловила ртом капли, кружилась и прыгала в лужи, а те разлетались веером брызг, сверкающих под светом фонаря радужными бусинами. И здесь не было отца, не нужно было опять быть кем–то, не собой, не нужно было ждать подвоха и колкости. Это всё где–то далеко, а тут, с Сашкой, совсем другая жизнь, легкая, настоящая. Да, Юлия так и подумала, глядя на парня снизу вверх, что он «настоящий». Он говорит то, что думает, и думает о хорошем, и не хочет «подковырнуть» Юлю, поймать, заставить крутиться, как на раскаленной сковородке, не сравнивает её ни с кем. С ним Юля — просто Юля. Девушка застыла, вдруг почувствовав, что Сашка обнял её, тянется своими губами к её губам. И здесь он тоже настоящий, его глаза не врут… Вот так Александр и влюбился. После каждого свидания он долго не спал ночью, думал, то ли это самое, взрослое чувство, ради которого можно создавать семью? Сомневался, ворочался с боку на бок, потом представлял себе, что Юлька отвергает его предложение руки и сердца, и сразу холодели пальцы на ногах, Саша морщился, резко вставал, шел в ванную, жадно пил воду из–под крана, потом замирал на кухне, таращась в слепое пятно окна. За ним — ночь, черное небо, черный двор, такие же черные, спящие окна чужих квартир. Нет, всё же с Юлей — это «то самое». И она, Юлька, хорошая, только как будто придавленная кем–то, будто оглядывается постоянно, и спесь эта вся от неуверенности, страха. Так маленькие собачки наскакивают на кого–то огромного, но этот лай и оскаленные зубы — только лишь от страха. Они ничего не смогут сделать, но будут сопротивляться до конца… Как и положено, Саша привел Юлю знакомиться с будущей свекровью. Ирина Сергеевна немного растерялась, хотя тщательно готовилась к этой встрече, готовилась «пообломать спесь, поставить на место, показать, как ведут себя в приличных домах». Но Юлька «на смотринах» держалась на удивление скромно, всяких словечек, о которых предупреждала Инесса, себе не позволяла, не хамила и не ерничала. Даже помогла Ирине на кухне с какими–то салатами. — Да лишнее это, мама! Мы же не есть пришли! — ворчал Санька. — Юля с работы, она устала! — Ничего, сынок. Мы быстро. Вы пока с отцом стол подготовьте, скатерть постелите, всё же праздник… Ирина Сергеевна вздохнула. Странная эта Юля, непонятная, как будто у неё два дна. Одно то, что она всем показывает, то, что видела Инессочка. А второе — совершенно противоположное. И какое же из них настоящее? А готовить, сразу видно, умеет, значит, Сашка от голода не умрет. И о «высоком», об искусстве, рассуждает как будто здраво, любит импрессионизм, знает имена художников. А говорили, что «пустышка»… Инесса потом, когда выслушала рассказ Иры о том вечере, даже удивилась, потом заключила: — Ну, это она пока, цену себе набивает. А как законной супругой станет, то проявит себя! Ира после тех гостей даже поплакала от того, что ничегошеньки не понятно… … Со своими родителями Юля жениха знакомить вообще не хотела. — Неудобно как–то! — пожал он плечами. — Чего такого–то? — Ничего. Не хочу, и всё. — Ты меня стесняешься? — нахмурился парень. — Может, не под стать вашему сословию? — Ты чего ерунду–то говоришь! Просто мы с родителями совсем чужие люди, — покачала она головой. — Это как? Я твою маму помню, она в школу приходила, красивая женщина, ты на неё очень похожа. Она же у тебя филолог? Наверное, интересно ей будет с моей матерью поговорить, у нас книги в почете. — Не будет, — отрезала Юля. — И не похожа я на мать! Совсем не похожа! Никогда такого больше не говори, понял? — Ну понял. — Ладно, — махнула рукой Юлька. — Хочешь знакомиться, значит, будешь. Завтра пойдем, вечером. … Долго расшаркивались в прихожей, Светлана Николаевна всё сетовала, что Сашеньке неудобно, что прихожая темная, что… — Мам, хватит! — одернула её дочка. — Мы ненадолго. Саш, проходи. Юля потащила жениха в гостиную. Тут уже все приготовлено: фарфор блестит золотыми каёмочками, пузатый самовар, «в лучших славянских традициях», как пояснила Светлана Николаевна, с трудом сдерживает кипяток, и режет глаз его слишком яркая, вычурная хохломская роспись. В центре стола, конечно, торт. Самый дорогой, какой Света смогла достать за те полчаса, что глупая Юлька дала ей на приготовление к гостям, огорошив своим заявлением, что приведёт знакомиться своего жениха. — Кого, родная? — переспросил, лениво листая газету, отец, Роман Борисович. — Кого слышал. — А ты папе не дерзи. Значит, замуж собралась? — Роман Борисович как будто нежно улыбнулся. — Ну что же, дело хорошее, поглядим, кто у нас жених. — Не смей его трогать, понял? — Юля сжала кулаки. — Да не переживай! Папа будет тактичен, — погладила её по плечу Светлана. — Просто надо же выяснить, что за человек… — Это не ваш человек, а мой. И моя жизнь. И вы теперь мне ничего не сделаете. И на свадьбу вы не приглашены. Юлька ушла, хлопнув дверью. А потом вернулась с Александром. Роман Борисович встретил будущего зятя как будто радостно, похвалил парня за красивую фигуру, — Спортом занимаетесь? Это хорошо! Это полезно! Я тоже, грешным делом, бегаю! — протянул Роман руку. Сашка её пожал. — Извините, я не очень хорошо себя чувствую, спина, знаете ли… Ну ничего! Ничего, сегодня праздник, Юленька замуж выходит! И ведь всё тайком… Даже как–то неприятно… Роман Борисович вдруг перестал улыбаться, хотел ещё что–то сказать, но жена мягко коснулась его плеча. — Давайте уже пить чай, дорогие мои! — нарочито весело предложила она. — И торт Юлечкин любимый, с шоколадом. Юлька закатила глаза, хмыкнула, кивнула Саше, чтобы садился. — Рома, помоги гостю с чаем, а я пока поставлю в вазу цветы. Хороший букет, Александр! Но вас ввели в заблуждение, я не люблю лилии, они слишком резко пахнут. Юля, я в твою комнату отнесу, — проворковала Света и, вынув из шкафа со стеклянными дверцами, битком набитого сверкающей посудой, вазу, ушла куда–то. Роман Борисович поцокал языком, мол, как же так — не узнать заранее, какие цветы следует дарить будущей тёще, а потом безо всякого перехода сказал: — А мы, понимаете, Саша, всё боялись у дочки спросить, есть ли жених, увлечение, так сказать… Но вот, оказывается, есть вы… А как же вы познакомились? Да не смущайтесь, право! Садитесь, Сашенька! У нас всё просто, без церемоний. Хотя… — Тут Роман Борисович покачал головой. — Когда я приходил знакомиться с родителями своей невесты, то есть Светочки, вы понимаете! — Александр кивнул, Юля громко зазвенела ложечкой, размешивая в чае сахар. — Я оделся соответствующе. На мне был прекрасный, только–только купленный костюм, никаких потертых рукавов, замусоленных воротников… Сашка невольно оглядел себя. Тёмно–синие джинсы, белая рубашка с бордовой вставкой по вороту и бортам, пиджак из плотной ткани. — Ну что вы! Я вас смутил? Бросьте! Я понимаю, что сейчас другое время, что ваше поколение не ценит традиций, и к возрасту вы относитесь скорее насмешливо, чем с уважением… Ну, оставим этот разговор! Оставим! Так что там про знакомство? — Роман Борисович уставился на дочь. Та вздрогнула, выпрямилась, почему–то опустила глаза. — Мы учились раньше в одной школе, — ответил за невесту Сашка. — В параллельных классах. И вот теперь встретились… Говорить банальности, например, «поняли, что не можем друг без друга, что произошло единение сердец, что просто влюбились», — парень не хотел. В этом Романе Борисовиче было что–то противное, перед ним не получалось открывать душу. — Ах, учились вместе? Света! Светочка! Ну вот, оказывается, — крикнул входящей в гостиную жене мужчина, — они вместе учились в школе. Так трогательно! — Да? А как ваша фамилия, молодой человек? — Светлана Николаевна даже надела очки, так ей захотелось рассмотреть Сашку повнимательней. — Брянцев моя фамилия. — Брянцев… Брянцев… Мда… Ни ваша ли мать устроила скандал, когда обсуждали планы на проведение выпускного бала? У вас в семье тогда не было денег, что–то на работе… И ваши родители не могли внести полную сумму. Да! Теперь я вспомнила. Мы оплатили всё за вас. Ну, не мы конкретно, все сложились. Вам мама не рассказывала? Вышло так мило! А вы потом, на выпускном, помнится, вели себя не очень хорошо, разбили что–то… Что же? Юля, ты не помнишь? Юлька помотала головой. Она сидела вся пунцовая, Сашка видел, как дрожит её подбородок. Парень сжал под столом её руку крепко–крепко. Зачем эти люди всё портят? Так же хорошо начали, познакомились, сели чай пить. И тут про деньги заговорили, про школу… Нет, всё же неприятные люди! Теперь вот и воспоминания про выпускной испортили… — Зеркало! Вы разбили зеркало. Но уж за него заплатил ваш папа. Смешная вышла история! — Светлана Николаевна звонко рассмеялась, потом спохватилась. — А что же мы сидим?! Рома, надо бы выпить шампанское в честь помолвки! Молодые люди, вы не против? Она вдруг строго, даже как–то зло посмотрела на Юлю. Та пожала плечами. — И чем вы занимаетесь, Саша? Работаете? Учитесь? — обратилась Светлана к будущему зятю, пока её муж возился с шампанским. — Я занимаюсь продажей фотооборудования, мы сотрудничаем с… — начал Саша, но Светлане Николаевне как будто это стало неинтересно, и она перебила его: — Берите торт, ну же! — Саша покорно протянул блюдце, хозяйка плюхнула на него большой треугольник бисквитного теста с темным, похожим на замазку шоколадом. — Юленькин любимый, кстати. Знаете, сколько стоит? Я взяла по знакомству, конечно, но вообще наш кондитер продает его за восемь тысяч. Очень дорогой, вам не кажется? Но мы для Юли ничего не жалеем, она же у нас одна. Всё ради неё, а она нас совсем не благодарит. Никогда не дождешься от неё банального «спасибо»! Я… Мы с Романом намучались с ней, конечно. Трудно растить дочь, к тому же с таким характером, и такую поверхностную, чуждую глубоким чувствам, но… — Мама! Хватит! — Юля вскочила, толкнула чашку, та чуть не разлилась. — Не заводись, Юля! Не заводись, не надо. Понимаете, — Света уже опять говорила с Сашей, не обращая внимания на рассерженную дочь. Юлька отошла к окну, отдернула штору и принялась рассматривать идущих по двору людей. — Понимаете, Сашенька, Юля у нас немного вспыльчивая, иногда, я вам скажу по секрету, она становится совершенно неуправляемой, как будто сатана в неё вселяется. Но это проходит. Не сразу, иногда приходится потерпеть. Ну вот такой ребенок, вы уж извините… Света виновато пожала плечиками и подвинула Сашке поближе, к самому краю стола, блюдце с куском торта. — Юля совершенно уравновешенный и спокойный человек! Зачем вы издеваетесь над ней? Сколько вы тогда заплатили за меня, а? Зачем все эти разговоры? — Сашка вскочил, расплескав–таки чай, по льняной с золотыми завитушками скатерти поползло коричневое пятно. — Александр, ведите себя достойно! — Роман Борисович уже стоял за его спиной. Тяжелая, с длинными ногтями (Юлин отец иногда играл на гитаре, ногти отращивал специально), ладонь надавила на Сашкино плечо. — Сядь, я сказал! — А я сказал, что мы уходим. Юля, пойдём. Ну что ты стоишь?! Почему ты вообще всё это терпишь? Они же издеваются! Просто так сидят и издеваются! — закричал Сашка, схватил невесту за руку, поволок её прочь. Ему всё это казалось диким — и застолье, и торт за восемь тысяч, и то, что говорит мать про его невесту. Это всё не настоящее! Но Роман Борисович не так видел сегодняшний вечер. И Светочка, вон, расстроилась, того гляди, заплачет! — Юля останется дома! — тихо прошипел он, сжав кулаки. — Она наша дочь, нам и решать, когда и куда ей идти. Юлия! Юльку как будто кнутом ударили, она остановилась, но Саша всё же вытянул её из квартиры, и теперь они неслись вниз по ступенькам. — Я ветровку забыла! — уже выскочив из подъезда, вздохнула Юля. — А там ключи и телефон. Надо вернуться, я… — Переживешь. У меня пока побудешь! — строго одернул ей парень. — Но мне будут звонить с работы! Нет, Саш, ты подожди, я быстро, правда. Я не стану с ними разговаривать, просто заберу вещи, и всё! — Девушка пошла обратно, вызвала лифт, потом обернулась. — Саш, а знаешь, ты не жди меня. Давай завтра созвонимся. — Юль, ты чего? Ты с ними останешься?! — опешил Санька. Он уже думал, что сейчас отвезет Юлю к себе домой… — Они — мои родители. — Юль! Тебе не семь лет! — Ну и что? Я им должна. Ты же слышал, что они давали мне всё самое лучшее, старались… — усмехнулась девчонка. — Даже на работу они меня устроили. Папа постарался. И за то, что я вообще тут, тоже им спасибо. — Погоди! А ну–ка поясни. Я ничего не понимаю. Давай прогуляемся, ты мне всё расскажешь. Если холодно, я могу дать свой пиджак! Но просто так я не уйду, — Сашка рассерженно стянул с себя пиджак, замшевый, потертый на локтях, очень неподходящий для сватовства, набросил его на Юлькины плечи. — Мы, в конце концов, собираемся пожениться! — Засомневался? Ну ладно, пойдем, посидим на лавке, потолкуем, — согласилась Юля. — Пока не поздно. Они вышли во двор, девчонка потащила жениха за угол, пояснив, что мама всегда следит за ней из окна. Наконец остановились у свободной лавки, плюхнулись на неё, Саша замер. — И? — протянул он. Юля усмехнулась. — До пяти лет я жила в детском доме. С рождения. Ну, вот так вышло. Там у меня была подружка, Женька. Мы были, как сестры, понимаешь? Везде вместе… А потом пришли какие–то люди, стали нас фотографировать. Нам говорили, что это поможет найти всем новые семьи, родителей. А нам с Женей никто не был нужен. Никто! — Юля даже крикнула это «никто». С соседнего куста вспорхнули воробьи, брызнули по веткам березы, опять разгалделись. — Но нас тоже сфотографировали. Детдом был небольшой, «местечковый», все дети наперечёт. Через два месяца к нам явились Давыдовы. Роман и Светлана. Они искали себе девочку. Знаешь, когда к нам приезжали другие потенциальные родители, они были, конечно, разными: кто–то боялся нас, кто–то слишком сильно сюсюкал, совал подарки. А эти… Они как будто щенка себе выбирали, оценивали, что только нам в рот не заглядывали, чтобы проверить, не гнилые ли зубы. — Сашку передернуло, но он списал это на вечернюю прохладу. — У них был когда–то ребенок, дочка. Она заболела чем–то, ну и… Года через два после похорон Светочка решила, что ей надо бы другого ребенка. Но сама рожать не хотела, ведь пострадает фигура. «С первой–то вон как бедра раздались!» Это её слова. Ну и возня с младенцем ни к чему, это пока ж она, новая дочка, научится ходить, говорить... И тогда Давыдовы решили взять девочку постарше, выбрали меня. А я не хотела, потому что Женю они не брали. Наша директриса уж так уговаривала нас не разлучать, так просила, но Давыдовы не согласились. Я уехала, а Женька осталась. Она меня ненавидит. — С чего ты взяла? — удивился Санька. — А я ее нашла. Недавно. Я разместила в журнале письмо, она ответила. Женя написала, что я её предала тогда, забыла. А я же ей писала каждый день, понимаешь? И уговаривала мать, ну, Светлану, съездить, навестить её. Но всё как–то не хватало времени. А письма они просто выкидывали… И потом, они, мои новые родители, мне дали ТАКУЮ жизнь, можно сказать, вытащили из болота, одели, обули, всё лучшее выбирали всегда! И каждый раз мне напоминали, что я — их собственность, должна слушаться. А ещё я должна была полюбить всё, что любила их родная дочь: её игрушки, любимые лото, занятия. Меня сделали её копией. А я, глупая, всё думала, что они меня просто так любят. Мне даже волосы перекрасили в более светлый цвет, потому у их дочки были такие. Я терпела, а потом, лет в одиннадцать, взбунтовалась. Они меня воспитывали, искореняли, так сказать, иногда довольно–таки жестко, а я шла в школу и вела себя так, что учителя за голову хватались. И опять вечером звонили матери, она докладывала всё отцу, а он доводил всё до моего ума. И да, права была Инесса Павловна, я совершенно никчемный, пустой человек. Да, я хорошо пишу, этого у меня отнять не смогли, ну или поверили, что их дочка тоже бы вполне могла стать журналистом. Я вообще не знаю, какая я, кто, что из себя представляю. Иногда мне кажется, что я ужасная. У меня в школе и подруг–то не было, потому что мне казалось, если я стану с ними дружить, то значит, предам Женьку. И я всех вокруг обижала, когти выпускала. Зато не трогали, в душу не лезли. А дома всё равно главные Давыдовы. Они всё про меня решают. Когда я делаю что–то без их согласия, они, особенно отец, начинают насмехаться, колоть, а со стороны кажется, что это просто любовь. «Для Юленьки всё лучшее… Мы всегда старались…» Да не для меня они старались. Их дочь любила спать в полной темноте, они и меня приучали. А я кричала в черной комнате, шторы дергала, один раз даже вырезала себе квадрат в этих страшных шторах, и в эту дырку ко мне в комнату светила луна. А Давыдовы меня за это… Юлька заплакала, смелая, дерзкая Юлька, которой всё было легко, которая носила одежду исключительно из бутиков и всегда смотрела так, как смотрят королевы… Она все это время жила не своей, искусственной жизнью и молчала. Мужественно молчала. А ведь она так боится темноты, маленькая Юля! Саша сидел бледный, замер, как истукан. — Почему ты никому никогда об этом не рассказывала? Ну у тебя же есть друзья, родственники, бабушки… — спросил он наконец шепотом. — Потому что отец всё бы узнал. А жаловаться на него нельзя, он же мой папа. И мама… Светочка… — Юля сплюнула, как плюют г о п н и к и, сидя на крыше гаража. — Она потом станет плакать, причитать, что вот, её–то кровиночка с ней бы так не поступила. Она же, Света, мне всю свою жизнь посвятила, сидела со мной, когда я болела, нянчилась, понимаете, а я про неё слухи распускаю… Да и потом, по сути, всем всё равно. — Мне не всё равно! — буркнул Сашка. — И тебе всё равно. Это потому, что люди не всегда готовы разбираться в чужих проблемах, а уж помогать и подавно. Это требует отдачи своих сил, а все и так измотаны. Ладно, Саш, ты поезжай домой. Извини, что всё так получилось; если со свадьбой передумаешь, то я пойму. Никто не хочет чужих сложностей. Пока… Она быстро встала, отдала ему пиджак и ушла. Светлана Николаевна, как и раньше, стояла у окна и ждала, когда Юля пройдет по узкому тротуару, наполовину заставленному машинами, откроет дверь подъезда, потом вызовет лифт, поищет в карманах ключи, но она их, конечно же, не взяла, позвонит в звонок, и Свете придется самой открывать дверь. Нет, всё же не получилось из этой приемной девочки родной дочки. Не удалась, плохая наследственность, видимо… Сашка долго бродил по городу, смотрел на дома, витрины магазинов, переступал через разноцветные бензиновые лужицы на мостовых. Странно! Удивительно, что Юля жила рядом, и все как будто знали её, а оказалось, что у неё все совсем не так радужно. Сколько же в ней силы, упрямства, чтобы всё это пережить! А вдруг мама права, и Сашка такую жену просто «не потянет»? Рядом с ней он чувствовал себя как будто цветком из оранжереи, холеным, обласканным. Это, наверное, неправильно, когда муж в семье слабее жены… И надо как–то общаться с тестем и тёщей. А как? Совсем вычеркнуть их или нет? И эта, прошлая Юлина жизнь, она же теперь как бы их общее достояние, боль, беда. Это волнительно и тревожно… Саша был неплохим парнем, но, действительно, «тепличным». В его жизни всегда всё было довольно просто и понятно. Был мамин компот с кусочками кураги, лежащий на диване отец, пироги по выходным и дача летом. Были мамины советы и светлое будущее. Юля в него, в Сашкино светлое будущее так и не шагнула. Он всё отменил. Она же сказала, что так можно, и что всё поймёт. Саша действительно ей не подходит. Она из другого мира, в который придется вживаться, как–то приспосабливаться, утешать Юлю, если она вдруг расстроится из–за своих родителей. А это всё Саше нелегко. Он хочет, чтобы его жизнь была воздушной, без резких поворотов и черных полос… Юлька вышла замуж много позже, когда перебралась жить в Пятигорск и стала редактором в тамошнем филиале своего журнала. Она встретила человека сильнее себя, того, который не боялся, не переживал за простоту своей жизни, того, кто принял её такой, какая она есть, умножил её счастье и отогнал беду. Он, Юлин муж, просто выслушал её и сказал, что дальше будет всё по–другому. И жена ему поверила. Он сильный, он не станет её обманывать. Он точно поможет! А Сашка до сих пор в поисках. Нет, он хороший парень, домашний, и ищет себе такую же простую, зефирную, воздушную женщину. А попадаются все сплошь с «тяжёлой судьбой». — Как мухи на мёд слетаются! — сетует его мама, Ирина Сергеевна, пока разговаривает с Инессой Павловной. — Вот отдай им мальчика, так они ему вмиг ум за разум загонят. После этой Юлии Сашенька месяца два в себя приходил. — Ничего, Ирочка, как–нибудь наладится. Радуйся, что он рядом, что не надо его с кем–то делить! — утешала подругу Инесса. Ну а что она ещё могла сказать… Саша — неплохой парень, домашний, мягкий. Одним словом, никакой… … Светлана Николаевна через какое–то время прислала Юле голосовое сообщение: «Я знаю, ты не хочешь со мной разговаривать, поэтому и не отвечаешь на звонки. Но я просто хотела попросить прощения. Мне тебя не хватает. Очень… И я бы хотела начать всё сначала, но не смогу. Ты выросла, Юленька, а я всё пропустила… Всё! Строила воздушные замки, обманывала себя. Ты извини, если я сломала твою жизнь. Ты очень хорошая дочь, Юля. А я никудышная мать. Прости!» Юля слушала это сообщение раза четыре, а потом покачала головой. Она не знала, какой должна быть мама, кроме Светланы у неё другой и не было. — Мам, у вас там всё хорошо? — услышала Света в трубке знакомый голос. — Приехать? Сейчас я не могу, в конце недели если… Женщина кивнула. Свою Юлю она готова ждать хоть всю оставшуюся жизнь, дождаться и обнять. Впервые как просто Юлю, а не замену кому–то другому. Пока ещё не поздно, ведь правда?.. Автор: Зюзинские истории.

- Ну что тут непонятного? Хочу, чтобы Дима на мне женился. Вот покажу справку и он сразу и жениться! - Ага! Или жениться, или расстанется. Врать-то .... не хорошо. Может просто поговоришь с ним? - спросила Алена. - Я говорила уже миллион раз. Он постоянно отшучивается, а я так больше не могу! Отдавай справку, порвешь же! Катя отобрала у Алёны справку и убрала в сумку. - И вообще, ты же вон замужем. И Андрей твой не тянул время, а сразу сделал предложение. И теперь вы счастливы! Алена хотела сказать, что да, она замужем и что они действительно были счастливы, но сейчас это не так. По крайней мере ей кажется, что за ее спиной что-то происходит. Возможно даже ее Андрей влюбился в кого-то. И от этого ей, Алёне, плохо. А ещё хуже становится от того, что она не может, как все обычные женщины, взять телефон своего мужчины и посмотреть его переписки и знать наверняка кажется ей что-то или это что-то имеет место быть. - Да, мы счастливы, - произнесла Алена и растянула губы в улыбке. - Вот видишь! И я! И я тоже хочу быть счастливой! -Ладно, - сказала Алена. - Отговаривать не буду. Но я бы сперва пообщалась бы словами, то бишь поговорила бы друг с другом. - Я тебя услышала, - Катя стала серьезной, как никогда. - Подумаю об этом. ............. Каждый Аленин день был похож один на другой, как день сурка. Завтрак - поездка на работу - общение с Андреем во время работы - поездка с работы - их встреча на остановке - заход в магазин - приготовление ужина - небольшое общение потом и сон. И все-равно Алена чувствовала, что что-то не так, но никак не могла уловить что. - Алена, ты что такая задумчивая? - спросил Андрей. - Я? - Алена вздрогнула.- Да нет, все хорошо. Что будем делать на выходных? - Кстати! Я забыл! Меня же родители просили приехать. Так что я к ним. Ты со мной? - Нет, - Алена покачала головой. Уж к кому, а к родителям Андрея она ехать точно не хотела. - Давай ты один. - Ладно. Один, так один. В воскресенье вечером вернусь. ................ На следующий день Андрей действительно уехал и даже позвонил Алёне и сказал, что доехал и прислал селфи. И вроде бы Алёне надо было бы расслабиться после этого, а она, наоборот, напрягалась. Да просто Андрей никогда такие фотографии не присылал. Ей показалось, что этим своим поведением, он формирует свое алиби. Мол смотри - я у родителей! Хотя кто знает где он, потому что по этой фотографии нельзя было идентифицировать его местонахождение. Конечно, Алена разволновалась и вышла на прогулку. Она хотела погулять в парке, но ноги ее принесли в пиццерию и там она купила большую пиццу, а потом она оказалась в магазине и вышла оттуда с большим тортом. А дома просто поставила все покупки на стол и расплакалась. ............... Шло время. Несколько раз Алена пыталась поговорить и обсудить их отношения, но Андрей каждый раз переводил их разговор на другое. И в какой-то момент она смирилась. Тот день тоже был таким же, как всегда. Ребята встретились после работы, поужинали. Алена собрала посуду, чтобы поставить в посудомоечную машину и тут Андрей сказал: - Нам надо поговорить. От неожиданности из рук Алёны упала чашка, но не разбилась, а треснула. - Это к счастью, - сказал Андрей. - Не выбрасывай ее. Я из нее пить буду. Алена пожала плечами. Она поставила столовые приборы в посудомойку, включила ее и села напротив Андрея. За все это время ни он, ни она не проронили ни слова. Наконец Андрей сказал: - Я хочу развестись. - Что с нашим браком не так? - спросила Алена. - Все так. Только мне нравится одна девушка с работы больше тебя, - Андрей опустил глаза в низ и уставился на стол. - Хорошо, - спокойно сказала Алена. - Хорошо? - видимо Андрей удивился, потому что стол его перестал интересовать и он уставился на Алёну. - И это все, что ты мне скажешь? - А что ещё говорить? Насильно мил не будешь. .............. Алена стала готовиться к разводу. Ну как готовиться? Никакой совместной собственности у них не было - квартира была Андрея, так что она просто начала собирать свои вещи. Ну и договорилась, что на выходных к ней подъедет один знакомый и перевезет их все к ее родителям. "Какое счастье, что мы никого из живности не завели и о детях пока не думали, " - рассуждала сама с собой Алена. Вообще, после признания Андрея, у нее просто свалился камень с души и ей стало легко-легко. Ведь пазл сразу сложился. "Почему я сразу не подумала, что он мог влюбиться в кого-то с работы? Об этом надо было подумать с самого начала!" - думала Алена. А ещё она думала, что будет страдать и плакать. Но мало того, что у нее не было слез, ей ещё хотелось радоваться и смеяться. Наверное, подсознательно она ждала именно такого развития событий и уже давно смирилась с ним. ............. В тот вечер Андрей уехал к своим родителям и приехал только в субботу. Алена собрала свои вещи и уже ждала знакомого. - Ну что, уезжаешь? - спросил Андрей. - Как видишь, - ответила Алена. - А почему ты такая спокойная? - вдруг стал кипятиться Андрей. - Ты что, меня не любила? - Почему не любила? - удивилась Алена. - Ты меня спрашиваешь? Это у меня к тебе вопросы. Почему ты мне не устроила скандал? Почему не перебила всю посуду? Почему ты за меня не борешься? - Андрей говорил все громче и громче. Эти слова задели Алёну. Он хочет скандал? Да пожалуйста! Он резко встала и направилась на кухню, говоря попутно: - Значит ты хочешь, чтобы я перебила посуду? - Нет, Ален, я образно сказал, - пошел на попятную Андрей, но девушку уже было не остановить. Она схватила тарелку и со всей силой бросила ее на пол. - Сколько раз я пыталась выяснить, что происходит? Сколько? Нет. Ты не хотел говорить со мной. Нет. Ты не хотел решать проблемы. Ты прятался за моей спиной! За одной тарелкой последовала вторая, потом третья. - Ален, ну правда, хватит! - А когда ты уехал к родителям и прислал мне свою фотографию, я поняла, что ты вовсе не у них. Алена остановилась. - А когда я встретила Свету с твоей работы и ты меня спросила почему я не была с тобой на вечеринке, которую устраивали на твоей работе в честь сдачи какого-то крутого проекта, то я поняла: это конец. Алена взяла ту самую треснутую чашку Андрея и бросила ее на пол. В этот раз она разбилась. В этот момент раздался звонок в дверь - это был знакомый Алёны. Она взяла свои вещи и ушла. ............. Алена сидела в кафе с Катей. - Алена, прекрасно выглядишь! - сказала Катя. - Думала, что ты будешь выглядеть расстроенной. - Спасибо! - Алена улыбнулась. - Слушай, неужели вы правда с Андреем разводитесь? Вы для меня примером были. Я думала, что вы будете вместе всю жизнь. - Я тоже так думала, но видишь, как получилось....И, честно сказать, я даже рада, что все так получилось. - Почему? У тебя уже кто-то есть на примете? - Нет. Дело не в этом. Просто Андрей меня атакует. Он теперь говорит, что хотел меня проверить и не собирался разводиться. И винит меня в нашем расставании, - Катя заметила, что Алена стала сердиться. - И что? Ты ему не веришь? - спросила Катя. - Я бы очень хотела бы, чтобы вы были вместе. Вы такая красивая пара! - Катюш....Я может тоже хотела бы, чтобы мы были вместе. Но он сам виноват! Он разрушил мою жизнь, мои мечты. Мне кажется, что его девушка с работы, ну в которую он влюбился, "бортанула". Вот он и решил отыграть все назад. И поэтому винит меня, что я не так среагировала на его слова о расставании. Алена помолчала и добавила: - Вообще-то, я хочу быть счастливой, а не это вот все.... Катя вздохнула. - А я замуж выхожу? - сказала Катя. - За кого? За Диму? - Алена вспомнила, как Катя хотела показать своему парню справку о том, что она беременна. - За Диму, - кивнула Катя. - А справку ты ему показывала? - улыбнулась Алена. - Показывала, - Катя опустила голову вниз. - И что? - Пришлось признаться, что я купила справку. Представляешь, он решил пойти со мной на УЗИ. Я испугалась и призналась что просто хотела замуж. А он рассмеялся и сделал предложение. - Класс! - Да. Знаешь, Ален, я уверена, что у тебя тоже все будет так, как ты хочешь. Автор: Хозяйка дома с Камчатки.

Я смотрел на неё, с энтузиазмом опустошающую полки, и вспоминал себя, десятилетнего, стоящего у дверей нашего крохотного сельского магазина, в котором никогда и ничего не было. * * * * * Детство моё выпало на девяностые. Я, отец с матерью и сестра Танюшка жили тогда в деревне. Родители пили, как и многие тогда. Вообще, став взрослым, я часто слышал о том, что деревня в те годы помогала выживать многим. В отличие от городских, кормились с огородов, кто-то держал мелкий скот, кур и кроликов. Кто-то, но не мы. Сколько я помню, в нашем доме пили всегда: и бабушка с дедом, и мать с отцом. Сначала это происходило по выходным и праздникам, потому что в остальное время взрослые всё же работали, и я просто не знал, что может быть как-то иначе. Пили тихо, без бурных скандалов и драк, пели песни, и мне казалось, что так живут все. Хотя, наверное, вокруг нас так и жили многие. А потом отец и дед потеряли работу в колхозной МТС, а мать перестала ходить на ферму. Их выкупили фермеры, и хозяева не стали держать пьющих людей. Желающих работать было предостаточно. С подачи бабушки решили гнать и продавать самогон. Но вскоре невозможно стало купить сахар и свёклу и много ещё чего. А то, что удавалось произвести, употреблялось родственниками самостоятельно. Только начав ходить в школу, в соседнюю деревню, я прозрел, поняв, что даже в трудные времена жить можно и по-другому. Пожалуй, на мне одном из всего класса одежда болталась, как на вешалке. Рукава у рубашек и свитеров были подвёрнуты, а на ногах, зимой и летом, всесезонные резиновые сапоги, чудом не слетающие и хлопающие подошвами при ходьбе. Меня не дразнили, ни о чём не спрашивали. Почему? Не знаю. Сейчас я понимаю, что не могли находящиеся вокруг меня чужие взрослые люди не видеть всей этой картины. Не могли не замечать моей с чужого плеча одежды, лубенеющих на морозе резиновых сапог, длинной и тощей шеи, которая сама собой вытягивалась на запах еды. Может быть, потому, что все тогда жили непросто, а возможно, людям просто было всё равно. Но тогда я не задумывался об этом, просто очень любил учиться. Впитывал знания, как губка, а возвращаясь из школы, пересказывал всё, что узнал, маленькой сестрёнке. Благодаря этому Танюшка рано научилась читать и считать, а мои школьные уроки воспринимала, как сказки, которые ни ей, ни мне никто никогда не рассказывал. Став чуть старше, я приладился помогать соседской старушке. Жила она одна. Носить воду или колоть дрова было ей уже почти не под силу, но, несмотря на это, она держала с десяток кур, а на лето брала кроликов. Травы вокруг было море. Они быстро росли, и по осени, ну, вы понимаете... Хоть и жалко было лопоухих зверьков, но мясо их было вкусным, и голод заставлял жалость молчать. Однажды она подарила мне пару кроликов-подростков. - Держи. Подрастут, наплодят тебе крольчат. Заготовишь им сена за лето, горя знать не будешь. Как же я был рад! Сгородил, как умел, клетку. Рвал ушастым первую молодую траву и с умилением смотрел, как они активно жуют. - Растите быстрее. - Шептал я им. - И родите мне много крольчат. В своих мечтах я уже видел целое пушистое стадо кроликов, но как-то, вернувшись в конце мая из школы, нашёл клетку пустой. - Убежали они. - Не глядя мне в глаза и дыша перегаром, сообщила мать. Видать, выбрались как-то. Я бросился на поиски. - Слава! Слава! - Танюшка догнала меня. - Не ходи. Они из них суп сварили. Мамка варила. Я плакал, уткнувшись лицом в траву у сарая, а сестрёнка гладила меня по спине. Она же рассказала обо всём Клавдии Михайловне. С тех пор я не пытался заводить подсобное хозяйство. Да и кроликов соседка больше не предлагала. Я помогал, а она кормила меня за это. И часто это было единственной едой за целый день. Часть еды я всегда относил сестре. Летом было гораздо легче. На деревьях полно фруктов, а в реке рыбы. Я приспосабливал на камни украденную из дому кастрюлю и варил уху для себя и Танюшки. Мы с ней рады были и этому и никогда никому не жаловались. - Вот закончу школу. - Говорил я. - Уеду в город и тебя заберу. Знаешь, как мы будем жить? - Как? - Сестрёнка смотрела на меня своими большими глазами и ловила каждое слово. - Как, как? Хорошо. В магазин каждый день ходить будем. Конфеты покупать, мясо, хлеб. Вообще, что захотим. Но пока я ходил в наш сельский магазин только по просьбе соседки, когда зимой ей трудно было идти по обледеневшей дороге. - Тёть Люб, а хлеб будет сегодня? - А кто ж его знает, Славик. Машины ни вчера, ни сегодня не было. Тебя, поди, Клавдия Михайловна отправила? - Ага. - Так не мёрзни тут. Сегодня уже вряд ли приедет. Скажи, пусть сама хлеб печёт. Мука у неё есть, это точно. Я вздыхал и шёл обратно. - Пусть печёт. - Ворчала соседка, когда я передавал ей слова продавщицы. - Будто легко это мне. Славик, принеси воды ещё, золотой мой. Я, гремя ведром, торопился к колодцу. О том, что люди пекут куличи, я узнал не сразу. Клавдия Михайловна отчего-то никогда ничего такого не готовила. - Партейная. - С презрением говорила бабушка. И это звучало, как ругательство. Я никогда не задумывался, что означает это слово, пока не начал позже изучать историю, но так или иначе, про куличи и Пасху я тоже узнал только в школе. Со мной в классе училась девочка, Миронова Маша. Чистенькая, аккуратная. Волосы её всегда были покрыты светлыми платочками. Это было, пожалуй, ещё более странно, чем мои резиновые сапоги, но тем не менее, Машу тоже никто не дразнил. Теперь я понимаю, что тогда все выживали, как могли, и даже нам, детям, было не до одежды друг друга. Есть она, и ладно. Говорили, что мать Маши, прислуживает в церкви. Что такое церковь, я знал. Старое деревянное здание с крестом наверху находилось недалеко от школы, и там всё время сновали какие-то люди. Кругом всё рушилось и разваливалось, а на церковном дворе, наоборот, лежали свежеструганные столбы и доски. - Батюшка новый приехал. - Рассказывала какой-то девочке Маша. Я выходил из школы и слышал, не слишком поняв, правда, что за "батюшка". Некому мне было тогда объяснять это, а к церкви я не подходил, решив отчего-то, что туда пускают не всех. Спросить кого-либо стеснялся. Я в детстве вообще не отличался особой разговорчивостью и общительностью, становясь самим собой, пожалуй, только с Танюшкой. И о том, что есть такой праздник Пасха, я тоже узнал от Маши. Искренне не понимал, зачем надо красить в красный цвет куриные яйца, потому что они и без того были вкусными, а скорлупу всё равно всегда выбрасывали. Глупости какие-то. А вот кулич... * * * * * В тот день мы с мальчишками играли в футбол. Ну, как играли. Бегали другие, а я, сбросив свои безразмерные сапоги, стоял на воротах. Бить босой ногой по мячу было больно, а ловил его, летящий в ворота, я цепко. Мимо школы, в сторону церкви, с корзинками, накрытыми полотенцами, шли люди. Подул лёгкий ветерок, и мой всегда голодный детский организм вдруг уловил запах чего-то очень сладкого, душистого и совершенно необыкновенного. Я повернул голову и пропустил мяч. - Чего зеваешь? Иди отсюда! - Сердито толкнул меня в плечо наш капитан. - Васька, встань за него. Я отошёл с досадой, подобрал сумку и почти наткнулся на сочувственно глядящую на меня Машу. - Куличи святить понесли. - Она кивнула на проходящих людей. - Мы тоже пойдём. А ты? - Какие ещё куличи? - Огрызнулся я, расстроенный случившимся. - Ты разве не знаешь? И мама твоя не пекла? - Маша смотрела на меня удивлённо. - Отстань! - Фыркнул я и, сунув ноги в сапоги, захлопал подошвами в сторону дома. Было обидно, в животе бурчало, а на следующий день... Я вернулся из школы. Покрутившись у порога Клавдии Михайловны и поняв, что сегодня она обойдётся без моей помощи, разочарованный поплёлся к себе, размышляя, найдётся ли сегодня, что поесть, у нас дома. Налил и разогрел себе и Танюшке жидкого супа с пшеном, в котором не плавало ни жиринки, нашёл по куску хлеба и, буркнув: "Ешь, другого не будет", принялся хлебать горячее варево, после которого в животе бурчало так же, как и до него. Поев, отправился делать уроки. Открыл сумку, чтобы достать учебники, и вдруг моя рука наткнулась на что-то, чего внутри раньше не было. Там, бережно завёрнутая в целлофановый пакетик, лежала необычная высокая булка с белой шапочкой наверху и с прилипшими сверху цветными пшенинками. Она слегка помялась, и белое сверху раскрошилось, но когда я приоткрыл пакет, на меня дохнуло тем самым сладким и необычным запахом, который я случайно уловил вчера. Я догадался, кто положил мне это в портфель, понял, что невиданный мною доселе кулич, вот он. И что именно про него говорила вчера Маша. - Танюшка! - Сглатывая слюну, позвал я. Мы поделили тот кулич поровну. Белую сахарную шапочку я отдал сестрёнке, а сам облизал изнутри пакет с прилипшими к нему цветными крошками. Они были жёсткими, но всё равно немного сладкими. А пакет свернул, и он ещё долго хранил сдобный волшебный запах. На моё сдавленное "спасибо" на следующий день, Маша только слегка улыбнулась и ничего не сказала, наверное, чтобы не смущать меня окончательно. А я навсегда запомнил вкус того, самого первого своего кулича. У меня сбылось всё, что я загадал в детстве, сидя у реки рядом с закопчённой кастрюлей с ухой. Только в город уехал я не сам, нас с Таней увезли, после того, как родители отравились какой-то жидкостью, которую нашли вместо спиртного. Я никогда не был больше в деревне и, выйдя из детского дома, как только стало возможным, забрал к себе Танюшку. Сейчас у нас свои семьи, мы по-прежнему дружны между собой, а моя тёща Анна Викторовна каждый год на Пасху печёт для нас всех красивые и вкусные куличи. Я люблю и маму Лили, и куличи, но никогда больше не ел такого вкусного, как тот, положенный в старенькую сумку маленькой девочкой, единственной искренне принявшей участие в моей непростой тогда детской жизни... * * * * * - Пап! Папочка! Ты что задумался? - Ева обхватывает меня обеими руками. - Ты сердишься? Ты расстроился, папа? Хочешь, не будем это брать? Она держит в руке что-то очередное нарядное и яркое, и я улыбаюсь, смаргивая невольные воспоминания. - Бери, малыш. - Говорю я, забирая у неё из рук цветную коробочку. - Бери всё, что нужно. - Слава. - Жена внимательно смотрит на меня. - Всё хорошо? Я обнимаю её свободной рукой и отвечаю. - Всё хорошо. Просто я вас очень люблю. И ещё что-то уже куличей хочется. Автор Йошкин Дом

- Доченька, ты пойми, что это не шутки! Это огромная ответственность! На всю жизнь! Ты готова к этому?! Нет, конечно… Ты всегда была доброй душой и парила в облаках. Спустись на землю, Соня! Это серьезно! - Мам, ты думаешь, что мы не понимаем?! – не выдержала Соня и швырнула на стол нож. – Мы уже не дети, мама… Большая, просторная, светлая, кухня была их царством. Когда родители достроили дом, Соне было тринадцать. Но она вместе с мамой выбирала цвет кухни, плитку для пола, технику и посуду. Уже тогда у нее был отменный вкус, и она очень любила готовить. Большую часть техники для кухни отец покупал именно для Сони. Ее торты и пирожные имели грандиозный успех у родственников и друзей семьи. Ни один праздник не обходился без звонка от кого-то из близких: - Сонечка, возьмешь на себя сладкий стол? Лучше тебя ведь никто не сделает! Вопроса о том, где будет учиться Соня после окончания школы, даже не возникло. Пока она осваивала азы менеджмента, по вечерам подрабатывая во французском ресторане в центре столицы, родители копили на то, чтобы осуществить Сонину мечту. - Смотри, Сонечка! Правда, место хорошее? Папа долго его искал! Маленькое кафе, конечно, и не работает давно, но зато – почти в центре! И цех кондитерский, пусть и небольшой, но есть. Рискнем? - Рискнем, мамочка! – Соня осторожно ступала по разбитому стеклу. Кто-то пробрался в помещение, которое предлагал выкупить отец Сони, и навел беспорядок. Но даже в тот момент Соня уже понимала, как будет выглядеть ее кондитерская. Она давно уже придумала все – от цвета стен до ассортимента. - Начнем с малого. Потом будем развиваться потихоньку. Помнишь, мам, у нас возле дома была небольшая кондитерская, где делала самую вкусную «картошку» в городе. - И трубочки! Ты их так любила, что готова была есть на завтрак, обед и ужин! - Ага! А потом объелась как-то, когда папа позволил купить столько, сколько я захочу. И у меня страшно разболелся живот. Я после этого на них даже смотреть не могла! Все хорошо в меру… - Это точно! Ну что, Сонь? Берем? - Берем! – Соня, закрыв глаза, благодарила небо за то, что у нее есть семья и мечта, еще не зная, что придет время и ей придется очень сильно постараться, чтобы сохранить то, что, казалось, незыблемо и вечно. Кондитерская Сони пользовалась популярностью. Через пару лет после открытия Соня запустила второй кондитерский цех и при помощи отца поставила бизнес совсем иначе, чем было задумано изначально. Вместо маленькой кондитерской с авторскими сластями, она стала хозяйкой целого предприятия. Ездила по области, ища поставщиков среди фермеров, попутно прикидывая, не открыть ли еще магазин, где все смогут купить свежее молоко и масло. Но дела шли в гору, а Соня грустила. И только мама ее знала – почему. Время тоже шло, а рядом с Соней не было того, кто тронул бы ее душу и заставил ее запеть. Она жила, словно по инерции. Сердце жаждало любви и семейного счастья, но даже перспектив на это не было никаких. Соня не была красавицей, но и страшненькой ее назвать язык бы не повернулся. Яркой внешностью природа, поскупясь, ее не одарила, но у Сони были красивые серые глаза, неплохая фигурка и длинные волосы, которые она привычно собирала в гульку на макушке, когда работала. Все новые рецепты Соня всегда «обкатывала на публике» сама, и лишь после того, как понимала, что десерт пришелся по вкусу, запускала его производство в полном объеме. Вот в один из таких дней, когда она работала в кондитерской, отправив отца в очередной «тур» по области в поисках поставщица яиц для большого цеха, Соня и познакомилась со своим будущим мужем. - Молодой человек, у нас так не принято! Шеф не общается с посетителями! Соня прислушалась к шуму в зале и вопросительно глянула на свою бессменную помощницу и лучшую подругу – Виту. - Что там? - Не знаю, Сонь. Сейчас выясню! – Вита стянула перчатки, и одернула фартук. – Бузит кто-то. Не волнуйся! Разберемся. Вита управляла кондитерской так, что Соня давно уже передала все дела в руки этой хрупкой девушки. Ее удивляло, как эта красавица с буйной повителью темно-рыжих кудрей и нежно-голубыми глазами, умудряется в уме решать сложнейшие задачки и не поморщившись, ругаться с поставщиками, требуя продукты только лучшего качества. - Ой, Витка! Я не умею с ними так! Меня почему-то всегда пытаются обмануть… - Это потому, Сонь, что они видят – ты человек добрый, порядочный и воспитанный. Вот и пытаются на тебе ездить. А на мне – где сядешь, там и слезешь! Забыла, кто меня воспитывал?! Я кого хочешь в бараний рог скручу! Папка мой, да и твой тоже, всегда говорили, что за своих горой стоять надо! А ты мне не чужая! Не волнуйся, и работай спокойно! А поставщиков оставь мне. Уж я с ними управлюсь! В этом Соня ничуть не сомневалась. Историю Виты она знала, как и все в городе, в мельчайших подробностях. О том, как маму Виты, которая возвращалась домой после ночной смены, затолкали в машину какие-то страшные люди и вывезли за город. Как измывались там над ней, а потом, натешившись, спрятали так, что нашли бедную женщину только через несколько лет, да и то случайно. Следствие тянуло с поисками, не давая внятного ответа, как продвигается дело, ни родным, ни журналистам. И тогда отец Виты взял все в свои руки. Связался с друзьями, с которыми воевал когда-то, и попросил помочь. Преступников нашли довольно быстро. Но приговор им отец Виты решил вынести сам, опасаясь, что они окажутся безнаказанными. Слишком громкими именами они хвастались, грозя ему тем, что сделают все, чтобы каждый знал – именно он виноват в том, что случилось с его женой. И отец Виты сделал все, чтобы больше никто и никогда не пострадал от действий этих нелюдей, а потом пошел и написал явку с повинной, предварительно договорившись с лучшим другом, отцом Сони, что Вита поживет в его семье столько, сколько будет нужно. Так у Сони появилась сестра. Родители никогда не делили их – своя-чужая. Они были в одинаковом положении. Вещи, сладости, игрушки – всего было поровну. Отец Виты отбыл наказание и вышел чуть раньше срока. Вите на тот момент было двенадцать. И первое, что он сделал, когда девочка вернулась в родной дом, отдал Виту в секцию карате. - Ты должна уметь защищаться. Пригодится или нет – вопрос. И дай Бог, чтобы не понадобилось тебе это. Но уметь ты должна! Сделай для меня, доченька. Мне так будет спокойнее… Вита не просто сделала. Она стала чемпионкой. Сначала города, а потом и области. Но дальше участвовать в соревнованиях отказалась. - Пап, я же не для этого спортом занимаюсь. Я – девочка! Хочу сладкого, и на ручки. Но для начала это сладкое хочу научиться готовить. Вон Соня печет свои пряники да тортики. А я чем хуже?! У меня, конечно, так вкусно не получается с первого раза, но я могу повторить, если мне все показать и объяснить. Не глупая. - Твой выбор, дочь. Как скажешь, так и будет! А Соня была только рада, когда Вита попросила дать ей возможность поработать в кондитерской. - Конечно! Только, ты же замуж, вроде, собиралась? - И? Разве замужество повод, чтобы не осуществить свою мечту? Сонь, знаешь, есть люди, у которых мечты и нет вовсе. Живут как-то… Существуют… Я так не хочу! - И какая же у тебя мечта, Вита? - Ресторан свой! Где не только сладости делать будут. Ты же знаешь, как я умею готовить? Твоя мама учила меня. А это, я вам скажу, школа! Не всякий шеф такому научит. У нас почему-то все больше суши какие-то да роллы. Или пицца, на худой конец. А ресторана русской кухни почему-то ни одного нет в городе! Вот я и открою. Чтобы и горячего можно было поесть, и пирожком вкусным закусить. А к тебе буду отправлять за пирожными. Что скажешь? - Дерзай! Чем смогу – помогу. Мечта – это здорово! Но реализацию плана Вите пришлось немного отложить, когда на свет у нее появилась сначала дочка, а потом сын. - Ничего! – Вита проверяла накладные в кондитерской, со спящим сыном на руках. – Есть папа. Поможет! Да и свекровь обещала. Справимся! - Вита, ты можешь взять паузу, и заниматься детьми. - Злая ты, Сонь! Я же так с ума сойду! Ты не подумай! Я детей своих больше жизни люблю! Но и работу я тоже люблю! И потом, я же учусь! Нет! Некогда мне дома сидеть! Что у нас с мукой? Почему так мало завезли?! – Вита заворковала, когда сын захныкал, затанцевала, укачивая его снова, и подмигнула подруге. – А ты говоришь – пауза… Соня смотрела, как подруга управляется с детьми, и отчаянно хотела для себя такой же судьбы. Чтобы кроха на руках… Чтобы счастье полной ложкой… Но не срасталось. Пока не появился Алексей… - Вот, Сонь! – Вита вернулась из зала для посетителей вместе с каким-то человеком. – Тебя требует! - Что-то случилось? – встревожилась Соня. Проверок она не боялась. Этими делами всегда занимался отец, у которого было много друзей в городе. Они помогали решать такие вопросы. Да и нарушений Соня старалась не допускать. Вот почему появление одетого в строгий костюм незнакомца стало для нее поводом для волнения. - Скажите, откуда у вас рецепт этих профитролей?! Он же мамин! Семейный! Только она умела такие делать! – мужчина явно был растерян, и смотрел на Соню так, словно у нее на голове в одночасье выросло дерево. - Это мой рецепт, - Соня глянула на Виту, точно зная, что та ее поймет правильно. – Я такие пирожные делаю с тех пор, как мне исполнилось десять. Мама научила меня. Вот! Возьмите! Рада, что наши пирожные так вам понравились! Соня протянула посетителю коробочку с профитролями, которую принесла Вита, но мужчина не спешил брать ее в руки. - Скажите, вы замужем? – неожиданно для всех выпалил он, не отрывая взгляда от Сониного лица. - Эй! – возмутилась было Вита, но Соня не стала жеманничать. - Нет. Я не замужем. - Тогда, я хочу пригласить нас на ужин. Можно? Вита украдкой покачала головой за спиной странного посетителя, но Соня уже кивала в ответ. - Хорошо. Я освобожусь после семи. - Я буду ждать вас! Конечно, Вита высказала Соне все, что думала о скоропалительных знакомствах и посетителях, которые вместо пирожных требуют внимания, когда незнакомец ушел. Но Соня ее совершенно не слушала. Она думала о человеке, который так смотрел на нее, будто видел что-то такое, что давно знал, но потерял когда-то и не мог найти долгие годы. - А я даже имени его не спросила… - Вот-вот! А на свидание согласие дала! Нет, Сонь! Я тебя одну не отпущу! Сейчас позвоню благоверному, и мы пойдем в тот же ресторан, что и вы! - Зачем? – словно очнулась Соня, услышав слова подруги. - Чтобы он тебя не обидел! Сонь, ну неужели ты думаешь, что я позволю тебе вот так запросто пойти на свидание с первым встречным?! Он явно не из нашего города! Ты костюм его видела?! - А что с ним не так? - Все так! Хороший костюм! Даже слишком. Осторожность не помешает! Соне пришлось согласиться. Но все обошлось. Незнакомец оказался представителем крупной компании, которая планировала строить завод по производству пластиковых окон неподалеку от города. Соня просто понравилась ему с первого взгляда, а поскольку с девушками Алексей общаться не очень-то умел, то не придумал ничего лучшего, чем быть максимально открытым. - Я тебя так долго искал… Думал, что уже и не найду никогда! – целовал он Соню на свадьбе. – Жена моя… Счастье мое… - Леша, ты меня смущаешь! – смеялась Соня, обнимая его в ответ. – Я тоже тебя искала… И нашла! - Это я тебя нашел! - Не меня! А мои профитроли! - И их тоже! Повезло же мне! - А то! Жизнь семейная складывалась у них лучше некуда. Ни скандалов, ни ссор, ни выяснения отношений. Они жили настолько мирно, что даже Вита посмеивалась. - Сонька, это не дело! Нужен иногда хоть какой-нибудь крошечный скандальчик! - Зачем? – недоумевала Соня, для которой такие отношения в семье были нормой. Так жили ее родители. И Соня видела, насколько мать и отец уважают друг друга. Конечно, иногда они ссорились, но это были странные ссоры. Разругавшись с мужем, мама Сони готовила его самые любимые блюда, а он в ответ проходил по дому, устраняя мелкие огрехи, вроде перегоревшей лампочки или разболтавшейся дверцы кухонного шкафчика, по каким-то причинам пропущенные им до ссоры, и звал жену на рыбалку. - Давно не были. Соня знала, что родители даже часа не смогут высидеть на берегу с удочками молча. Сначала выскажут друг другу все, что накипело, а потом будут целоваться до одури, не обращая внимания на то, что клюет. - Вита, я не знаю, почему мы не ссоримся… Просто не из-за чего. Видимся утром и вечером, да по выходным. Ведь оба работаем. К тому же, Леша часто бывает в командировках и в эти дни я одна. Когда нам ругаться? И потом… Мы оба хотим одного – семью. Детей… Уже два года прошло, а все никак… Врачи говорят, что проблемы есть, но незначительные. И это не должно мешать. А у нас не получается… - Ничего! Все будет, Соня! Дай срок! Будешь ты своим малышам про гулюшек песни петь, как я когда-то. Помнишь, как просила меня научить тебя этой колыбельной? - Ох, Виточка! Твои бы слова да Богу в уши! Как же я хочу ребенка… Но прошел год, другой, третий, а детей у Сони и Алексея так и не случилось. Они обращались к лучшим специалистам, но те лишь разводили руками: - Это не в нашей компетенции. С точки зрения медицины – все прекрасно! Все вопросы к небесной канцелярии. Где-то ваш аист заблудился, наверное. Ждите! И они снова ждали… Но аист не спешил. И тогда Алексей предложил Соне взять ребенка из детского дома. - Как думаешь, может быть, это будет правильно? Если своих нам иметь не дано, то давай дадим дом хотя бы одному малышу, который в этом нуждается. Любви у нас, Соня, с тобой – океан. Но если ее не дарить кому-то, то зачем столько? Как считаешь? - Считаю, что ты прав, Леша! Я сама хотела тебе предложить подумать над таким вариантом, но боялась, что ты не поймешь меня. - А вот это зря, родная! – Алексей обнял жену, вытирая ей слезы. – Нельзя нам бояться друг друга. Не дело! Так хорошего ничего не построишь… Страх уничтожит все. Нельзя! - Я больше не буду, Леш… Как думаешь, нам дадут ребенка? - А почему нет? Кому, если не нам? Им не отказали. Алексей и Соня прошли школу приемных родителей, оформили нужные документы, и стали ждать. Надежда снова поселилась в их доме, легкокрылой голубкой ласкаясь то к одному, то к другому. А пока они ждали, Соня решила поставить в известность родителей, что скоро они станут бабушкой и дедом. - Нет, Соня! Нет! – Ольга Ивановна качала головой. – Ты хоть понимаешь, чем это может обернуться?! А если там наследственность плохая? А если ребенок будет больным? А если… - Мама! – Соня перебила мать, и обняла ее, встряхнув за плечи. – Успокойся! Почему ты думаешь о плохом?! Откуда это взялось у тебя? Ты учила меня смело смотреть на этот мир и ничего не бояться! А теперь что? Я должна испугаться сейчас? Не будет этого! Ты не понимаешь, мамочка! - Соня заговорила мягче и спокойнее. - Для нас это шанс. Своих детей у нас с Алексеем, скорее всего не будет. Ну вот такая судьба у нас… Ничего не поделаешь. Но разводиться из-за этого или пытаться построить свою жизнь с другим партнером, я не стану! Я люблю Лешу! А он любит меня. И у нас достаточно ресурса для того, чтобы взять на себя эту ответственность. Болен будет ребенок? Будем лечить. Возможно, для этого малыша, мы – это единственный шанс, чтобы вырасти и стать человеком. - А если… - Мама! – оборвала Соня Ольгу, не давая договорить. – Ты не поняла. Для нас нет никакого «если». Все уже решено. Я не прошу твоего разрешения. Я прошу понять, что иначе не будет. И тебе придется либо принять это, либо… Отказаться от меня, как от дочери… - Что ты такое говоришь?! - Мам, ты будешь принимать меня только тогда, когда я все буду делать по-твоему? Так? - Нет, конечно! - Тогда прими мой выбор! Я его уже сделала. - Я не могу… - Ольга плакала. – Я хочу своих внуков… - А кто для тебя свой? – Соня покачала головой. –Когда Вита пришла в наш дом, ты приняла ее, как родную. А она была тебе чужой. И сейчас ты готовишь стол, такой же, как для меня или папы, потому, что у нее день рождения, а ты считаешь ее дочерью. Потому, что ты любишь ее, мама! А ребенка, которого ты ни разу еще в своей жизни не видела, уже готова гнать из своего дома. Разве это правильно? - Ох, Соня! Что же ты со мной делаешь?! - Ничего, мам! Ты сама это все делаешь. Подумай! А когда решишь, что мы тебе еще нужны, я рада буду, если у нашего малыша появится бабушка. - Я подумаю… Раздумья Ольги не затянутся надолго. Через две недели после дня рождения Виты в доме Сони и Алексея раздастся долгожданный звонок. И они станут сначала опекунами, а потом и родителями. Только, не для одного малыша, а сразу для двоих. Брат и сестра из-за халатности мастера, чинившего машину их родителей, останутся сиротами, а бабушки не смогут в силу возраста о них позаботиться. И Соня с Алексеем с радостью примут в свою семью двухлетнего Артема и годовалую Леночку. А еще через семь лет Соня сама станет мамой. Долгожданный сын родится у нее ранней весной. И Ольга, которая приедет на выписку вместе с мужем, зятем и внуками, осторожно примет на руки малыша. - Сонечка… У нас теперь трое… И это такое счастье… - Да, мамочка! Спасибо тебе… - Соня обнимет мужа, и поманит к себе детей. – Ну что? Будете с братиком знакомиться? - Да! Далеко за полночь по дому Сони пробежится на цыпочках тишина, и замрет у двери ее спальни, откуда будет тихо литься та самая колыбельная: - Ой, люлюшки, люлюшки Прилетели гулюшки. Стали гули ворковать, Стали деточек качать… Автор: Людмила Лаврова.

Мы с мужем давно мечтали об отпуске. Не о таком, чтобы на даче работать на грядках и не о таком, чтобы на берегу реки в палатке с удочкой. Хотели съездить в отпуск хоть раз нормально, как "белые люди" - на самолете, на море. Мы с Эдиком работы не боимся, пашем с утра до вечера, а как получаем зарплату так плакать охота, не знаем какую дыру в семейном бюджете закрыть. Мама у меня умерла больше 10 лет назад, отец спустя время с женщиной сошелся. Мы поначалу с сестрой в штыки это восприняли, а со временем даже обрадовались. Он хоть не один, хоть под присмотром, накормлен, да за здоровьем его есть кому присмотреть. Да Галина неплохой женщиной оказалась, нам с Катей помогала, из садика её забирала. Катя её даже бабулей стала называть. А потом у меня отец заболел. Мы с сестрой видели, что он плохо выглядит, худеть стал. Я что не спрошу, а он отмахивался от вопросов, говорил, что это Галя готовит плохо - вот он и худеет. Это потом мы узнали, что всё очень плохо. Он просто не хотел нас сестрой расстраивать. А когда мы узнали, то было уже поздно что-то предпринимать, врачи ему давали не больше двух месяцев. Всё, что мы могли - так это почаще вместе собираться. А в тот день отец позвонил мне и попросил нас с Эдуардом заехать к нему вечером. Сказал, что Галя заберет Катюшу из садика и отведет к нам домой. Я поинтересовалась всё ли в порядке, к чему такая спешка? Он просто сказал: "Жду Вас вечером". Мы вечером приехали с Эдуардом к отцу. Он не стал ходить вокруг, да около. Протянул мне конверт с деньгами, сказал, что там 300 тысяч, потом добавил: "Дочь, я знаю как давно ты мечтала о поездке на море. Этих денег должно хватить. Но ты с поездкой не затягивай, покупайте путевку и через 1,5 месяца езжайте отдыхать." Странно все это звучало как-то. -А почему через 1,5 месяца? Отец так спокойно посмотрел на меня и говорит: -40 дней мне и отведете и езжайте. Я опешила, смотрю на него и говорю. -Пап, ты что помирать собрался? -Да, дочь, завтра уже и собрался. Я постаралась все перевести в шутку, а он не унимался. Смотрит на Эдуарда и говорит: - Ты запомнил, зятек, бери девчонок и на море, нечего Юльке дома сидеть сырость по мне разводить. Я перед уходом отца поцеловала, не думала, что слова его пророческими окажутся. Но на душе было очень не спокойно. На следующий день часов в 11 позвонила Галина и сказала, что папы не стало... Когда мы с сестрой приехали, то стали разговаривать. Оказалось, что он сестре моей тоже деньгами помог, они с мужем давно хотели машину поменять. А еще Галине 100 тысяч оставил, сказал на эти деньги его и похоронить мы смогли. До последнего не хотел никому обузой быть. Да и с деньгами у него всегда нормально было. Он же был военным пенсионером, ещё и работал. Галина протянула нам с сестрой конверт, говорит: "Пересчитайте". -Теть Галь, да что за глупости, мы Вам верим. Так тяжело и больно, просто слов нет. Ну как же так, ему ещё жить, да жить - молодой мужчина ещё совсем. Приехал похоронный агент, стал предлагать различные варианты похорон: гроб, венки, столовую для поминок. А потом говорит: -Давайте паспорт покойного, нужно документы оформить. Галина пошла за документами, все перерыла, возвращается с растерянным видом и говорит, что паспорта нет нигде. Ну как же так? Стали мы барсетку перерывать, по карманам полезли шарить. И тут в пальто, в кармане мы у него чеки нашли. Он накануне в Почта банке деньги снимал на похороны, да для меня и сестры. Пошли мы с сестрой в ближайшее к дому отделение. Заходим, там девушка молодая оператором работает. Мы с сестрой у неё спрашиваем, не снимал ли у них в отделении вчера деньги такой-то такой? Она сказала, что не имеет права раскрывать эту информацию третьим лицам. Мы расстроились, не понимаем где паспорт искать. А потом сестра говорит: -Да это мы про отца спрашиваем. Он у Вас случайно паспорт не оставлял. Девушка посмотрела на нас и говорит: -Да, точно, был такой мужчина. Вчера приходил. Шутил много, о жизни своей рассказывал. А когда я спросила зачем он снимает все деньги он, представляете сказал: "Так я завтра умру". Мы с ним посмеялись над этой шуткой. Девушка посмотрела на нас и продолжила: -Вы извините, я Вам не могу отдать паспорт клиента. Только ему лично в руки. Пусть сам приходит. - А он не сможет прийти, он сегодня умер... Девушка побледнела, постояла в ступоре около минуты, потом молча открыла сейф и достала оттуда паспорт отца. -Примите мои соболезнования. Бывает же такое - человек знал день, когда он умрет. Я с таким сталкиваюсь впервые. Отца мы похоронили, а потом у меня началась депрессия. Я не хотела ничего: ни на работу ходить, ни домом заниматься. С его уходом в душе образовалась такая пустота. Хотелось залезть под одеяло и чтобы тебя никто не трогал. А потом Эдуард мне говорит: -Собирайся, пошли в агенство путевку выбирать. -Я никуда не поеду, ты с ума сошел? Я только отца похоронила, мне не до поездок. -Юля, это была последняя воля твоего отца. Всё случилось, как сказал папа. Мы поехали в отпуск через 1,5 месяца после его смерти. Эта поездка действительно отвлекла меня от состояния глубочайшей депрессии. Думаю, отец бы не хотел видеть моих слёз и страданий. Да и Катюшка вон как радуется играя на берегу моря. Дедушка с небес, наверное, наблюдает за ней. Что не говори, но мне его жутко не хватает... Мы слушали эту историю с интересом. Бывает же такое. Я думаю о том, что, наверное, жутко знать дату своей смерти и готовится к этому дню. А может я ошибаюсь. (Автор Такая разная жизнь)

Девушка осталась в поле одна. Ярко светило солнце, было жарко, она приложила руку козырьком к глазам и огляделась. Улыбка с ее лица не исчезала – глаза горели счастьем. Наконец, она решила – в каком направлении двигаться, стянула жакетку, засунула ее в чемодан, а потом сняла сандалии, взяв их в руку, отправилась по полевой дороге вперёд. Ноги утопали в мягкой прохладной пыли, как в мыльной пене. Она перехватывала чемодан и сандалии из руки в руку и шла по направлению в село, которое, где-то там – дальше вот по этой дороге. Так ей говорили. В жарком небе звенящей точкой висел жаворонок, трещали сверчки, пахло травами и цветами. Она вертела головой, в ее ушах прыгали дешёвые сережки с красным камушком, а в глазах отражались стайки белых берёз и голубое небо с ватными облаками. В перелеске она увидела кустики земляники, остановилась, поставила чемодан, набрала пригоршню ягод в ладонь и все сразу высыпала в рот. От блаженного вкуса закрыла глаза, подавила ягоды языком. За лесом – копны свежего сена, плотные, ладные. Дорога лежала широко, распахнув чащу в обе стороны. И сердце билось в предвкушении чего-то хорошего. А дальше показались и крыши домов, спрятавшиеся за огородные изгороди, сарайки и плодовые деревца. Одна улица, один порядок изб вдоль дороги. Девушка остановилась, перевязала косынку, убрав выбившиеся волосы поаккуратнее, надела обувку, подхватила чемодан и пошла ещё быстрее. Номеров домов тут не было. За частоколом одного из дворов склонилась над грядой старушка. – Здравствуйте! – звонко окликнула ее девушка. Старушка распрямилась, поправила запястьем косынку, щурясь посмотрела на девушку. – И тебе не хворать! – А Вы не подскажите, где тут дом Кузнецовых? – Так тута, почитай, одни Кузнецовы и живут. Тебе кого надо-то? – Я Димы Кузнецова невеста. Мне б узнать, где мама его живет. – Димы? –старушка задумалась, – Ааа...Так это Митьки что ль? – Ой, не знаю... – Хороша невеста – не знает, как жениха звать! Ты мне мозги не крути. В армии Митька. Служит он. – Так знаю я, – кивнула девушка радостно, – Знаю. Он осенью вернётся. А мне велел домой к нему ехать, к маме его. Вот я и приехала. В гости...а может и насовсем. – Как это? Сама что ли? – Ага... – Во даёт! А Надежда-то знает? – Кто? – Надежда – мать Митькина. Знает ли? – Он обещал написать ей. И все же скажите мне, где она живёт, пожалуйста. – Так чего говорить-то? Вон ее дом под шифером, – старуха показала рукой. Девушка поблагодарила, подхватила чемодан и направилась к указанному дому. А старушке уж было и не до прополки. Она из-под ладони наблюдала за гостьей. Это ж надо! Вот времена! Девки сами к парням в дом приезжают без стыда и совести. Что теперь Надежда-то? Как встретит? Ох и резкая она бабенка, замкнутая и грубоватая. А тут... И право – ненормальная девка. А девушка вошла в калитку указанного дома. Ей навстречу с лаем выскочила дворовая чёрно-белая собачонка, но, подбежав ближе, завиляла пушистым хвостом. Девушка наклонилась, протянула руку. – Здорово! Ты Гулька, да? Гу-улька? – она потрепала собаку по голове, – Мне Дима о тебе рассказывал. Она понюхала жёлтые цветы у крыльца, оставила чемодан под лестницей и, впорхнув по пологим ступеням, стукнула в дверь. Но за дверью никто не отозвался, тогда она постучала громче. Послышалось шарканье ног, ворчание. – Кого черти... Поспать не дадут... Дверь открыла заспанная женщина в накинутом на плечи цветастом платке, светлой самошитой рубахе. Пучок волос ее съехал на плечо, из него торчали шпильки. Она с удивлением смотрела на гостью. – Здравствуйте, тетя Надя, а я – Лиза. Вот приехала, – она схватила хозяйку за руку и затрясла ею. Повисла пауза. Хозяйка автоматически убрала руку, поправила волосы за ухо, обнаружила беспорядок, начала вынимать шпильки, сунула на скорую руку их в рот. Так, со сжатыми губами, и спросила: – Какая Лиза? – Лиза! – повторила девушка, как будто это имя и должно было всё разъяснить. – Слышу, что Лиза. Кто нужен-то тебе? – она вставляла шпильки в закрученные волосы, ворчала, – Ходют тут. А у нас покос, встали в рань, а теперь ты мне весь сон сбила! Насмарку день. Разе усну теперь? Кого тебе надо-то? – хозяйка была уверена: девушка ошиблась адресом. – Вас. Я невеста сына Вашего – Димы. Хозяйка бросила руки, уставилась на девушку молча. Та хватилась, положила чемодан на крыльцо, открыла его и извлекла конверт. – Вот, – протянула женщине, а потом передумала, достала из конверта лист и протянула опять, – Вот, тут и адрес – деревня Беляевка. Хозяйка молча взяла конверт, развернула вчетверо сложенный исписанный лист, сдвинула брови, пробежала глазами. – Митька что ль пишет? – тихо пробормотала. Почерк беглый, мелкий. – Да, он. Понимаете, он написать Вам хотел, а я училище закончила, – затараторила гостья, – А у меня нет никого. Вот он и велел к матери своей ехать. Все равно, говорит, поженимся, так уж жди дома у меня, немного осталось. Матери помоги. А как вернусь... А я ведь без дела сидеть не буду, я помогу Вам по хозяйству. Я всё могу. Вы не смотрите, что детдомовская. Нас там всему научили, я даже доить пробовала... Я... – Да помолчи ты! Девушка примолкла, смотрела на женщину растерянно. – Ты что, сама к моему Митьке поехала? – Ага, – тихо кивнула девушка, уже понимая, что матери жениха это не нравится. – Сумасшедшая. Сбрендила совсем – ехать к чужому парню! А если обманет? – Не-ет, – замотала головой девчонка, – Дима очень хороший. – Хороший..., – повторила мать, – Все они ... хорошие. А где вы познакомились-то? Они так и стояли в дверях, нарушать тихий ход своего обычного дня хозяйка не спешила. Девушка рассказывала с явным удовольствием. – А они канал у нас в городе рыли осенью, а мы там с девчонками ... Случайно, в общем. Они несколько дней его рыли, у них командир знаете какой строгий! Ого-го! Не забалуешь. Но когда их на отдых отпускали, мы и познакомились. Там танк стоит, ну, памятник в парке. И скамеек много. Мы с девчонками репетировали там перед Днём комсомола. Вот и... – И чего? Ходили ходили, да и выходили? Девчонка хлопала глазами. Нос ее был немного конопат и облуплен на солнышке, но вообще она была очень мила. – Ладно, заходь. В ногах правды нет, – хозяйка сделала шаг назад, запустила в дом гостью. В сенях было темно, здесь не было окон и когда закрылись двери, повисла чернота. – Ой! Я ничего не вижу, – смеясь, воскликнула девушка, – С солнышка, да как в яму... Надежду слова эти задели, и она разозлилась на девчонку ещё больше. Они вошли в светлую кухню. Девчонка поставила чемодан, огляделась с улыбкой как-то по-хозяйски. – Просто диву даюсь, – качала головой мать, – Какие вы нынче... Так познакомились, и чего? Сразу женится предложил? А ты и побежала... Надежда, шаркая вязаными носками по половицам, начала убирать на столе, зажгла плитку, зазвенела посудой. Девушка Лиза огляделась, постеснялась пройти далеко, села у двери на свой чемодан. Она уж поняла, что матери Митя о ней не сообщил, хоть и обещал в письме, но ничего страшного в этом она не видела. Все равно ж он осенью приедет. – Нет, я не сразу, я уж потом. Мы зимой на курсы ходили в клуб Красной армии. И опять с ним встретились. Вообще-то, я конечно из-за него туда и пошла. Они там тоже чего-то делали. Он же рукастый у Вас, Дима-то. Ремонтировали они что-то. – Димитрий-то? И то верно... Ну, однажды свет у нас на ферме вырубило, а он там крутился мальчонкой ещё. Залез в рубильник, да и разобрался, дал свет. Удивились тогда бабы-то. Малой, а... Как он сейчас-то там? Чай, исхудал? – Да, худощавый, конечно. Ну, ничего. Были б кости, а домой приедет, мы с вами откормим его, – она встала, наклонилась к окну, – Боже мой! Какие цветы у вас вот эти сиреневые! Скажите, а как они называются? – А почём мне знать. Растут и растут, мать моя ещё садила. Ишь, ты ...откормим ... Деловая какая, – пробурчала Надежда, – Ну, и чего дальше-то у вас было? – Дальше? А потом мы переписывались всю весну. Вот в письме он и велел к себе домой ехать. Мне все равно некуда, а он сказал тут у вас и работу найти можно. Я на швею вообще-то училась. Шить могу. Знаете, какие мы модели шили! Ооо! Хотите, мы Вам платье сошьем? Такое, что вся деревня упадёт. Я могу... – Да погоди ты со своим платьем! У меня уж голова от тебя трещит! – Надежда стояла посреди своей серой кухни, махала рукой, – Ты чего ж это думала, что можно вот так в чужой дом завалиться: "Здрасьте, я жить тут буду!"? Или ты дурочка совсем? Где это видано, чтоб девка до свадьбы сама к парню в дом приезжала. Ещё и в постель к нему прыгни. Давай... Девушка Лиза расстроилась. Она помолчала, а потом стянула косынку и взъерошила себе пальцами волосы, словно стряхивая растерянность. – Да я, собственно... Не думала. Его же нет здесь, так... Разве я в постель? – она подняла наивные глаза на мать жениха. Та со злобой махнула рукой, отвернулась, напряжённо спросила: – Было у вас чё? Девчонка молчала, Надежду обернулась, спросила громче: – Было чё, спрашиваю? – Чего? – девчонка моргала глазами. – Ты дурочку-то из себя не строй! Обрюхатил он тебя? Глаза девушки округлились, лицо вытянулось. – Да Вы что-о! Не-ет. Нет, конечно. Мы же... Мы... , – она, стесняясь, опустила глаза, – Мы только поцеловались один разок и всё. Надежда выдохнула, но в голове все равно ничего не прояснилось. – Ох, ты, горе мне горе, – вздыхала она, – Садись давай! – она вынимала из печи хлеб, на столе уж стояла круглая картошка, лежало сало. Лиза присела за стол. – Вы не беспокойтесь, я не голодная. Я на вокзале в буфете перекусила перед автобусом. – Денег что ли много? – грубо спросила хозяйка. – Нет, не много. Немножечко только, – девушка опять погрустнела. Надежда села напротив девчонки, глянула с осуждением. Та не ела, просто сидела, сложив руки, смотрела в пол. Стало ее жаль, глупышку. Вспомнила Надежда, как сама пришла в дом к будущему мужу, как смотрели на нее свекровь с золовками. От воспоминаний этих аж передёрнуло, и она сказала уже мягче: – Ну, ешь, давай, ешь. Чай, путь-то не близкий, уж в автобусе растряслося всё, – сказала она, разглаживая клеенку. Девушка протянула руку, взяла самую маленькую картошину, начала чистить на стол, потом сунула ее в рот целиком. – А сама-то откуда будешь? – спросила мать. – Я-то? – обрадовалась вопросу девчонка, начала жевать быстрее, – Я из Иванова, – сглотнула,– У нас там большой детдом, хороший. Воспитатели хорошие были, вожатая... Все думают, раз детдомовка, так битая, а у нас не так было. Мы дружим с ребятами нашими, переписываемся. У меня, знаете, подружка оттуда, Галька, так она вообще с женихом заочно познакомилась. Мы однажды открытки писали в армию из детдома. Ну, там... Желали всего на День Победы. А он возьми и ответь. А она – ему. Так она даже в училище поступать не стала, она сразу к нему поехала. А он военный. – Вот и ты так решила, да? – Я? Нет, что Вы. Я просто случайно Диму полюбила. Он добрый такой, нежный, он цветы мне рвал... А когда в клубе были, всегда нам помогал. Вот Клавдия Ивановна говорит: где б скамейки взять для занятий, а он – раз, и нашел. – Влюбилась ты, видать. – Да-а, – она кивнула, – Я Диму очень-очень люблю. Вот увидите, – она посмотрела на подоконник, – А можно я приемник включу? От рассказов этой гостьи уж и так было шумно, но приемник включить разрешила. Надежда привыкла сидеть одна, в тишине. Дом ее сейчас совсем опустел, и она привяла как-то в последнее время. Даже на Пасху убралась нехотя и не чередом. В последнее время замкнулась она в себе, горевала по рано умершему мужу, по уехавшему служить сыну. Димка из армии написал всего трижды, и письма эти были какие-то короткие, скучные и тоскливые. Он хандрил, жаловался на трудности, ждал окончания службы. А в последнем третьем письме вообще писал, что хочет завербоваться на север, и думает – стоит ли ехать домой. Надежда загоревала ещё больше. И сейчас Надежда понимала, почему он писал так редко – ему было кому писать. Мать удивлялась изменениям в сыне. Все, что рассказывала эта Лиза, удивляло. Вот, что с парнем делает любовь! Она позволила девчонке остаться, велела располагаться в большой комнате, на диване. И пока та радостно чирикала, задавала вопросы, летала по комнате, всё думала о случившемся. Сирота? Это значит помощи ждать неоткуда. Вон и сандалии на девке рублёвые. Все ляжет опять на ее плечи. А может ещё и пить девчонка начнет. Сейчас, вроде, не похоже на то... Да кто их разберёт. Хорошие мамаши детей не бросают. А если Митька отругает мать? Скажет, пошутил, мол, с девкой, а она и приехала. А ты мать, с дуру, в дом пустила. Вот теперь и расхлебывай. Господи, и что делать-то ей?! Но пока Надежда решила к девчонке присмотреться. Прогнать-то ведь всегда успеется. Правда потихоньку забиралась в свой тайник меж простынями – проверяла, все ль там не месте. А гостье спокойно не сиделось. Она ходила за Надеждой по пятам. – Пушистая какая морковка! Надо же! Я прополю. А тут у вас что? – А тут цыплята. Подросли уж. Да чего-то лысеет один, – переживала о своем Надежда, – Взяла на свою голову! – Ой, а можно я их кормить буду. А этого особенно. У нас тетя Дуся таких измельчёным пером кормила. Давайте я измельчу попробую... – Пробуй. Надоели они мне... Надежда смотрела на гостью и удивлялась. Чему радуется? А девушка улыбалась. Ей всё нравилось, всё восхищало: и широкий просторный двор, и куры, и поросята, и зелёные незрелые яблоки, и чистая вода из колодца. – Эх, как красиво тут у вас! Природа необычайная, воздух чистый! – Да-а... , – вот уж и Надежда глазела по сторонам, разглядывала горизонты – такие знакомые, надоевшие, за делами да невзгодами жизненными давным давно позабытые, – У нас благодать! Прошло пару дней. И так и не решила Надежда, как быть дальше. На покосе бабоньки приставали: – Надьк, а кто-й-то там у тебя? Мария сказывала, невеста Митькина. – Квартирантка! Не дело-то не говорите. В армии он. Какая невеста? У него этих невест ещё будет... Бабы судачили, а Надежда отмалчивалась. Приедет Митька – разберётся. И получше невесты есть. А эта – ни кола, ни двора... Один чемодан всего и добра-то. Да и сама уж больно глупа. Все б ей цветочками восхищаться. А жизнь-то – она ведь не цветочками выстлана. Но почему-то после косьбы ноги понесли домой с радостью. Усталая, раскрасневшаяся она шагнула во двор. Елизавета там играла с собачкой, называла ее как-то по-своему. – Тёть Надь, устала? Я все, что сказали Вы, сделала. Сейчас покормлю Вас. – Да балуйся уж. Чай, я не безрукая, – махнула рукой Надежда, и почему-то приятно было быть такой любезной. Даже не полезла в простыни – проверять тайник. – А давайте вечером на речку прогуляемся. Так хочется! – Прогуляемся, прогуляемся... Стирать буду, вот и прогуляемся – белье прополощем. Стирку начали, когда Надежда отдохнула. Лиза шустро наносила воды, а стирая половину расплескала. – Да что ж за стирка у нас! Купание! – Зато весело! Смотрите, смотрите, и петух в пену залез! – Лиза смеялась в голос, громко и заливисто, Надежда качала головой, но улыбалась тоже. Из соседнего двора подглядывал мальчишка лет семи, Лизавета уж подружилась и с ним. – А почему вы Белку Гулькой зовёте? – спросил он ее. – Белку? Нет, она Гулька. Ты чего-то путаешь. Мне Дима много рассказывал про собаку. На четвертый день Лизавета заявила. – Тёть Надь, а я в совхоз на работу устраиваюсь. – Чего-о? – В правление ходила. Берут меня. На полевые работы пока. Но только с понедельника. – Вот ведь быстрая! Не успела приехать... А не думала ты, что Митька мой от ворот поворот тебе даст? – Нет, не думала... Он не даст. Он любит меня. – Ох, девка! Жизни ты не знаешь! А она и не такие кренделя завинчивает. Погодила бы... – А давайте я вам новые занавески сошью. Сатинчик у вас там есть славный. Давайте... – Да какие шторки! Погодить надо... А вечером полоскали белье тоже по-особенному. Лиза наполоскалась, а потом болтала ногами в прохладной воде, сидя на мостках. – Тёть Надь, садитесь тоже. Ну, садитесь. Ногам хорошо так. И Надежда сдалась, тоже села на край, опустила ноги, их охватила прохлада, и усталость ушла сразу, как будто вода в реке текла целительная. Вечерний туман уже поднимался над водой, но она ещё светлела сквозь него. Они сидели на мостках. Пахло сыростью, мокрой осокой и сладкими кувшинками. И странное дело – Надежде сейчас казалось всё здесь просторней и бесконечный, чем было раньше. А Елизавета фантазировала, что течет эта вода до самого горизонта, а потом и за горизонт, до самого море, а из него – в океан. Потом подскочила, поднялась по откосу в высокую траву. Сорвала один цветок, потом второй, третий, рвала еще и ещё. – Это Вам, – протянула букет Надежде. – Зачем они мне? –букет благоухал сладко и пряно. – Просто Вы – такая красивая... Цветы Вам идут. И это... Занавески б пошить. Сатинчик у вас там есть славный. Давайте... – Да шей уже... приставучая ... А в поле опять бабы пристали. – Так квартирантка твоя и в правлении сказала, что за Митьку твово замуж выходить приехала. Во девки дают! Сами в руки падают. – Да, приехала! Так она ж не сама. Это он ей велел. Так и сказал – езжай к матери, она примет. И мне велел... Не было у них ничего, нече языки точить. Скромная девчонка, славная такая, веселая. Сирота просто. А мне чего? Куска хлеба чё ли жаль? Она собирала скошенную траву, привычно вилами набрасывала стог. Отвечала привычно грубо, наотмашь. И было ей хорошо, что она нынче не одна, что появилась и у ней – нежданная дочка. На следующий день открыли большой сундук – искали старое кружево для занавесок. – Было где-то. Точно помню, – перекладывала отрезы материи Надежда. – Ух, ты! Это ж фотки, – Лиза вытащила из сундука темно-зеленый тяжёлый альбом. – Да-а... Уж и забыла, что сюда положила. А, вот и кружево! Говорю же –есть. Только вишь...на накидушки. Они сели рядышком, решили полистать фотоальбом. – Это мама моя с папой, а вот и я маленькая... Ох, выгорела карточка -то. Она у меня на комоде стояла. А это муж мой, Царство небесное, батя Митькин. А вот и Митька малой еще. А тут уж в школе их фотографировали. Ох, и шебутной он был... Надежда когда-то убрала этот альбом подальше, от навалившейся тоски, а теперь размякла, ушла в свои воспоминания и не заметила, как оцепенела Лизавета. Девушка встала, молча подошла к дивану, вытащила из-за него чемодан, начала складывать вещи. – Лизавет, – не сразу обратила на нее внимание Надежда, – Ты чего это? Лиза повернулась к ней резко, как солдат по команде, и отрапортовала: – Дорогая тетя Надя, простите меня, пожалуйста. Ошиблась я. Ввела Вас в заблуждение. – Ошиблась? В чем это? Не пойму че-то я, Лиз ... – Это не Дима, – она махнула рукой на альбом, – Ваш сын – не мой Дима. Мой совсем другой. Я ничего не понимаю, – она бухнулась на диван, закрыла лицо руками и заплакала. – Как это? – Надежда переводила глаза с фоток сына на плачущую девушку, – Как не твой? – она подхватила альбом, села с Лизой рядом, совала ей фотографии, – Посмотри-ка вот – может тут узнаешь? Он здоровым стал, как подрос, посмотри-ка... Симпатичный он парень-то, глянь-ка на эту... Лиза отвела руки от лица, жалостливо смотрела на фотографии, а потом перевела взгляд на Надежду. – Теть Надь, мне ехать надо. А занавески я так и не сшила... Уж замерила всё, а не сшила. – Да брось ты с этими занавесками! – Надежда только сейчас всё поняла, – И чего теперь? – Поеду. Когда автобус-то? – Неуж уедешь? А может... А чего... Оставайся, может и с моим Митькой слюбится. А? Они посмотрели в глаза друг другу. Лизины глаза были полны жалости, а в глазах Надежды – растерянность. – Да что Вы, тёть Надь, – она хлопнула себя по коленям, – Не пойму, как так вышло. Деревня Беляевка, Дмитрий Кузнецов... – Лиз, так у твоего этого ... и мать – Надежда? – Мать? Нет. Мне Ваше имя соседка сказала, вон из того дома старушка. А он только мамой называл, да и всё. – Ой-ошеньки! Вот ты ... – Надежда уж хотела начать ругаться, но тут взглянула на Лизавету. Та сидела бледная, несчастная, – Лиз, а может всё-таки с моим Митькой... Он простой парень, смотришь и... Ведь ты уж, как дочка мне. Свыклась я... Лиза замотала головой, и Надежда уж и сама поняла, что говорит не дело. Нужно было помочь девчонке. – А нут-ка, письмецо-то дай ... Лиза, хлюпая носом, достала письмо. Надежда воткнулась в него носом. – Надо же, и почерк схож. Тоже мельчит... Где тута? А... Беляевка... Вота, – Надежда шевелила губами, читала, а потом откинулась назад, – Ооо, Лиза. Так ведь поняла я... Это другая Беляевка. Две у нас в краю-то пермском. Только в другом районе. Не туда ты приехала. Ошиблась ты, девка. Вот и всё. Вон и дом – девятый ведь у нас, а тут сорок седьмой. Нет у нас таких. Лизавета смотрела на нее с надеждой, уходила горечь. – Да-а. А там тебя встретят уж получше мОего. Там ждут тебя. И жених приедет. Уж он-то матери сообщил, наверное. Не горюй, Лиза. Найдешь ты жениха своего. А поехать и завтра можно, куда спешить-то... – Тёть Надь, а можно я сегодня поеду? Уж не могу я... – Ну, как нельзя-то? Только ... Только собрать-то тебя как? Спешить надо. Надежда скоренько собрала провиант, а потом побежала к соседу – Ивану Кузьмичу. Работал он когда-то водителем грузовика, все дороги знал. Потом она юркнула в свой тайник, в тяжёлые налаженные простыни – взяла денег. – Держи..., – сунула деньги и записку Кузьмича. – Ой, да что Вы... Я и так... Ведь я чужая Вам совсем. Свалилась, как снег на голову... – Бери бери. Тебе ещё такую дорогу ехать. Запомни – район Октябрьский, рядом большое село Нефёдовка. Кузьмич все вот тут подробно тебе написал. Надежда вызвалась провожать Лизу до автобуса. Они пошли через перелесок, полем. Вышли на дорогу. На то самое место, куда приехала Лиза. А когда вдали на горе показался пылящий автобус, Лизавета бросилась ей на грудь. – Тёть Надь, как жалко мне, что не Вы Димы моего мама. Вот бы здорово было... – Ну, чего ж делать-то? Так уж ... Дай Бог, чтоб повезло тебе в жизни, девонька! Надежда возвращалась домой, захотелось вдруг снять тапки, пойти как Лизавета босиком по пыльной дороге. Солнце уже клонилось к закату, сквозь деревья били розовые лучи, зайчиками плясали на высокой траве. Было так грустно, что случилась эта ошибка, но на душе было легко. Крупные ромашки, колокольчики, какие-то красные цветочки росли на обочине. Красивые, а раньше не замечала... Надежда не удержалась – набрала букет. Теперь уж она точно верила, что будет и у нее когда-нибудь славная невестка. Желательно вот точно такая же, как Лизавета. – Ты откуда это босиком-то? – соседка баба Маня встретила ее у своей калитки. – Лизу провожала. Держи, баб Мань, – она протянула букет. – Куда мне! У меня от них голова болит,– ответила баба Маня, но руки протянула, букет взяла, – А куда Лиза-то? – Куда? Счастье свое искать. И найдет, я думаю, – Надежда устало упала на скамью, сзади над забором склонялись сиреневые цветы, – Баб Мань, а ты не знаешь, как эти цветы называются? – Цветы-то? Да кто их знает... Растут да растут... А тебе зачем? – Да так... Хорошо тут у нас. Ведь правда? До того хорошо! Баба Маня сунула нос в букет, вдохнула их аромат. – И то верно... Хорошо ... *** Послесловие Следующей весной получила Надежда по почте посылку. А в ней – новые занавески с кружевом. (Автор Рассеянный хореограф )