Жизненные истории

Своим происхождением мама особенно гордилась, поэтому и злилась так на Галю, в которой даже намека не было ни на что дворянское. Так уж вышло, что отец Гали тоже был потомственным, только крестьянином, который скрыл свое происхождение и обманул бедную Лизу. Совсем не так обманул, как в известном произведении, хотя, можно сказать, что и так. Дело в том, что у него с детства была способность к языкам, и он неплохо говорил по-английски и по-испански – учительница хорошая в школе была. Учился в Педагогическом. А Лизе соврал, что его родители – послы, и что сам он будет посол. Он долго смотрел на нее издалека, и знакомые сказали, что к этой девушке на кривой козе не подъедешь, вот и придумал легенду. И та клюнула. А когда стал расти живот, и речь зашла о свадьбе, выяснилось, что родители его если и вели дипломатические переговоры, то только с коровами в колхозе. Конечно, семья Лизы была в шоке, сама Лиза была в шоке, но ребенок – свершившийся факт, так что делать нечего, пришлось подпортить свою дворянскую кровь. Нет, нельзя сказать, что отца мама не любила. Любила, хотя при каждом удобном случае подчеркивала, что он деревенщина. И Галя, которую отец сам назвал в честь бабушки, хотя Лиза отправила его в ЗАГС с наказом записать девочку Ольгой, тоже стала деревенщиной. - Ну что ты чавкаешь? Ешь нормально, и рот закрой! В пять лет Лизе сложно было понять, как можно одновременно есть и закрыть рот. - Ну что ты скрючилась вся? Хочешь, чтобы горб вырос? Спину держи прямо! И локти убери со стола. Когда Галя пыталась сама выбрать себе одежду, она неизменно была пошлой и деревенской. - Галина, ну что это за цветы? Возьми однотонное платье, не позорь меня. У тебя вкуса совсем нет? Я бьюсь-бьюсь, а ты как была деревенщиной, так и осталась! Мама могла сказать такое дома, мама могла сказать такое в магазине, мама могла сказать такое в школе, при Галиных подругах. Папа всю жизнь пытался дотянуться до своей любимой Лизы: преподавал английский и испанский в вузе, получил кандидатскую степень, а когда стало туго с деньгами, организовал частную школу, правда, прогорел и, не вынес этого, умер от инфаркта. До самого последнего дня он работал и из кожи вон лез, чтобы сделать свою Лизу счастливой, но это было очень сложно. Галя тоже не смогла сделать маму счастливой. Когда та водила ее на балет, Галя просилась в хор народной песни, в элитной школе, куда мама устроила ее по знакомству, Галя училась хуже всех, а самых лучших женихов проморгала, выскочив замуж за деревенского Витю. Папа ее защищал, но и он боялся перечить Лизе. Если она кого и слушала, так это Петра, своего первенца, который, в отличие от Гали, был просто идеальным сыном: учился блестяще, спину держал прямо, женился на приличной девушке из хорошей семьи, но главное – служил в посольстве. Нет, ему тоже, конечно, доставалось, но Петя маминых замечаний словно и не слышал. Дома его редко видели, а Галя так и вообще побаивалась – разница у них была почти двадцать лет, мать отказывалась рожать ещё детей, и Галю не хотела, родила только потому, что поздно узнала о беременности, никто не взял на себя грех. Так что Галя сразу была нежеланным ребенком, еще более нежеланным, чем брат, который хоть и подпортил маме родословную, был идеальным младенцем, а Галя орала так, что соседи с пятого этажа приходили. Пока отец был жив, Галя кое-как держалась. Мама хоть и наседала, но не в полной мере – половину оставшихся сил тратила на мужа, воспитанием которого не прекращала заниматься. А вот когда он умер... Тут Галя стала главной мишенью, потому что Петр, во-первых, был идеальным сыном, а, во-вторых, все время в разъездах, а там часовые пояса и все прочее, звонил он редко. А Галя бы и перестала общаться с матерью, ей так психолог посоветовал, но Витя сказал: - Ну ты чего, Галчонок, это же мама твоя! Зятя мать поливала такими словесными помоями, что даже Гале такие не снились, но с него все как с гуся вода – в ответ он смеялся и говорил, что ему досталась классическая тёща, а это значит, что он – счастливчик. И мать этим пользовалась – если Галя трубку не брала, то она сразу Вите звонила. И Галя ехала к ней, как на каторгу – стирала и без того чистые шторы, мыла окна, крутила фарш на котлеты, параллельно выслушивая замечания по поводу своего платья, прически и прочих недостатков. Все начало меняться так незаметно, что Галя потом и не смогла вспомнить, когда это случилось в первый раз. Сначала мама стала забывать обо всем. Что батареи мыли на прошлой неделе, а шторы вообще повесили вчера. Галя думала, что мама это специально, что она так издевается. Но потом мама принялась спрашивать, где отец и когда уже придет с работы, и тогда Гале стало страшно. Она позвонила Пете. - Не нагнетай, – успокоил он. – Ты чего хочешь – ей восемьдесят три, не девочка уже. Ну, забыла чего, с кем не бывает. Петя не хотел заниматься их делами, у него давно была своя жизнь. Так что теперь это была Галина проблема. Она приспособилась. Утром перед работой забегала к маме. Выключала кран в ванной, выбрасывала протухшие котлеты, оставленные в тепле. Вечером опять забегала, и мама встречала ее так, словно не видела целую неделю. Так прошел один месяц, другой, третий... Иногда маме становилось лучше, иногда хуже. Когда та забыла выключить на ночь плиту, и Галя нашла обугленное полотенце, которое не загорелось только потому, что было мокрое, она испугалась. И повела маму к врачу. Врач ничем ее не утешил. Сказал, что маме нужен постоянный уход. Намекнул на специальные заведения. Закрывать на это глаза стало невозможно, и Галя позвонила брату, который застрял на год где-то в Африке. - Петя, маме надо нанять сиделку. Я водила ее к врачу, это неизлечимо. Вчера она забыла выключить плиту, и это хорошо, что просто конфорки перегорели. Брат, который никогда не страдал от маминых замечаний, потому что все пропускал мимо ушей, сказал: - Так давай купим ей новую. - Кого? - Плиту. - Петя! Она насыпала в суп сахар, а манник испекла с солью. Она отравится когда-нибудь, ты это понимаешь? Или устроит пожар. Или потеряется. Давай наймем ей сиделку, я устала бегать туда-сюда, у меня ведь тоже работа. И семья. Деньги считать Петя умел. Поэтому предложил: - А нельзя положить ее в больницу? Вечером Галя рассказала все мужу. Она не знала, почему так долго ничего ему не говорила. Наверное, потому, что предчувствовала, что он скажет. Муж молчал, тёр пальцем пятно на столе, которое, конечно, не ототрется – это Алиса поставила, зеленку два года назад пролила. - Галка... Я что думаю... Может, заберем ее к себе? Больница – это как-то не по-людски. Если что, я буду помогать. Она знала, что он так скажет. И гордилась им. Так и хотелось сказать маме: «Вот, смотри, твой высокоинтеллектуальный сын предложил тебя в психушке запереть, а мой деревенский недотепа готов нянчиться с тобой, как с маленькой». Только вот говорить было некому. Мамы уже нет, а Галя даже не заметила, когда она исчезла, когда улетела в небо белой бабочкой, оставив назло Гале эту беспомощную земную оболочку. - Давай, – согласилась Галя и погладила его по руке. Галя думала, что мама будет сопротивляться, но она послушно позволила одеть ее, собрать вещи, только беспокойно озиралась по сторонам, спрашивала: - А где Алушка? Алушка – это собака, мама рассказывала о ней. Умерла, когда маме было двенадцать. Значит, вот какой она себя видит, теперь они с Алисой сверстницы. Галя старалась отогнать от себя мстительные порывы, но они накатывали на неё, как высокий прилив. Когда мама склонялась над тарелкой слишком низко, Галя кричала: - Спину выпрями! Ну чего ты скрючилась, горб вырастет! Когда мама не могла набрать вилкой рис, Галя говорила: - Растяпа, деревенщина! При муже она такого не делала, знала, что он отругает её. Да и сама понимала, как это глупо и по-детски, но поделать с собой ничего не могла. Она повторяла все те колкие, обидные слова, которые все эти годы слышала от матери. Но легче ей не становилось. Точнее, становилось на миг – злорадный проблеск превосходства, а потом ощущение, что в грязи испачкалась. Или в чём похуже. И Галя шла в ванную, погружалась в теплую воду и тёрла себя мочалкой до тех пор, пока кожа не становилась алой как помидор. Но это не помогало. Поэтому она все реже и реже подходила к матери, передавала указания через дочь Алису. Однажды она вернулась из магазина, уставшая и злая, и услышала ласковый голос дочери. - Ну ты чего, бабуля, ничего страшного. Мы сейчас тебя помоем, а одежду постираем, никто и не узнает ничего. Ну чего ты плачешь, не надо плакать! Когда я была маленькая, у меня тоже случались такие конфузы, но мама не ругалась. Мама, вообще, добрая, правда? Пальцы вцепились в пакет так, словно тысячи ветров пытались вырвать его и унести вместе с пельменями и двумя пакетами молока. Галя прислонилась к дверному косяку, прикрыла глаза. Что-то лопнуло в груди, потекло теплым. Она даже проверила, не бежит ли кровь, ощупала себя. Ничего. Опустила пакет, зашла в ванную комнату прямо в сапогах. Мама, скрючившись, сидела в ванной, Алиса поливала ее теплой водой из душа. Галя поцеловала дочь в макушку и сказала: - Иди, я сама. Она взяла мочалку, выдавила на нее душистого геля, вспенила. Потом бережно провела по маминой спине, тихонько приговаривая: - Вот так, смотри, какая хорошая пена, ты же любишь такую... Ей больше не хотелось ругаться. И не хотелось мстить. Вечером она нашла в интернете телефон и позвонила, чтобы записаться в клуб народной песни. Заказала себе платье в цветочек, покрасила ногти красным лаком, который купила пять лет назад, но так и не решилась воспользоваться. Потом, когда она приведет на отчетный концерт маму, та будет улыбаться и скажет, что это были самые красивые песни, которые она когда-либо слышала... Автор: Здравствуй, грусть!

Когда он приезжал к родителям, мама всегда кормила сына так, как будто тот вернулся из голодного края. Размер и количество порций варьировалось в зависимости от того, насколько осунувшимся показался Саня Ирине. Так она выражала ему свою любовь. Ну а как ещё–то? Саша давно живет отдельно, денег не берет, всё сам… «Ворочает» делами и деньгами, отцу иногда даже предлагает помочь, но тот отнекивается. Негоже, говорит, у ребенка брать. Сашка, здоровенный, крепкий детина, смеется. Он уже давно не ребенок. Но всё равно, хоть пусть поест вкусно, домашнее, мамино! — Да я не против, сынок. Тебе супчик не понравился? Пересолила? А я говорила отцу, чтоб такую соль не брал, ядреная соль–то, слышишь, Николай?! Коля! — крикнула она. Из комнаты что–то буркнул Николай. Он только задремал, теперь вздрогнул, уронил очки на ковер. — Ты не против, но… — не отставал парень. — Скажи, как есть, ну чего всё вокруг да около–то ходить?! — Ну… Юля — девушка непростая, очень уж запросы у неё, мне кажется, большие, не по достатку. Я ещё по школе помню, как её родители всё самое дорогое покупали, баловали её. У всех девочек платья простенькие, скромные, а у неё — как на бал. И на выпускной это же они настояли, что нужен только лимузин вам, что иначе это не выпускной, а деревенские посиделки. Честно говоря, я их, Юлиных родителей, как–то недолюбливаю. Одна пыль в глаза, честное слово. Ну и… Если уж ты хочешь правду: раньше–то она на тебя внимания не обращала, на нас с твоим отцом свысока эти Давыдовы смотрели, особенно Юлина мама. Неприятно мне было! Так и доучились вы порознь, а теперь вдруг воспылала Юлия к тебе любовью? Не верю, Сашка, не бывает так! Ирина Сергеевна замолчала на миг, как бы раздумывая, продолжать или нет, потом решительно кивнула, налила сыну компот, положила в стакан пару кусочков вареной кураги, как он любит, поставила на стол, села напротив и продолжила: — Надежная ли она? Будет ведь из тебя жилы тянуть, а ты только на ноги встал, дело пошло… Потянешь ли семью? Саш, может подумаешь ещё? Ну а там как знаешь… Ирина всегда так говорила в конце: «Как знаешь!», мол, меня в этом доме ни в грош не ставят, моё мнение не ценят, так и ладно, живите, как хотите. «Манипуляторша!» — ревел Николай и всё равно делал, как говорила Ирина. А Санька, упрямый, на такие вздохи не покупался. Парень нахмурился, «набычился», как любил говорить отец, засопел, исподлобья поглядел на мать. — Да как ты можешь так, мама?! Я уже давно вырос, а ты всё в меня не веришь? Скажи прямо! — Что ты, Сашенька! Что ты! — Ирина Сергеевна вскочила, стала суетливо передвигать на плите кастрюльки и сковородочки, включила зачем–то воду, выключила, опять села. Ну как она скажет сыну, что на самом деле думает, будто он не семи пядей во лбу, нет в нем мудрости. Самомнение–то у современной молодежи до небес! На работе его уважают, дифирамбы поют, Саша на крыльях летает, а тут мать ему выдаст, что не по его зубам эта Юля, из другой оперы девушка, хищница, акула… Нет. — Быстро всё как–то, странно. Но если решили с Юлией всё же сойтись, то я и отец против не будем. Это твоя жизнь, будущее, счастье твое. Если сердце к ней тянется, то и ладно… А хочешь пряников? Я такие вчера пряники купила, не оторвешься! Сейчас принесу! Сейчас, сынок! Вот! Ирина пошуршала пакетиками, положила на тарелку перед Сашкой круглые, сверху в белой потрескавшейся глазури, похожие на шляпки крепеньких боровичков, пахнущие мятой пряники. Парень вздохнул, рассеянно взял один, откусил, стал медленно жевать, запил компотом, пожал плечами. — Да нормально всё будет, мам! Хорошо будет. Вот ты правильно сказала, что сердце подскажет. Я чувствую, что Юля — моя. Просто моя. И всё у нас будет хорошо, как у вас с отцом. Ладно, я поеду, мы сегодня в кино идем. Ирина кивнула. Ну вот и началось… Так бы посидел ещё часик, другой, с отцом в шахматы сыграл, глядишь, и до ужина бы задержался, а тут «в кино идут», и след уж Сашин простыл. Дожили… — А что ты хотела, мать? — махнул рукой Николай, потягиваясь. — Чтоб он у твоей юбки всю жизнь сидел? Правильно, пусть женится. А если что, Ир, ну всегда же можно развестись! И опять холост, свободен и свеж. Эх, мне бы скинуть лет двадцать, уж я б тогда… — нарочно подзадоривал Коля жену, молодцевато выпятил грудь, расправил плечи, но Ирина ничего не заметила, голова женитьбой этой занята, и как будто надпись вспыхивает «Неправильно это! Неправильно!». За сына стало обидно и очень его жалко, ведь расстроится парень. Давыдова эта, Ирина была уверена, капризная и вздорная девчонка, поверхностная и недалекая. Вот о чем они станут говорить, если девушка придет к ней, к Ирине, в гости? Совершенно не понятно… Ирина Сергеевна вспомнила, как Инесса Павловна, преподавательница физики в Сашиной школе, рассказывала, что Юля Давыдова девушка очень яркая, «современная», она разбирается в трендах и «луках», любит жить легко и беззаботно, подруг у неё нет, она не умеет этого — дружить. «Не подступись к ней! Страшно поздороваться, так зыркает своими глазищами, как будто всю тебя рентгеном просвечивает! Жуть!» — рассказывала Инесса Павловна, которая до сих пор живет там же, встречает своих бывших учеников. Сама Ирина с мужем давно переехали в освободившуюся мамину квартиру на Красносельской. Другой район — другая жизнь. А тут опять вылезла эта Юлька и её семья. Породниться с ними — боже упаси!.. Юля отучилась на журналиста, говорили даже, что окончила с «красным» дипломом, хотя за зубрежкой много времени не проводила, тексты рождались у нее как будто прямо на ходу, «на коленке». Девчонка могла прогулять половину лекций, и тем не менее в «неуспешных» не числилась. Это списывали на данную природой хорошую память (повезло девке, как говорила всё та же Инесса), ну и на влиятельного отца, то ли полковника, то ли дипломата. О нем Юля говорить почему–то не любила. И с ним говорить тоже не имела желания. Они жили в одной квартире, но в совершенно разных мирах, граница между которыми очерчивалась Юлиной комнатой. Дверь в неё — портал в независимый и свободный мир, это девчонка со временем отстояла. Заступишь на территорию отца — сметут и раздавят, но «во благо»… … — Ты не хочешь приглашать родителей на свадьбу? — Александр был немного удивлен. В его голове уже крутились картинки традиционной, как у всех, свадьбы с рестораном, тамадой, тортом, тостами. — Я вообще не хочу никого звать. Опять начнутся пересуды — сколько стоит платье, да чем кормили… Эти цветы, конверты с деньгами, поздравления примитивные… Да ну! Давай лучше уедем, а? Я думаю, на море. У меня есть знакомая в турфирме, нам всё организуют. И номер будет для новобрачных, и розовые лепестки… Саш, тебе не нравится? — Юля посмотрела на жениха. — Нет, ну тогда давай снимем зальчик в ресторане, будем есть этот бесконечный шашлык и рыбу, слушать нудные пожелания родителей и их кудахтанье о внуках. Давай! Но знаешь, свою единственную, надеюсь, свадьбу, я хочу провести подальше от всех. От отца, в частности. Или ты против? — нахмурилась она. Саша пару раз видел Юлиного папу, знакомить же их девушка не спешила. Что с ним не так, почему девушка его сторонится, не знал. — Нет! Я все понимаю! Давай, как ты хочешь! — задумчиво ответил он наконец. — Да и правда, уедем, а потом и с родней отметим! Юлька довольно кивнула. За что Саша её любил? Он и сам не знал. Любил глазами, пожирал её красоту, дерзкую, кричащую, никому не доступную, а ему дозволенную, любил её свободные мысли, даже это желание идти всем наперекор считал правильным. Ему бы так… Любил её сумасбродность и безбашенность, особенно когда Юля немного выпьет. Тогда она могла отправиться гулять по крышам, как кошка, могла выйти петь в караоке и ничуть не стеснялась, что нет голоса. Она брала харизмой, подавляла, покоряла. А потом, вдоволь напрыгавшись, могла вдруг прочитать стихотворение, серьезное, длинное, совсем не из школьной программы, могла потащить Сашку в картинную галерею, потому что ему непременно надо увидеть картинки с итальянскими двориками, залитыми солнечным светом. Она знала современных авторов, иногда вставляла в разговор цитаты, чем вводила Сашу в замешательство: что же за сундучок Пандоры прячется в этой молодой женщине? А ещё она любила слушать оркестр. Минорные пьесы пропускала, мажорные, яркие, как фейерверк, её радовали. Говорила, что хотела бы играть на скрипке, но учиться не станет — не хватит терпения… Юлия работала в модном журнале, не ахти на какой должности, но статьи писала хорошие, ей обещали повышение. Сашка умудрился покорить эту вершину, даже сам не понял, как. Чем зацепил? Почему они вместе? В школе они были просто ребята из параллельных классов, а вот совсем недавно, на встрече выпускников, вдруг заметили друг друга. Сначала говорили о какой–то ерунде, а потом им стало душно в наполненном людьми актовом зале. Ребята взяли из раздевалки куртки и ушли. Долго бродили по городу, почти дошли до Кремля, но начался дождь, и нужно было где–то спрятаться… Юлька, уже совершенно мокрая, носилась под ливнем по дорожкам Александровского сада и ловила ртом капли, кружилась и прыгала в лужи, а те разлетались веером брызг, сверкающих под светом фонаря радужными бусинами. И здесь не было отца, не нужно было опять быть кем–то, не собой, не нужно было ждать подвоха и колкости. Это всё где–то далеко, а тут, с Сашкой, совсем другая жизнь, легкая, настоящая. Да, Юлия так и подумала, глядя на парня снизу вверх, что он «настоящий». Он говорит то, что думает, и думает о хорошем, и не хочет «подковырнуть» Юлю, поймать, заставить крутиться, как на раскаленной сковородке, не сравнивает её ни с кем. С ним Юля — просто Юля. Девушка застыла, вдруг почувствовав, что Сашка обнял её, тянется своими губами к её губам. И здесь он тоже настоящий, его глаза не врут… Вот так Александр и влюбился. После каждого свидания он долго не спал ночью, думал, то ли это самое, взрослое чувство, ради которого можно создавать семью? Сомневался, ворочался с боку на бок, потом представлял себе, что Юлька отвергает его предложение руки и сердца, и сразу холодели пальцы на ногах, Саша морщился, резко вставал, шел в ванную, жадно пил воду из–под крана, потом замирал на кухне, таращась в слепое пятно окна. За ним — ночь, черное небо, черный двор, такие же черные, спящие окна чужих квартир. Нет, всё же с Юлей — это «то самое». И она, Юлька, хорошая, только как будто придавленная кем–то, будто оглядывается постоянно, и спесь эта вся от неуверенности, страха. Так маленькие собачки наскакивают на кого–то огромного, но этот лай и оскаленные зубы — только лишь от страха. Они ничего не смогут сделать, но будут сопротивляться до конца… Как и положено, Саша привел Юлю знакомиться с будущей свекровью. Ирина Сергеевна немного растерялась, хотя тщательно готовилась к этой встрече, готовилась «пообломать спесь, поставить на место, показать, как ведут себя в приличных домах». Но Юлька «на смотринах» держалась на удивление скромно, всяких словечек, о которых предупреждала Инесса, себе не позволяла, не хамила и не ерничала. Даже помогла Ирине на кухне с какими–то салатами. — Да лишнее это, мама! Мы же не есть пришли! — ворчал Санька. — Юля с работы, она устала! — Ничего, сынок. Мы быстро. Вы пока с отцом стол подготовьте, скатерть постелите, всё же праздник… Ирина Сергеевна вздохнула. Странная эта Юля, непонятная, как будто у неё два дна. Одно то, что она всем показывает, то, что видела Инессочка. А второе — совершенно противоположное. И какое же из них настоящее? А готовить, сразу видно, умеет, значит, Сашка от голода не умрет. И о «высоком», об искусстве, рассуждает как будто здраво, любит импрессионизм, знает имена художников. А говорили, что «пустышка»… Инесса потом, когда выслушала рассказ Иры о том вечере, даже удивилась, потом заключила: — Ну, это она пока, цену себе набивает. А как законной супругой станет, то проявит себя! Ира после тех гостей даже поплакала от того, что ничегошеньки не понятно… … Со своими родителями Юля жениха знакомить вообще не хотела. — Неудобно как–то! — пожал он плечами. — Чего такого–то? — Ничего. Не хочу, и всё. — Ты меня стесняешься? — нахмурился парень. — Может, не под стать вашему сословию? — Ты чего ерунду–то говоришь! Просто мы с родителями совсем чужие люди, — покачала она головой. — Это как? Я твою маму помню, она в школу приходила, красивая женщина, ты на неё очень похожа. Она же у тебя филолог? Наверное, интересно ей будет с моей матерью поговорить, у нас книги в почете. — Не будет, — отрезала Юля. — И не похожа я на мать! Совсем не похожа! Никогда такого больше не говори, понял? — Ну понял. — Ладно, — махнула рукой Юлька. — Хочешь знакомиться, значит, будешь. Завтра пойдем, вечером. … Долго расшаркивались в прихожей, Светлана Николаевна всё сетовала, что Сашеньке неудобно, что прихожая темная, что… — Мам, хватит! — одернула её дочка. — Мы ненадолго. Саш, проходи. Юля потащила жениха в гостиную. Тут уже все приготовлено: фарфор блестит золотыми каёмочками, пузатый самовар, «в лучших славянских традициях», как пояснила Светлана Николаевна, с трудом сдерживает кипяток, и режет глаз его слишком яркая, вычурная хохломская роспись. В центре стола, конечно, торт. Самый дорогой, какой Света смогла достать за те полчаса, что глупая Юлька дала ей на приготовление к гостям, огорошив своим заявлением, что приведёт знакомиться своего жениха. — Кого, родная? — переспросил, лениво листая газету, отец, Роман Борисович. — Кого слышал. — А ты папе не дерзи. Значит, замуж собралась? — Роман Борисович как будто нежно улыбнулся. — Ну что же, дело хорошее, поглядим, кто у нас жених. — Не смей его трогать, понял? — Юля сжала кулаки. — Да не переживай! Папа будет тактичен, — погладила её по плечу Светлана. — Просто надо же выяснить, что за человек… — Это не ваш человек, а мой. И моя жизнь. И вы теперь мне ничего не сделаете. И на свадьбу вы не приглашены. Юлька ушла, хлопнув дверью. А потом вернулась с Александром. Роман Борисович встретил будущего зятя как будто радостно, похвалил парня за красивую фигуру, — Спортом занимаетесь? Это хорошо! Это полезно! Я тоже, грешным делом, бегаю! — протянул Роман руку. Сашка её пожал. — Извините, я не очень хорошо себя чувствую, спина, знаете ли… Ну ничего! Ничего, сегодня праздник, Юленька замуж выходит! И ведь всё тайком… Даже как–то неприятно… Роман Борисович вдруг перестал улыбаться, хотел ещё что–то сказать, но жена мягко коснулась его плеча. — Давайте уже пить чай, дорогие мои! — нарочито весело предложила она. — И торт Юлечкин любимый, с шоколадом. Юлька закатила глаза, хмыкнула, кивнула Саше, чтобы садился. — Рома, помоги гостю с чаем, а я пока поставлю в вазу цветы. Хороший букет, Александр! Но вас ввели в заблуждение, я не люблю лилии, они слишком резко пахнут. Юля, я в твою комнату отнесу, — проворковала Света и, вынув из шкафа со стеклянными дверцами, битком набитого сверкающей посудой, вазу, ушла куда–то. Роман Борисович поцокал языком, мол, как же так — не узнать заранее, какие цветы следует дарить будущей тёще, а потом безо всякого перехода сказал: — А мы, понимаете, Саша, всё боялись у дочки спросить, есть ли жених, увлечение, так сказать… Но вот, оказывается, есть вы… А как же вы познакомились? Да не смущайтесь, право! Садитесь, Сашенька! У нас всё просто, без церемоний. Хотя… — Тут Роман Борисович покачал головой. — Когда я приходил знакомиться с родителями своей невесты, то есть Светочки, вы понимаете! — Александр кивнул, Юля громко зазвенела ложечкой, размешивая в чае сахар. — Я оделся соответствующе. На мне был прекрасный, только–только купленный костюм, никаких потертых рукавов, замусоленных воротников… Сашка невольно оглядел себя. Тёмно–синие джинсы, белая рубашка с бордовой вставкой по вороту и бортам, пиджак из плотной ткани. — Ну что вы! Я вас смутил? Бросьте! Я понимаю, что сейчас другое время, что ваше поколение не ценит традиций, и к возрасту вы относитесь скорее насмешливо, чем с уважением… Ну, оставим этот разговор! Оставим! Так что там про знакомство? — Роман Борисович уставился на дочь. Та вздрогнула, выпрямилась, почему–то опустила глаза. — Мы учились раньше в одной школе, — ответил за невесту Сашка. — В параллельных классах. И вот теперь встретились… Говорить банальности, например, «поняли, что не можем друг без друга, что произошло единение сердец, что просто влюбились», — парень не хотел. В этом Романе Борисовиче было что–то противное, перед ним не получалось открывать душу. — Ах, учились вместе? Света! Светочка! Ну вот, оказывается, — крикнул входящей в гостиную жене мужчина, — они вместе учились в школе. Так трогательно! — Да? А как ваша фамилия, молодой человек? — Светлана Николаевна даже надела очки, так ей захотелось рассмотреть Сашку повнимательней. — Брянцев моя фамилия. — Брянцев… Брянцев… Мда… Ни ваша ли мать устроила скандал, когда обсуждали планы на проведение выпускного бала? У вас в семье тогда не было денег, что–то на работе… И ваши родители не могли внести полную сумму. Да! Теперь я вспомнила. Мы оплатили всё за вас. Ну, не мы конкретно, все сложились. Вам мама не рассказывала? Вышло так мило! А вы потом, на выпускном, помнится, вели себя не очень хорошо, разбили что–то… Что же? Юля, ты не помнишь? Юлька помотала головой. Она сидела вся пунцовая, Сашка видел, как дрожит её подбородок. Парень сжал под столом её руку крепко–крепко. Зачем эти люди всё портят? Так же хорошо начали, познакомились, сели чай пить. И тут про деньги заговорили, про школу… Нет, всё же неприятные люди! Теперь вот и воспоминания про выпускной испортили… — Зеркало! Вы разбили зеркало. Но уж за него заплатил ваш папа. Смешная вышла история! — Светлана Николаевна звонко рассмеялась, потом спохватилась. — А что же мы сидим?! Рома, надо бы выпить шампанское в честь помолвки! Молодые люди, вы не против? Она вдруг строго, даже как–то зло посмотрела на Юлю. Та пожала плечами. — И чем вы занимаетесь, Саша? Работаете? Учитесь? — обратилась Светлана к будущему зятю, пока её муж возился с шампанским. — Я занимаюсь продажей фотооборудования, мы сотрудничаем с… — начал Саша, но Светлане Николаевне как будто это стало неинтересно, и она перебила его: — Берите торт, ну же! — Саша покорно протянул блюдце, хозяйка плюхнула на него большой треугольник бисквитного теста с темным, похожим на замазку шоколадом. — Юленькин любимый, кстати. Знаете, сколько стоит? Я взяла по знакомству, конечно, но вообще наш кондитер продает его за восемь тысяч. Очень дорогой, вам не кажется? Но мы для Юли ничего не жалеем, она же у нас одна. Всё ради неё, а она нас совсем не благодарит. Никогда не дождешься от неё банального «спасибо»! Я… Мы с Романом намучались с ней, конечно. Трудно растить дочь, к тому же с таким характером, и такую поверхностную, чуждую глубоким чувствам, но… — Мама! Хватит! — Юля вскочила, толкнула чашку, та чуть не разлилась. — Не заводись, Юля! Не заводись, не надо. Понимаете, — Света уже опять говорила с Сашей, не обращая внимания на рассерженную дочь. Юлька отошла к окну, отдернула штору и принялась рассматривать идущих по двору людей. — Понимаете, Сашенька, Юля у нас немного вспыльчивая, иногда, я вам скажу по секрету, она становится совершенно неуправляемой, как будто сатана в неё вселяется. Но это проходит. Не сразу, иногда приходится потерпеть. Ну вот такой ребенок, вы уж извините… Света виновато пожала плечиками и подвинула Сашке поближе, к самому краю стола, блюдце с куском торта. — Юля совершенно уравновешенный и спокойный человек! Зачем вы издеваетесь над ней? Сколько вы тогда заплатили за меня, а? Зачем все эти разговоры? — Сашка вскочил, расплескав–таки чай, по льняной с золотыми завитушками скатерти поползло коричневое пятно. — Александр, ведите себя достойно! — Роман Борисович уже стоял за его спиной. Тяжелая, с длинными ногтями (Юлин отец иногда играл на гитаре, ногти отращивал специально), ладонь надавила на Сашкино плечо. — Сядь, я сказал! — А я сказал, что мы уходим. Юля, пойдём. Ну что ты стоишь?! Почему ты вообще всё это терпишь? Они же издеваются! Просто так сидят и издеваются! — закричал Сашка, схватил невесту за руку, поволок её прочь. Ему всё это казалось диким — и застолье, и торт за восемь тысяч, и то, что говорит мать про его невесту. Это всё не настоящее! Но Роман Борисович не так видел сегодняшний вечер. И Светочка, вон, расстроилась, того гляди, заплачет! — Юля останется дома! — тихо прошипел он, сжав кулаки. — Она наша дочь, нам и решать, когда и куда ей идти. Юлия! Юльку как будто кнутом ударили, она остановилась, но Саша всё же вытянул её из квартиры, и теперь они неслись вниз по ступенькам. — Я ветровку забыла! — уже выскочив из подъезда, вздохнула Юля. — А там ключи и телефон. Надо вернуться, я… — Переживешь. У меня пока побудешь! — строго одернул ей парень. — Но мне будут звонить с работы! Нет, Саш, ты подожди, я быстро, правда. Я не стану с ними разговаривать, просто заберу вещи, и всё! — Девушка пошла обратно, вызвала лифт, потом обернулась. — Саш, а знаешь, ты не жди меня. Давай завтра созвонимся. — Юль, ты чего? Ты с ними останешься?! — опешил Санька. Он уже думал, что сейчас отвезет Юлю к себе домой… — Они — мои родители. — Юль! Тебе не семь лет! — Ну и что? Я им должна. Ты же слышал, что они давали мне всё самое лучшее, старались… — усмехнулась девчонка. — Даже на работу они меня устроили. Папа постарался. И за то, что я вообще тут, тоже им спасибо. — Погоди! А ну–ка поясни. Я ничего не понимаю. Давай прогуляемся, ты мне всё расскажешь. Если холодно, я могу дать свой пиджак! Но просто так я не уйду, — Сашка рассерженно стянул с себя пиджак, замшевый, потертый на локтях, очень неподходящий для сватовства, набросил его на Юлькины плечи. — Мы, в конце концов, собираемся пожениться! — Засомневался? Ну ладно, пойдем, посидим на лавке, потолкуем, — согласилась Юля. — Пока не поздно. Они вышли во двор, девчонка потащила жениха за угол, пояснив, что мама всегда следит за ней из окна. Наконец остановились у свободной лавки, плюхнулись на неё, Саша замер. — И? — протянул он. Юля усмехнулась. — До пяти лет я жила в детском доме. С рождения. Ну, вот так вышло. Там у меня была подружка, Женька. Мы были, как сестры, понимаешь? Везде вместе… А потом пришли какие–то люди, стали нас фотографировать. Нам говорили, что это поможет найти всем новые семьи, родителей. А нам с Женей никто не был нужен. Никто! — Юля даже крикнула это «никто». С соседнего куста вспорхнули воробьи, брызнули по веткам березы, опять разгалделись. — Но нас тоже сфотографировали. Детдом был небольшой, «местечковый», все дети наперечёт. Через два месяца к нам явились Давыдовы. Роман и Светлана. Они искали себе девочку. Знаешь, когда к нам приезжали другие потенциальные родители, они были, конечно, разными: кто–то боялся нас, кто–то слишком сильно сюсюкал, совал подарки. А эти… Они как будто щенка себе выбирали, оценивали, что только нам в рот не заглядывали, чтобы проверить, не гнилые ли зубы. — Сашку передернуло, но он списал это на вечернюю прохладу. — У них был когда–то ребенок, дочка. Она заболела чем–то, ну и… Года через два после похорон Светочка решила, что ей надо бы другого ребенка. Но сама рожать не хотела, ведь пострадает фигура. «С первой–то вон как бедра раздались!» Это её слова. Ну и возня с младенцем ни к чему, это пока ж она, новая дочка, научится ходить, говорить... И тогда Давыдовы решили взять девочку постарше, выбрали меня. А я не хотела, потому что Женю они не брали. Наша директриса уж так уговаривала нас не разлучать, так просила, но Давыдовы не согласились. Я уехала, а Женька осталась. Она меня ненавидит. — С чего ты взяла? — удивился Санька. — А я ее нашла. Недавно. Я разместила в журнале письмо, она ответила. Женя написала, что я её предала тогда, забыла. А я же ей писала каждый день, понимаешь? И уговаривала мать, ну, Светлану, съездить, навестить её. Но всё как–то не хватало времени. А письма они просто выкидывали… И потом, они, мои новые родители, мне дали ТАКУЮ жизнь, можно сказать, вытащили из болота, одели, обули, всё лучшее выбирали всегда! И каждый раз мне напоминали, что я — их собственность, должна слушаться. А ещё я должна была полюбить всё, что любила их родная дочь: её игрушки, любимые лото, занятия. Меня сделали её копией. А я, глупая, всё думала, что они меня просто так любят. Мне даже волосы перекрасили в более светлый цвет, потому у их дочки были такие. Я терпела, а потом, лет в одиннадцать, взбунтовалась. Они меня воспитывали, искореняли, так сказать, иногда довольно–таки жестко, а я шла в школу и вела себя так, что учителя за голову хватались. И опять вечером звонили матери, она докладывала всё отцу, а он доводил всё до моего ума. И да, права была Инесса Павловна, я совершенно никчемный, пустой человек. Да, я хорошо пишу, этого у меня отнять не смогли, ну или поверили, что их дочка тоже бы вполне могла стать журналистом. Я вообще не знаю, какая я, кто, что из себя представляю. Иногда мне кажется, что я ужасная. У меня в школе и подруг–то не было, потому что мне казалось, если я стану с ними дружить, то значит, предам Женьку. И я всех вокруг обижала, когти выпускала. Зато не трогали, в душу не лезли. А дома всё равно главные Давыдовы. Они всё про меня решают. Когда я делаю что–то без их согласия, они, особенно отец, начинают насмехаться, колоть, а со стороны кажется, что это просто любовь. «Для Юленьки всё лучшее… Мы всегда старались…» Да не для меня они старались. Их дочь любила спать в полной темноте, они и меня приучали. А я кричала в черной комнате, шторы дергала, один раз даже вырезала себе квадрат в этих страшных шторах, и в эту дырку ко мне в комнату светила луна. А Давыдовы меня за это… Юлька заплакала, смелая, дерзкая Юлька, которой всё было легко, которая носила одежду исключительно из бутиков и всегда смотрела так, как смотрят королевы… Она все это время жила не своей, искусственной жизнью и молчала. Мужественно молчала. А ведь она так боится темноты, маленькая Юля! Саша сидел бледный, замер, как истукан. — Почему ты никому никогда об этом не рассказывала? Ну у тебя же есть друзья, родственники, бабушки… — спросил он наконец шепотом. — Потому что отец всё бы узнал. А жаловаться на него нельзя, он же мой папа. И мама… Светочка… — Юля сплюнула, как плюют г о п н и к и, сидя на крыше гаража. — Она потом станет плакать, причитать, что вот, её–то кровиночка с ней бы так не поступила. Она же, Света, мне всю свою жизнь посвятила, сидела со мной, когда я болела, нянчилась, понимаете, а я про неё слухи распускаю… Да и потом, по сути, всем всё равно. — Мне не всё равно! — буркнул Сашка. — И тебе всё равно. Это потому, что люди не всегда готовы разбираться в чужих проблемах, а уж помогать и подавно. Это требует отдачи своих сил, а все и так измотаны. Ладно, Саш, ты поезжай домой. Извини, что всё так получилось; если со свадьбой передумаешь, то я пойму. Никто не хочет чужих сложностей. Пока… Она быстро встала, отдала ему пиджак и ушла. Светлана Николаевна, как и раньше, стояла у окна и ждала, когда Юля пройдет по узкому тротуару, наполовину заставленному машинами, откроет дверь подъезда, потом вызовет лифт, поищет в карманах ключи, но она их, конечно же, не взяла, позвонит в звонок, и Свете придется самой открывать дверь. Нет, всё же не получилось из этой приемной девочки родной дочки. Не удалась, плохая наследственность, видимо… Сашка долго бродил по городу, смотрел на дома, витрины магазинов, переступал через разноцветные бензиновые лужицы на мостовых. Странно! Удивительно, что Юля жила рядом, и все как будто знали её, а оказалось, что у неё все совсем не так радужно. Сколько же в ней силы, упрямства, чтобы всё это пережить! А вдруг мама права, и Сашка такую жену просто «не потянет»? Рядом с ней он чувствовал себя как будто цветком из оранжереи, холеным, обласканным. Это, наверное, неправильно, когда муж в семье слабее жены… И надо как–то общаться с тестем и тёщей. А как? Совсем вычеркнуть их или нет? И эта, прошлая Юлина жизнь, она же теперь как бы их общее достояние, боль, беда. Это волнительно и тревожно… Саша был неплохим парнем, но, действительно, «тепличным». В его жизни всегда всё было довольно просто и понятно. Был мамин компот с кусочками кураги, лежащий на диване отец, пироги по выходным и дача летом. Были мамины советы и светлое будущее. Юля в него, в Сашкино светлое будущее так и не шагнула. Он всё отменил. Она же сказала, что так можно, и что всё поймёт. Саша действительно ей не подходит. Она из другого мира, в который придется вживаться, как–то приспосабливаться, утешать Юлю, если она вдруг расстроится из–за своих родителей. А это всё Саше нелегко. Он хочет, чтобы его жизнь была воздушной, без резких поворотов и черных полос… Юлька вышла замуж много позже, когда перебралась жить в Пятигорск и стала редактором в тамошнем филиале своего журнала. Она встретила человека сильнее себя, того, который не боялся, не переживал за простоту своей жизни, того, кто принял её такой, какая она есть, умножил её счастье и отогнал беду. Он, Юлин муж, просто выслушал её и сказал, что дальше будет всё по–другому. И жена ему поверила. Он сильный, он не станет её обманывать. Он точно поможет! А Сашка до сих пор в поисках. Нет, он хороший парень, домашний, и ищет себе такую же простую, зефирную, воздушную женщину. А попадаются все сплошь с «тяжёлой судьбой». — Как мухи на мёд слетаются! — сетует его мама, Ирина Сергеевна, пока разговаривает с Инессой Павловной. — Вот отдай им мальчика, так они ему вмиг ум за разум загонят. После этой Юлии Сашенька месяца два в себя приходил. — Ничего, Ирочка, как–нибудь наладится. Радуйся, что он рядом, что не надо его с кем–то делить! — утешала подругу Инесса. Ну а что она ещё могла сказать… Саша — неплохой парень, домашний, мягкий. Одним словом, никакой… … Светлана Николаевна через какое–то время прислала Юле голосовое сообщение: «Я знаю, ты не хочешь со мной разговаривать, поэтому и не отвечаешь на звонки. Но я просто хотела попросить прощения. Мне тебя не хватает. Очень… И я бы хотела начать всё сначала, но не смогу. Ты выросла, Юленька, а я всё пропустила… Всё! Строила воздушные замки, обманывала себя. Ты извини, если я сломала твою жизнь. Ты очень хорошая дочь, Юля. А я никудышная мать. Прости!» Юля слушала это сообщение раза четыре, а потом покачала головой. Она не знала, какой должна быть мама, кроме Светланы у неё другой и не было. — Мам, у вас там всё хорошо? — услышала Света в трубке знакомый голос. — Приехать? Сейчас я не могу, в конце недели если… Женщина кивнула. Свою Юлю она готова ждать хоть всю оставшуюся жизнь, дождаться и обнять. Впервые как просто Юлю, а не замену кому–то другому. Пока ещё не поздно, ведь правда?.. Автор: Зюзинские истории.

Живот заурчал и очень захотелось есть и одновременно в туалет. Но разве можно сходить в туалет, если нет лотка с песочком? Разве же коты могут просто пописать на улице? И кот с удивлением посмотрел на проходящих мимо людей, но никому не было дела до него. Некому было ответить на его немой вопрос. Он прилег на холодную землю и закрыл глаза. Ему некуда было идти. Вечерело и пошел снег. Он быстро таял на теплой шерстке, и скоро кошачья шубка заледенела. Стало жутко холодно. В окнах домов зажегся свет, и оттуда доносились весёлые голоса и вкусный запах. Живот особенно сильно забулькал. Но есть было нечего. Зимняя пурга закрутила свою вьюжную карусель и упавший снег мчался вдоль улиц заметая всё на своём пути. Раздался шум и кот поднял голову вверх. В небе взрывался фейерверк. Город на несколько минут осветился заревом этих праздничных минут, и коту показалось, что наступил день. Но вслед за светом праздника пришла кромешная тьма и холод. Улицы были пустынны, все праздновали в своих теплых квартирах. Кот закрыл глаза и приготовился к своей последней ночи. Ничего, ничего думал он, помучаюсь сейчас а потом станет тепло и я обязательно увижу бабушку. Кто – то подошел. Кот открыл глаза и посмотрел. Прямо напротив него были ботинки огромного размера. Вот так даже лучше, решил он, просто один удар и всё. Но тут чьи то руки подхватили его и подняли вверх. - “Вот ты где!", - раздался неожиданно мягкий голос. Кот открыл глаза и увидел большущего мужчину, который был среди приехавших на похороны его бабушки. - “А мы тебя уже обыскались. Весь Новый год всей семьёй по двору бегали. Это я виноват. Думал, что жена тебя возьмет, а она думала, что я. Вот так и получилось, ты уж не сердись”. И огромный человек вдруг бросился бежать куда-то, неся кота под мышкой. Кот смотрел по сторонам, и дома пролетали мимо. Они остановились возле машины и открыв дверь, большой человек положил кота на соседнее сидение, и достав ворох своих футболок, стал вытирать его холодную, мокрую шерстку. - “Вот только вытру тебя, чтобы не простыл и поедем”, бубнил он себе под нос. Потом положил на сиденье теплое полотенце и закутал им кота. Машина завелась и они помчались по заснеженным праздничным улицам. А здоровый мужик, крутя руль одной рукой, держал в другой телефон и кричал в него своим удивительно мягким голосом полным нескрываемой радости: - “Ласточка, рыбочка я нашел его! Да, нашел!! Н-А-Ш-Е-Л!!! Где был? Да прямо у подъезда и лежал. Да не волнуйся, всё с ним в порядке. Будем через пару минут и все вместе встретим Новый год.” Он обернулся на кота, чтобы сказать ему что-то, но увидел, что тот уснул. Кот спал и улыбался во сне. И не смейте мне говорить, что коты не умеют улыбаться. А где то внутри по маленькому кошачьему сердечку ездил трактор и тихонько тарахтел. Так что не говорите мне, что в новогоднюю ночь не случаются чудеса. Конечно случаются. Ещё и как случаются. Надо только немножко помочь им случиться, и их будет очень много. Автор: Олег Бондаренко. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

Но каждый раз, когда она приезжала, привозила Диме кучу подарков, и когда не разговаривала с его папой, все время проводила с ним – читала ему книжки, играла в настольные игры, учила рисовать Микки-Мауса, который у Димы никак не получался. Из этого всего можно было понять, что она его любит, поэтому Дима удивился, когда тётенька из опеки сказала, что никто из родственников не сможет его забрать к себе. Полгода он провел в детском доме, и каждый день ждал – вот сейчас приедет тетя Зоя и заберёт его к себе. И она приехала. Мамы у Димы не было. Когда он был совсем маленький, папа говорил, что та уехала далеко-далеко. Сейчас Дима уже понимал, что это значит – далеко-далеко. Это значит, что мама умерла. Как и папа. Папу сбила машина. Недалеко сбила, у самого дома. Папа побежал в магазин за молоком, потому что Дима пролил последнее, а утром он завтракал только шоколадными шариками с молоком, и больше ничем. Было темно и сколько, и папа просто упал. А машина просто очень быстро ехала. Дима ждал его долго, прижимаясь мокрыми щеками к холодному окну и вглядываясь в вечернюю мглу. Он смотрел на часы и пытался понять, когда папа должен вернуться. По его расчетам, время уже давно вышло, даже если в магазине была очередь. Даже если у продавщицы закончилась сдача. Даже если папа встретил соседку тетю Любу, которая громко смеялась над его несмешными шутками. Когда в дверь позвонили, он так обрадовался – решил, что папа, наконец, вернулся. Но это был не папа. Это была та самая соседка, тетя Люба. У нее на щеках были черные разводы, как будто она рисовала гуашью, а потом трогала свое лицо. Глаза у нее были красные. Она сказала, что сегодня Дима переночует у нее. Когда Дима спросил, где папа, она сказала, что ему срочно пришлось поехать на работу. Это было странно, потому что папа у Димы был пианистом и никак не мог работать по ночам. Тетя Люба соврала ему. Она просто не смогла сказать, что папа умер. Об этом ему сказала чужая женщина из опеки, которая забрала его на другой день. - Не могла приехать раньше, – оправдывалась тетя Зоя. – Ты не сердись на меня, ладно? Дима только пожал плечами. На что ему было сердиться? Он столько историй наслушался за эти полгода, что прочно усвоил – даже самые близкие люди могут оказаться хуже врагов. И то, что она вообще его забрала, это уже хорошо. Раньше Дима никогда не ездил на поезде, и случись это в любое другое время, он бы обрадовался такому приключению, но сейчас ему было почти все равно. Усевшись у окошка, он смотрел на дома и деревья, которые то медленно, то быстрее проплывали мимо, и думал о том, что больше никогда не увидит родной город. Тетя так и сказала: ненавижу этот город, я всегда знала, что он его погубит. Вряд ли после таких слов она захочет сюда приехать. На вокзале их встретил муж тети Зои – невысокий, коренастый мужчина по имени Василий. - Можешь называться меня дядя Вася, – сказал он, протянув ему руку. Диме это понравилось – ему еще никто не подавал руку как взрослому. Ладонь у дяди оказалась шершавая и твердая, совсем не такая, как у папы. Папа был пианистом, и руки у него были красивые и гладкие. То, что дядя Вася ему не рад, стало понятно достаточно скоро. Первые дни веселым зычным голосом дядя Вася спрашивал, не хочет ли Дима поехать на рыбалку или, может, на хоккей, и Дима, хоть и чувствовал себя неловко, все же говорил "нет": его никогда не интересовал спорт, да и убивать любых животных, даже если это рыба, он тоже не хотел. Тетя говорила дяде, чтобы тот оставил мальчика в покое, и шла читать ему книжки. Вот книжки Дима любил, он и сам уже умел читать, но все же было приятнее слушать, когда ему читает тетя. А дядя говорил, что книжки – это бабское развлечение, а настоящий мужик должен играть в футбол или хоккей. С ней Диме было хорошо. У него не было мамы, и он всегда немного завидовал другим детям, хотя с папой ему никогда не бывало грустно. А тетя оказалась такой же веселой, как и папа – тоже любила музыку и книги, и тоже много шутила и смеялась. Она работала из дома и всегда находила на Диму время: вместе они ходили в парк и в магазин, вместе готовили ужин для дяди Васи, который работал водителем скорой помощи и возвращался с работы уставший и голодный. Как-то в магазине к ним подошла высокая женщина с рыжими волосами и спросила: - Ой, Зойка, ты, что ли? Сто лет не виделись, правда? А это кто, твой, что ли? Мне казалось, что у тебя нет детей... Дима замер, испугавшись, что сейчас тетя скажет – а это и не мой. Но она прижала его к себе и ответила: - Мой, чей же еще. Внутри у Димы стало тепло, словно чаю горячего с малиновым вареньем выпил. Осенью Дима пошел в школу, и ему там понравилось – учиться было интересно, хотя на чтении скучновато: кроме него, только Настя умела хорошо читать, и им приходилось ждать, пока остальные изучали буквы. Может, из-за этого они и подружились – учительница давала им одну на двоих книгу, чтобы они не сидели без дела. Хотя их и дразнили женихом и невестой, Диме нравилось с ней дружить. Настя была веселая, много всего знала и не говорила манерным голосом, как другие девчонки. К зиме они уже были неразлучны, и она часто приходила к ним в гости, и дядя, словно его одноклассники, насмешливо называла ее «наша невеста». А на сам Новый год они поссорились. Все случилось из-за Риты Ивановой. В классе ее не любили, потому что Рита все время ковырялась в носу и ходила в грязных, словно бы с чужого плеча блузках. И накануне праздников дядя Вася рассказал, что ее отец попал в реанимацию – он сам его вез на скорой. - Пить меньше надо, – сказала дядя Вася, и Дима не понял, почему он это сказал. Но зато понял, что Рите сейчас очень плохо. Потому что он-то знал, что такое потерять папу. Поэтому когда учительница разбила их на пары для танца снежинок и зайчиков, он сам вызвался встать в пару с Ритой, потому что девочек в классе было на одну больше, а с ней в пару никто не хотел вставать. Учительница обрадовалась и сказала, что Настя будет танцевать с ней. А Настя подкараулила его после уроков и сказала, что он предатель. И больше она с ним не разговаривала. Правда, с Ритой он тоже дружить не стал – она была ужасно глупой, и говорить с ней было не о чем. Зато подружился с мальчишками – на двадцать третье февраля учительница пригласила его дядю в класс, и тот рассказал, как спас в армии двух сослуживцев. После этого Дима стал героем на целую неделю, все хотели с ним дружить, только Настя нос задирала, когда проходила мимо. Дядя Вася сказал, что Димка стал настоящим мужиком, раз у него есть теперь друзья, и повез их в лазертаг, где самому Диме не очень понравилось, но мальчишки все были в восторге. А на день рождения дядя Вася купил ему гитару. И хотя Дима хотел быть пианистом, как папа, гитара – это тоже хорошо. Жизнь понемногу налаживалась, и он все реже и реже вспоминал отца, и чувствовал себя из-за этого виноватым. А летом дядя взял отпуск, и они все вместе поехали в деревню, к его родственникам. Там он снова принялся зазывать Диму на рыбалку, и он бы отказался, но случайно услышал, как сосед спросил у дяди Васи что-то, а тот ответил: - Да я же всегда сына хотел, и раз уж так вышло... И внутри у Димы снова стало тепло, и немного стыдно, потому что если он для дяди Васи станет сыном, то папа на него наверняка обидится, если все же смотрит на него с небес, как ему говорит тетя. Утром они встали рано, еще до восхода солнца, взяли удочки и пошли. Дима соскучился еще по дороге. А когда они пришли и сели на берегу, стало еще скучнее – за два часа лишь один раз у него клюнуло, но и то он не смог вытащить рыбу, и дядя расстроено цокнул языком. Дима, и правда, пытался притвориться, что ему интересно, но это был самое скучное утро в его жизни, поэтому на следующий день он отказался от рыбалки. А дядя вернулся с полным ведром рыбы и сказал, что зря Дима отказался – такой классный клев сегодня был! А Дима посмотрел на рыбины, у которых еще трепетали хвосты, и вдруг разревелся. - Нюня, – недовольно сплюнул дядя, отвернулся и ушел. За лето все подросли, не только Дима. Настя все так же его игнорировала, но Диме было все равно. Некоторым мальчишкам теперь разрешили ходить домой в одиночку, не дожидаясь родителей, и он надеялся, что тетя тоже перестанет за ним приходить, но она сказала, что он еще слишком мал. Они даже поругались из-за этого с дядей – тот завил, что нечего с ним нянчиться, надо мужика растить, а не бабу, а тетя ответила, что от школы до дома три дороги нужно перейти и выразительно посмотрела на дядю. Вслух о том, как погиб его отец, в доме никогда не говорили, но и так было все ясно. Приходилось ждать тетю, словно он первоклассник какой-то. Правда, за многими еще приходили мамы, в том числе и за Настей. Однажды он увидел, как вместе с мамой Насти пришла та самая неприятная женщина, которая допрашивала у тети в магазине, чей он сын. Дима не хотел подслушивать, это нечаянно вышло – просто он сидел за углом, а они подумали, что Дима ушел уже, наверное. Та женщина сказала: - Это же приемыш Зойки Фроловой, да? Тот мальчик с испуганными глазами. - Ну да, ее вроде бы. А разве он приемный? - Конечно! Я ее в магазине встретила, а она мне наврала, что это ее. А потом мама мне сказала, что это Сашкин сын, ее младшего брата, помнишь его, классом младше учился? Не знаю, то ли он в тюрьму сел, то ли бросил его. Вот, взяла на воспитание. Ну а что ей еще делать? Тут она придвинулась к маме Насти и быстро что-то заговорила, на этот раз так тихо, что Дима все же не услышал. Но слушать ему и не хотелось – руки сами собой сжались в кулаки, хотелось броситься на эту ужасную женщину! И он бы это сделал, если бы в тот момент в школу не вбежала тетя, растерянно озираясь по сторонам. Дима схватил портфель и бросился ей навстречу. Долго гадать, что сказала та неприятная женщина, ему не пришлось, потому что на следующий день Настя разнесла всему классу, что его дядя и тетя не могут иметь детей, поэтому и взяли на воспитание этого глупого Диму. Что они его не любят, просто родственник лучше, чем уж совсем чужой ребенок, и что дядя сначала был против, это тетя его уговорила. Дима ей сразу поверил. Теперь все встало на свои места: вот почему дядя был так не рад его приезду! Он ведь тогда сказал, что всегда хотел сына, а Дима, дурак, просто не так его понял! Не считал он его своим сыном, смирился, что другого у него не будет, вот и все! С того дня Дима стал специально грубить дяде. Тетя спрашивала его, какая муха его укусила, но Дима только молча дулся. Однажды, когда дядя велел ему вынести мусор, Дима огрызнулся: - Тебе надо, ты и выноси! - Не хами! – крикнул дядя. – Я то в угол у меня сейчас пойдешь! - Своих детей рожай и воспитывай! – зло выкрикнул Дима. Удар был резкий, так что у Димы мотнулась голова. Боли он не почувствовал, но с удивлением увидел, как по белой ткани футболки расплываются алые капли. Из кухни выскочила тетя. - Что здесь происходит? – каким-то тонким голосом спросила она. Дима думал, что дядя сейчас примется его обвинять, рассказывать тете, что Дима сам виноват. Но дядя только растерянно смотрел на свои руки, словно не мог узнать их. Тетя подбежала к нему, прижала к себе, и Дима хотел сказать – не надо, я же замараю платье, а оно такое красивое... Но слова застряли в горле, а вместо них послышались предательские всхлипы. - Пошел вон, – услышал он голос тети. – Я подаю на развод, хватит! Приемных детей он не хочет, племянника родного он не хочет! Я что, виновата, что не могу иметь детей? Вот иди и рожай своих, где хочешь, а нас оставь в покое! Дядя не произнес ни звука. Дима только услышал его тяжелые удаляющиеся шаги, а потом звук замка входной двери. Он и правда ушел, словно только и ждал, чтобы его выгнали. Дима думал, что теперь все будет хорошо. Что без дяди они будут жить спокойно. Но Дима ошибся. Потому что тетя постоянно плакала. Стоило ему войти в комнату, та поспешно вытирала глаза, но он-то видел, что она плакала. Да и самому ему было невесело. Так прошло две недели, которые показались Диме вечными. Время тянулось даже дольше, чем тогда в детском доме. В школе он хотел поскорее прийти домой, чтобы убедиться, что тетя больше не грустная и стала прежней: доброй и веселой, с лукавыми ямочками на щеках. Но когда он приходил домой, тетя была грустная, с потерянным взглядом и бесцветным голосом. И тогда Дима хотел поскорее в школу, чтобы не видеть тетино грустное лицо, от которого он чувствовал себя виноватым, ведь это из-за него все случилось. Лучше бы тетя Зоя его оставила там, в детском доме, от него только одни сплошные проблемы! Было еще кое-что, из-за чего настроение Димы с каждым днем становилось все хуже и хуже. Он скучал по дяде. Не хватало его шумных разговоров и громкого смеха, их с тетей шуток и общего просмотра телевизора по вечерам. Дима все время прислушивался к звукам в подъезде, все ждал, что вот сегодня дядя вернется, но он не приходил. Дима даже попытался намекнуть тете, что нужно позвонить дяде и позвать назад, но тетя только грустно потрепала его по макушке и сказала: - Все будет хорошо, малыш. Мы и вдвоем справимся. В тот день в город словно вернулось лето – с утра светило яркое солнце, небо беззаботно синело над головой, даже пожелтевшие листья словно бы приклеились обратно к веткам и слегка позеленели. И Дима решил прогулять школу – подождал, пока тетя уйдет, попросил одноклассника сказать учительнице, что у него заболел живот, поэтому он ушел домой, а сам пошел гулять. Не разбирая, куда идет, Дима направился сначала в один двор, потом в другой, все больше и больше отдаляясь от дома. Он покачался на качелях, погонял мяч с детсадовцами, но это ему быстро наскучило. На другой новенькой детской площадке он нашел необычные качели в виде корзины, и с удовольствием развалился в ней. Кругом бегали дошкольники, на скамейке сидела женщина с книжкой, и Дима принялся угадывать, какой из малышей ее. И тут к нему подбежала девочка в розовом платье, очень похожая на Настю. - Тебе тут нельзя качаться! Ты чужой, не наш! – сказала она противным голосом. - Вот еще! – фыркнул Дима. – Где хочу, там и качаюсь! Девочка принялась толкать его, так что через пару минут пришлось сдаться – не драться же с девчонкой! Он пошел на горку, но та увязалась за ним. - Тебе нельзя здесь кататься, ты чужой! – продолжала наседать она. Стараясь её игнорировать, Дима забрался на высокую лестницу, бросив рюкзак внизу. И тут противная девчонка открыла его рюкзак и принялась там копаться. - А ну, прекрати! – закричал Дима. Как он сорвался с лестницы, Дима так и не понял. Сначала он ничего не почувствовал. Просто услышал такой звук, будто большая ветка сломалась, и даже хотел встать, но не получилось. Женщина с лавочки бросилась к нему, девочка в розовом платье закричала. Дима поднял глаза на чужое взрослое лицо, и в этот момент ногу обожгло, словно миллион царапин залили йодом. - Не шевелись! – сказала женщина, придерживая его за плечи. – И не смотри на ногу, не смотри! Она была страшно бледная, эта женщина. - Я сейчас скорую вызову, – лепетала она. – Тебе нужна скорая, сейчас. Или лучше маме твоей позвонить? Мама твоя где, рядом? У тебя телефон есть? Вокруг уже собралась толпа, состоящая, в основном из детей. Дима судорожно втянул воздух и хрипло сказал: - Позвоните лучше папе... Он у меня на скорой работает... Дядя Вася приехал быстро, быстрее, чем скорая помощь, которую все же кто-то вызвал. Он растолкал сгрудившихся кругом детей, обшарил Диму взглядом и остановился на ноге, на которую Дима так и не посмотрел – не потому, что послушал незнакомую женщину, а потому, что просто не мог пошевелиться: стоило ему двинуться, и от боли становилось нечем дышать. - Маленький мой... Больно? Потерпи, я сейчас, потерпи... Женщина, которая все это время держала его за руку, заговорила: - Вы отец? Ну, наконец-то! Я так испугалась, ужас какой-то! Вон, скорая подъезжает – я хотела вызвать, но он говорит, что лучше папу... Диму обожгло горячим, и он зажмурился: сейчас дядя скажет, что никакой он не папа, и зачем только Дима такое сказал! И тут грубая дядина рука сжала его ладонь, а сам дядя произнес: - Спасибо, все нормально, это я вызвал – сам на скорой работаю, попросил, чтобы быстрее, – и потом добавил, обращаясь уже к Диме. – Ну, ты как? Медленно выпустив воздух, Дима поднял на него глаза и чуть слышно сказал: - Нормально. Уже потом, когда ему сделали операцию (оказалось, что перелом сложный, и без операции никак не обойтись), и он лежал в палате вместе с еще двумя мальчиками, а тетя сидела рядом на стуле и все время промокала глаза бумажной салфеткой, дядя, который неуверенно стоял в дверях, спросил: - Ты, может, хочешь чего? Чего тебе принести? Книжку, может, купить? Я, правда, в них ничего не понимаю, но если ты скажешь какую, я куплю. Дима посмотрел на тетю, потом на свою загипсованную ногу, и тихо сказал: - Я хочу, чтобы ты вернулся домой. Дядя испуганно и часто заморгал, а тетя уткнулась лицом в ладони и громко захлюпала носом. - Да, конечно, Димка, я... Дядя мотнул головой, а Дима выразительно показал ему глазами на тетю. Тот сразу понял – подошел к ней, опустился на колени и обнял. - Ну, будет тебе, – пробасил он. – Ребенок на поправку идет, все хорошо же. И другой рукой похлопал Димку по плечу. А Димка зажмурился, чтобы никто не заметил его мокрых глаз, и решил – как только нога заживет, поедет с дядей на рыбалку. Может, это не такое уж и скучное занятие... Автор: Здравствуй, грусть! Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

-Мама, меня приняли, приняли! - радостно закричал двадцатипятилетний Антон. - Это же надо, я сам не ожидал. Такая солидная компания. По слухам, туда очень трудно устроиться. Берут только с опытом. А меня взяли. - Я и не сомневалась в тебе, сынок, - просияла Зоя Федоровна. - Отнесись к работе со всей серьезностью. Женщина была очень довольна. Ее сына оценили по достоинству. Не зря, ох, не зря все эти годы, с тех самых пор, как муж оставил её одну с маленьким ребёнком на руках, она горбатилась на двух работах. У её Антоши всё должно быть только самое лучшее. Хороший телефон - пожалуйста. Дорогой компьютер - вот тебе, сынок. А потом высшее образование. Антон не дотянул по баллам на бюджет. Зоя Федоровна, собиравшаяся уже было оставить вторую работу, с новой силой впряглась в лямку. Сын обязательно должен быть с образованием. И это не обсуждалось. У него должно быть блестящее будущее. Часто так случается, что дети не ценят вложенных в них усилий. Но Антон был не такой. Он ценил и не уставал благодарить маму. Вот и сейчас, перед тем, как сесть за стол со своим любимым яблочным пирогом, Антон чмокнул маму щёку. - Мама, это всё только благодаря тебе. Ты у меня лучшая. Лучшая мама лучшего сына смогла, наконец, выдохнуть и оставить вторую работу. Теперь она гораздо больше времени проводила дома и баловала Антона выпечкой. Сын-красавец работает в престижной компании. Чего же еще можно желать? Но Зоя Федоровна вздыхала: -Теперь, Антон, можно бы и личной жизнью заняться. Но не похоже, что у него на горизонте была девушка. Когда она всё-таки появилась, Зоя Фёдоровна поняла это сразу. Антон почти совсем перестал бывать дома. Даже ночевать не всегда приходил. Вот это Зою Фёдоровну настораживало. «Что это за девушка такая, которая после недельного знакомства оставляет у себя парня с ночёвкой?» Сын молчал, как партизан, отвечая, что совсем скоро мама всё узнает. Вот только узнала Зоя Фёдоровна не от него, а от продавщицы Гали, которая работала в небольшом местном ларьке. Этот ларёк был совсем рядом с домом Зои Фёдоровны, и женщина частенько туда заглядывала. А Галя была просто кладезем всей информации и первой сплетницей. Обслуживая Зою Фёдоровну она не знала, как начать разговор, а очень хотелось. -Галенька, и макарон мне ещё, пожалуйста, дай, - попросила Зоя Фёдоровна. -Вот этих возьмите. Ваш Антон с Анькой тоже такие покупали на днях, - наконец нашла за что зацепиться Галя. -С какой Анькой? Галь, ты что-то путаешь. Мой Антон никогда продукты не покупает. Этим у нас в семье занимаюсь я. -Так я и не говорю про вас, Зоя Фёдоровна. Ваш Антон же с Анькой встречается, а её вечно голодных отпрысков прокормить еще надо постараться. -Ничего не понимаю. Каких отпрысков, Галя? Объясни, всё нормально. -Ну, как же так, Зоя Фёдоровна? Неужели вы ничего не знаете? Ну, Аньку Сорокину вы же не можете не знать. Она ещё лет пять назад здесь работала, на моём месте. Ваш Антон же сейчас с ней. -Как это с ней? - похолодела Зоя Фёдоровна. - Аня старше его лет на десять, как минимум, и у неё двое детей. -Во-во, и я о том же. Странно всё это. Антон ваш такой хороший, симпатичный парень. Умный, интеллигентный. И Анька.... Да на ней же клейма негде ставить! Первый муж её бросил с жутким скандалом, потому что гуляла, пила. Второй вообще не пойми куда делся. Исчез и всё. Анька живёт на детские пособия, и "в ус не дует". Дети вечно есть хотят. О себе она не забывает, пиво регулярно покупает. Вашему Антону, наверное, детей жалко, поэтому каждый раз, когда они сюда заходят, он покупает продукты. Зоя Федоровна бежала домой, не чувствуя под собой ног. Ей очень хотелось застать Антона и немедленно потребовать объяснений, но сына дома не было. Женщина помыкалась до вечера, очень надеясь, что он придет хотя бы ночевать. Антон пришел. -Это правда, что ты встречаешься с Аней Сорокиной? - не успел сын войти начала кричать Зоя Фёдоровна. -А, донесли уже? Я бы и сам тебе обо всём рассказал. Да, мама, это правда. Аня хорошая, и мы с ней любим друг друга. -Аня хорошая?!! Антон, ты в своём уме? У неё двое детей от двух мужей. Она намного старше тебя. К тому же, у неё такая репутация... -Мама, а ты бы меньше слушала людские пересуды, - кипятился Антон. - Люди много чего болтают. Аня не такая. Я думала, ты порадуешься за меня. -Было бы чему радоваться! Сынок, я надеялась, что ты найдешь себе нормальную девушку своего возраста. Вы создадите семью, нарожаете общих детей. -Мама, а чем тебе дети Аня не угодили? Со временем я их усыновлю, и когда ты узнаешь их и Аню поближе, ты непременно полюбишь. -Ой, не может быть, - схватилась за голову Зоя Федоровна. - Твои планы идут так далеко? Я-то все-таки надеялась, что это так, в виде интрижки. Антон, не вздумай. Она же пьет. Ты что слепой? У твоей Ани это уже по лицу видно. -Мама, она выпивала от тяжелой жизни. Теперь все будет по-другому. Зоя Федоровна препиралась с сыном до поздней ночи, но ее увещевания привели лишь к тому, что сын убежал, хлопнув дверью. И она не видела его после этого два дня. Когда вернулся Антон запретил матери поднимать тему Ани. Сказал, что если мать вновь начнёт поливать грязью его любимую, он опять уйдёт. Зоя Фёдоровна молчала, скрипя зубами. В глубине души надеясь, что у сына всё-таки откроются глаза. Так прошло полгода, пока Антон однажды не заявил, что Аня с детьми переедет жить к ним в ближайшее время. -Ты что, жениться на ней надумал? - схватилась за сердце Зоя Фёдоровна? -Нет, мама, пока мы просто будем жить вместе. Жить здесь. До сих пор Аня жила на съемной квартире. Знаешь, я бы женился на ней хоть завтра, но она сама пока не хочет. Говорит, надо проверить чувства временем. Зое Федоровне хотелось расплакаться. Она не знала, что делать. Терпеть в своем доме эту хабалку с ее детьми женщина, не хотела. Но, боялась, откажи она сейчас Антону он может и вовсе уйти из дома. И все равно, неприязнь к Анне была выше. -Антон, я не так не могу. Я не пущу сюда эту женщину. -Мама, это и мой дом тоже. Не ожидал я такого от тебя. Ты все время твердила мне, что пора устраивать личную жизнь. -Ну не с ней же, Антон. Это совсем не то, чего хочет мать для своего сына. В очередной раз Зоя Федоровна с Антоном разругались. И несмотря на то, что время было уже за полночь, парень рванул из дома. Он побежал к своей Ане, а она в тот день его вовсе не ждала. О том, что случилось на съемной квартире Анны, Зое Федоровне уже на следующий день рассказала продавщица Галя, которая была в курсе всего. -Представляете, ваш Антон очень неожиданно посредине ночи прибегает к Аньке, а она не одна. Она сидит и выпивает вместе со своим вторым мужем. Они, оказывается, и не разведены вовсе. Просто мужик по вахтам работает. К тому же, где-то далеко себе вторую семью завёл. Но к Аньке иногда похаживает. А она вашему Антону голову морочит. Пытается на двух стульях усидеть. В общем, там такой скандал разразился, что дошло до драки. Антон-то ваш парень крепкий, а второй ему муженёк Анькин плешивый, старенький. Вот, получается, ваш сын его и отмутузил. С этого дня для Зои Фёдоровны начались настоящие "хождения по мукам". Муж Анны написал на Антона заявление в полицию. Дошло до суда. Антону дали условный срок. Зоя Фёдоровна, до этого не знавшая проблем с сердцем, каждый вечер глотала таблетки от давления и корвалол. Информация о судимости Антона дошла до руководства компании, в которой он работал, и его уволили. Сам Антон ходил злой. Постоянно огрызался. Мать его не узнавала. Поначалу, после суда, Антон целыми днями лежал на кровати, не желая разговаривать с матерью. Потом взял в себя руки, нашел новую работу, устроился дальнобойщиком. А когда вернулся из первого рейса, заметно повеселел. -Ничего, мам, по деньгам-то, оказывается, ещё и лучше выходит, чем в этой компании. Прорвёмся, мам, - приобнял он Зою Фёдоровну. У женщины немного полегчало на душе. А может быть и правда, как-то всё наладится. Найдёт Антон себе хорошую девушку, будет работать, и всё пойдёт так, как когда-то мечтала Зоя Фёдоровна. Конечно, от условной судимости уже никуда не денешься. И, скорее всего, Антон никогда не сможет работать в таких местах, как прежняя компания. "Ну что ж теперь поделаешь"- вздыхала женщина. "Зато от Аньки мы избавились. Теперь-то Антон раскрыл на неё глаза и не станет продолжать ломать себе жизнь с этой пьющей хабалкой". Как оказалось, не раскрыл Антон свои глаза. Тревожные звоночки Зоя Федоровна начала замечать, когда сын вернулся из второго рейса, но не хотела в них верить. Да, Антон снова где-то пропадал вечерами. Снова не хотел рассказывать матери о своем времяпровождении. "Но, не может же быть, что после того, что случилось, сын опять свяжется с Анькой" - думала Зоя Федоровна. Как оказалось, может! И в этот раз даже не Галя-продавщица поведала женщине правду, а сам Антон. -Мама, у меня для тебя хорошая новость. Ты скоро станешь бабушкой. -Что, сынок, ты нашел себе хорошую девушку? - обрадованно вскрикнула Зоя Фёдоровна. - И она уже беременна? Чего же ты так долго молчал? Почему не привёл её ко мне познакомить? -Потому, что знакомить вас не надо. Ты её знаешь. Это Аня. Моя Аня! Мама, сразу тебе скажу - не надо относиться к ней предвзято. Она осознала свои ошибки и очень изменилась. Мы с ней через многое прошли, но теперь-то у нас точно будет всё хорошо! Зоя Фёдоровна схватилась за сердце. -Я поверить не могу! Ты снова связался с Анькой?!! Но почему ты сказал, что я скоро стану бабушкой? Ты имеешь в виду её двух детей? Ты собираешься их усыновить? -Нет, мама, ты не так всё поняла. Аня беременна. -Сынок, а ты уверен, что она беременна от тебя? С таким образом жизни Анька могла забеременеть от кого угодно. Ты совсем сумасшедший, если веришь ей. Тут Антон взбесился, его глаза налились кровью, а руки сжались в кулаки. В таком состоянии женщина видела своего сына первый раз. -Не смей так говорить, не смей! – визжал он с пеной у рта. -Что ты за мать такая? Я думала, ты за меня порадуешься. У меня будет ребенок. Ты же так мечтала о внуках. И что теперь? Я был так счастлив, а ты все испортила. После таких слов ты мне не мать. Я не хочу тебя видеть. Парень убежал в свою комнату и, оставив дверь в нее открытой, демонстративно начал вытаскивать со шкафа свои вещи. Зоя Федоровна тихо прошла на кухню, накапала себе корвалолу. Она видела, что сын собирается уходить и понимала, что не в силах его остановить. Сейчас остановить его никто был не в силах. Антон ушел, прекратив всяческое общение с матерью. Через месяц Зоя Федоровна не выдержала и попыталась ему позвонить. Абонент был недоступен. Тогда женщина пошла в ларек ко всезнающей Гале, чтобы хоть как-то разузнать о сыне. Галя поглядывала на Зою Фёдоровну жалостливо. -Слыхала, слыхала. Анька ко мне часто забегает за сигаретами. Пить-то она из-за беременности вроде не пьёт, а вот курить не прекратила. Она мне и говорила, что Антон с вами совсем разругался и даже сменил номер телефона, не желая общаться. "Вот, значит, как"- вздыхала Зоя Фёдоровна, выходя из ларька. "Не желает он со мной общаться, сменил номер телефона. И что же я ему такого плохого сделала? Пыталась раскрыть глаза. Так так бы любая мать поступила." Ночью женщина всплакнула в подушку и решила больше не навязываться Антону, не пытаться отговорить его от жизни с Аней. Всё равно, это теперь было уже бесполезно. Через несколько месяцев Зое Фёдоровне позвонила сама Аня. -Здравствуйте, это жена вашего сына, хохотнула она в трубку грубым, прокуренным голосом. - Я сейчас в роддоме. Поздравляю, у вас родилась внучка. Я знаю, что вы с Антоном не общаетесь, но я не такая плохая, как вы думаете. Хочу вас помирить. Приходите завтра встречать меня с вашей внучкой из роддома. Антон так счастлив, может быть, он вас и простит. -Простит меня?!! - задохнулась от возмущений Зоя Фёдоровна. Разговаривать с новоиспеченной невесткой у неё желания не было, и она просто положила трубку. В роддом не пошла, не смогла. Знала, что не выдержит увидеть сына рядом с этой прожжённой, прошедшей "огонь, воду и медные трубы" женщиной. Желания увидеть внучку не возникло. Хотя, может, и было бы, будь Зоя Фёдоровна уверена, что это её внучка. А через несколько дней от Гали Зоя Фёдоровна узнала, что Аня ей звонила не просто так. Были, оказывается, у невестки свои корыстные планы. Поэтому и хотела она помирить Антона с матерью. Не хотелось Ане больше платить за съёмную квартиру. И она собиралась всем своим табором перебраться в просторный дом Зои Фёдоровны. Не выгорело. Узнав об этом, Зоя Фёдоровна только порадовалась, что не пошла в роддом. Не хочет она мириться с сыном на таких условиях. Да и вообще сама формулировка - «Антон вас простит» женщину не устраивала. Не считала она, что её есть за что прощать. Прошло полтора года. Полтора года, как не видела своего сына Зоя Фёдоровна. Чтобы не расстраиваться, она перестала ходить в ларек и узнавать что-то о жизни Антона. Пусть живёт, как хочет. Если понадобится ему мама, он знает, где она живёт. Видимо, мама так и не понадобилась. Но как-то раз Зоя Фёдоровна встретила-таки Галю на улице. Продавщица обрадовалась и кинулась к ней, как к родной. -Зоя Фёдоровна, а что это вы совсем за покупками не заходите? -А я теперь в другое место хожу, - вздохнула женщина. - Знаешь, Галь, новости об Антоне меня только расстраивали. Я стараюсь больше ничего не узнавать. -Ну, сказали бы, я бы молчала, - надулась Галя. - Я что, не понимаю, как тяжело матери слышать, как деградирует её сын? -В каком смысле деградирует? - насторожилась Зоя Фёдоровна. - Ты имеешь в виду то, что он живёт с Аней? -Вы уж определитесь, хотите вы знать или нет. Я имею в виду не это, а то, что у Антона совсем всё плохо. Но, вы ведь не хотели ничего узнавать, будете потом меня обвинять. -Да говори уже, Галя, - застонала Зоя Фёдоровна. - Говори. - А что тут говорить-то? Анька, как своего третьего ребенка родила, так и начала отмечать. Антона вашего к этому делу подключила. Они первую неделю вообще не просыхали. Потом Антон, вроде бы, в рейс уехал, а Анька продолжила. Где выпивка там и мужики, сами знаете. Антон вернулся и застал её с очередным... До мордобоя вроде не дошло, но парень забухал. Аньку вновь простил, но работать с тех пор не работает. Боится из дома отлучаться. Так и пьют они уже, считай, больше года. Вашего Антона не узнать. Вы уж меня простите, но он настолько опустился за это время, что сейчас и не скажешь, что между ним и Анькой такая разница в возрасте. Детьми они почти не занимаются. К тому же, последняя девочка на вашего сына совсем не похожа. Она чёрненькая, чёрные волосы, тёмные глаза. Антон уже смекнул, что дочь-то не его. А недавно допился до белой горячки. Его в наркологию положили. -Сейчас он где? – перебила Галю Зою Фёдоровну. – Где мой сын сейчас? – Так это, Анька говорит, в больнице ещё... Галя не успела договорить, а Зоя Фёдоровна уже неслась к остановке автобуса. Не прошло и часа, как она сидела в наркологии, возле кровати сына. Антону было стыдно, он отводил глаза. Женщина плакала. -Сынок, ты как хочешь, но я отсюда тебя домой заберу. Не твоя эта женщина, пойми ты, наконец. И дочка, говорят, на тебя не похожа. -Знаю я, мам, сам всё знаю, - морщился Антон. - Иногда у меня словно глаза открываются, я вижу всё отчётливо, как на ладони, а потом вновь понимаю, что без Ани не могу. Это как наваждение какое-то. Ты была права, во всём права -Ты домой-то вернёшься или как? - вытерла слезы Зоя Фёдоровна. -Вернусь, мам, сразу после больницы и вернусь. А потом в рейс поеду и постараюсь на подольше, чтобы не видеть её, забыть, вытравить из души. Автор: Ирина Ас. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👇

Отец уже пять раз спросил, что же там произошло, и Лида упавшим голосом пять раз ответила: - Не было ничего. Мать сидит у стола, сложив руки на коленях, и слегка покачивается, будто убаюкивая кого-то, а на самом деле себя успокаивает. - Ну если не было ничего, зачем наговаривать на тебя? – спрашивает Антонина, пытаясь понять, зачем Юрка Щербатов слухи по селу распустил. - Не знаю, - также монотонно отвечает Лида, - не было ничего. Ее светлые волосы убраны под косынку, как была в огороде, так и пришла, не успев снять. Взгляд поникший, растерянный, руками теребит платочек, уже намокший от слез. - А чего ты вообще туда поперлась? – резко спрашивает отец. – Чего ты там не видела? Не знала что ли – про Щербатова дурная слава давно ходит. Был бы путный, женился бы давно… - Так это же в клубе, всегда туда ходим, - оправдывается Лида. - Что, прямо в самом клубе? - Папа, ну ты чего? – Лида снова заплакала. – Говорила же, за пластинкой зашла, а он дверь закрыл. - Дочка, ты скажи, может он все-таки силой… ну мужик ведь, - осторожно спросила Антонина. - Нет, - ответила Лида, - нет, ничего не было. - Это что получается, сколь вы там сидели под замком, ничего не было, как ты говоришь, а на другой день по всему селу растрезвонил, что было у него с тобой, - сказал отец, пытаясь понять объяснение дочери и поступок Юрки Щербатова. – Может заявить на него? - Ничего не было,- плачет Лида. - Да что ты заладила – «не было, не было», - раздраженно сказал отец, - слухи тогда откуда? - Ладно, хватит, - прервала Антонина тяжелый разговор, - пусть ничего не было, я дочке верю, а не этому Юрке непутевому… одно плохо: как от сплетен теперь отмыться. - Может мне уехать? – спрашивает Лида. - Куда? – в голос спросили отец и мать. – Уедешь, значит признаешь, что не зря говорят, - добавила Антонина, - уж лучше остаться, дом здесь, работа. Лида вышла, оставив родителей, - захотелось на воздух и к любимой черемухе. Она помнит деревце маленьким, она росла вместе с ним, и теперь черемуха в конце огорода стала раскидистым деревом, щедро усыпанным плодами. Мелкие, зеленые шарики, еще не поспели, но урожай обещал быть богатым. Здесь, у черемухи, отец поставил скамейку, и Лида частенько после жаркого дня, присаживалась, любуясь белыми цветами. А потом, летом, собирала поспевшую черемуху, и напевала какую-нибудь знакомую песню. Сейчас петь не хотелось. Совсем не хотелось. Просто было желание посидеть в одиночестве и подумать, как же такое могло произойти. Она даже не успела влюбиться к девятнадцати годам. Еще только думала о любви и считала, что любовь у нее будет взаимной. Вот Петр Стрельченко еще в школе заметил ее, хотя и старше был. Ив армию уходил, просил письма писать. Но Лида ничего не чувствовала к кареглазому Петру. Ростом он не отличался, зато широк в плечах, взгляд цепкий – про таких говорят, орлиный взгляд. А после армии вновь к Лиде, - то провожает, то возле библиотеки ждет Лиду (она работать туда устроилась после десятилетки), - но Лида проходит мимо. Нет в ней к Петру неприязни, просто не ее это человек, - так она чувствовала. Может Петр и любит ее, но у Лиды нет любви. Вот так и получилось, что ни с кем не встречалась. Подружка Соня замуж собирается, у них с Санькой любовь со школы, а у Лиды пока ничего в жизни не было, даже поцелуя. Лида вспомнила, как пришли они с Соней в клуб, как пришел потом Санька и они вскоре ушли на речку. В клубе еще оставалось много молодежи, и пластинки крутились одна за другой. Была у Лиды любимая песня, и она юркнула в подсобку, что за сценой, где лежали пластинки. И сразу услышала, как дверь закрылась. Она даже не заметила, когда подошел Юрка Щербатов, - известный в селе покоритель девичьих сердец. Юркины голубые глаза с прищуром нравились девчонкам, но опасались многие, зная его распутный характер. Юрке уже двадцать пять, и утром его можно было застать у разведенной Людмилы, которая была старше его. Конечно, жениться он на ней не собирался, но свободу своему разгульному характеру не ограничивал. - Зачем дверь закрыл? – спросила Лида, увидев масляный взгляд парня. - Пообщаться хочу. - Выйдем и пообщаемся. – Она подошла к двери, но Юрка протянул руку, перекрыв выход. - Пусти. - Не пущу. Присаживайся лучше, поболтаем. - Не хочу я с тобой болтать… чего пристал? Лида не понимала, какой интерес Юрке общаться с ней, он ведь никогда ею не интересовался. Ему вообще скромные девчонки не интересны были, сам хвастался парням: «с тихонями возни много, а я люблю с ходу свое брать». Стены клуба сотрясались от звуков музыки, дверь была заперта и перед Лидой стоял наглый Юрий Щербатов. – Я выйти хочу,- сказала она. - А я не хочу,- он взял ее за талию и притянул к себе. - Пусти! - Потанцуем немного… чего ломаешься, недотрога что ли? Лида вспыхнула, вспомнив, что там, за дверями, подумают о них, закрывшихся в подсобке. - Я закричу! - Кричи, все равно не слышно, танцы там. Говорю, давай лучше потанцуем, подержусь немного за тебя и отпущу… - Слушай, чего тебе надо? Тебе есть с кем танцевать, - Лида умоляюще посмотрела на Юрку. - А вот интересно, пошла бы ты за меня замуж? - За тебя? Да ни за что! - Ну тогда давай посидим, посмотрим друг на друга, может симпатия появится. Лида просила, умоляла, плакала, чтобы выпустил ее, но Юрка только посмеивался. Так прошло минут тридцать, Лида не могла точно определить время. Когда музыка в клубе стихла, Юрка открыл дверь, и Лида, опустив глаза выскочила из подсобки, напрочь забыв, заем она туда заходила. Два друга, Пашка и Серега, уже веселые, посмотрели вслед Лиде и увидели самодовольное выражение на лице Юрки. -И чё? Чё-то было? – спросил Пашка. - Всё было, - сказал Юрка и хлопнул в ладоши, потом пригладил растрепавшиеся вихры и щелкнул пальцами. - А говорили, тихоня, - загоготал Серега. Лида, поправляя блузку, быстро спустилась по ступеньками со сцены и чуть не столкнулась с завклубом Натальей Егоровной. Женщина, заметив, что вышла она из подсобки вместе с бабником Юркой, укоризненно посмотрела на девушку. Но вряд ли бы она стала рассказывать о своих подозрениях… Юрка сам все рассказал. Уже на другой день народ шептался, что подсобку в клубе молодежь использует по своему бесстыдному усмотрению. И что Лидия Лапина, молодая библиотекарша, закрылась в подсобке на какое-то время, и что если уж с Юркой Щербатовым закрылась, то дело понятное. С того дня на улицу Лиде выйти было стыдно. Но больнее всего был укор в глазах родителей, им говорили, что дочка у них загуляла, если уж никого не стесняется, в общественном месте уединяется. Поэтому и отвечала Лида одной и той же фразой: «ничего не было». Подружка Соня тоже сначала с подозрением посмотрела на Лиду. -Ты что не веришь мне? – спросила Лида. – Даже ты не веришь? - Я тебе верю, - сказала Соня, - но Юрку я хорошо знаю, непонятно, зачем ему это… может он влюбился в тебя? - Хороша любовь – взаперти держать. – С горечью в голосе ответила Лида. Юрку с того дня она ненавидела. И больше всего не за то, что закрылся с ней в подсобке, привлекая внимание других, а потому что разболтал по всему селу. Всем друзьям хвастался, намекая, что с Лидкой Лапиной у него все было. А ведь это неправда. Ну пытался обнять, танцевать, но Лида не подпустила его к себе. Да похоже он и не стремился лишить ее девичьей чести, так, баловался просто. Да и вообще, не голоден он на девчонок, ему есть, к кому ходить, причем беспрепятственно. Вот об этом сейчас думала Лида, сидя у черемухи. Она что-то бормотала, рассуждая, и никак не могла избавиться от обиды, что ее так легко оговорили. «За что?» - думала она. «Что я ему сделала?» __________ На улицу лишний раз Лида старалась не выходить, но и от людей все равно не спрячешься. А на работу ходить надо, в магазин зайти, да мало ли какие дела. Но всякий раз, встречая знакомых, старалась пройти быстрее, сухо поздоровавшись, спиной чувствуя, что ей смотрят вслед. Уже приходила старшая сестра Нина, до нее тоже слухи дошли, и она возмущенно призывала разобраться с Юркой. - Сам хотел поговорить, - сказал отец, - да уехал этот проходимец, не видать нигде. Сам уехал, а слухи остались… - Лидка, а давай в больницу, справку возьмем и в глаза плюнем тем, кто пальцем в тебя тычет. - Еще чего! – Возмутилась Антонина. – Каждый роток справкой прикроешь? - Ну, а что делать-то? – спросила Нина. – Кого не встречу, так и норовят выспросить, чего это там у Лиды с Юркой, - все же знают, что известный бабник. И управы на него нет, мать-то его защищает, ну в смысле, Юркина мать. Хвалит, какой Юра у нее хороший, только не с теми дружит, будто задурили ему голову… - Голова у него всегда дурная была, непутевый он, - буркнул отец. - Вот вместо того, чтобы замуж выйти, придется сидеть теперь за высоким забором и отмываться, - сказала Антонина, тяжело вздохнув. – Надо было тебе, Лида, на Петра Стрельченко обратить внимание, парень-то хороший… что он сейчас? Видела его? - Да видела у магазина… проехал мимо на мотоцикле и не посмотрел… - Ну вот, видишь, что делается, - заохала мать. - Встречу Юрку – на аркане притащу. Пусть кается перед всеми,- пообещал Иван Матвеевич. Но Юрка в селе не показывался, говорили, что в другом районе работает. Лида по-прежнему старалась ни с кем о себе не говорить. Но обида легла на сердце, замечая осуждающие взгляды. И даже Петр Стрельченко, который до того дня стремился увидеться с ней невзначай, вдруг стал равнодушным, будто и нет вовсе Лиды. Да что ей до Петра, нет ей дела до него… просто обида гложет, что напрасно так с ней обошлись… Вечером, закрыв библиотеку, Лида ступила на мягкую траву у деревянного крылечка, щурясь от закатного солнца. - А я не верю, - услышала она, - ни на минуту не сомневался. Лида вздрогнула: голос знакомый, и речь, конечно, о ней идет. Петр появился неожиданно, наверное стоял за деревом и ждал ее. - Чему не веришь? – спросила она, не зная, радоваться или печалиться этой встрече. - Слухам не верю. Ты всегда была чистой… такой и останешься. Лида, выходи за меня замуж! А Щербатова я утихомирю, путь только вернется в село. Впервые за эти дни она слышала правду о себе, причем так уверенно, без тени сомнения. - Спасибо, что не веришь сплетням, - прошептала она. - Не благодари. Лучше подумай о моем предложении. Я ведь тебя всегда любил. И сейчас люблю. И любить буду. Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. Лида покраснел, услышав признание. Да она и раньше догадывалась, только не допускала к себе Петра, не зацепил он ее сердца. Она пошла, не оглядываясь, даже не заметила, что домой почти бежала. - Ты чего? – спросила Антонина.- Гнался что ли кто за тобой? - Никто не гнался. - Ну а чего еще стряслось? У нас и так, кажется, хуже некуда… - Петра Стрельченко встретила… замуж зовет, - тихо сказала Лида. Антонина поставила чашку и присела, оглушенная услышанным. Иван Тимофеевич отложил газету, сомневаясь в ее словах. - Ну-ка повтори, - попросил он. - Петра встретила, замуж зовет. - Когда? - Говорит, хоть завтра… - Ну вот, - бодро заявил Иван Тимофеевич, - есть умные люди, кто сплетням не верит. Это же, считай что, на твое счастье такой человек есть. А ведь Петька работящий и не употребляет. А уж родители у него – ничего худого не скажешь. - Лидушка, так может это та соломинка, за которую ухватиться надо, - осторожно спросила Антонина. - Не знаю, - ответила дочь, - я ведь и не смотрела в его сторону, тем более не любила никогда. Да я вообще еще никого не любила, не успела я… - Вот и полюбишь! – сказал отец. – Надежный человек тебя замуж позвал, ну кого еще лучше искать… а любовь,- он махнул рукой, - попадется такой как Юрка со своей любовью, будешь пятый угол искать. А тут – парень хороший, родители работящие… ну чего еще надо? ____________ На свадьбе Лида была в длинном белоснежном платье, и лицо ее казалось тоже белым, а в глазах не было той радости, что бывает у невест. Мать напоминала ей, чтобы голову не опускала, но Лида забывала про ее наказ, и все чаще смотрела под ноги, когда зарегистрировались. Петр потом подхватил невесту на руки – так и нес до машины. И в дом на руках внес. Домик им выделили его родители. Остался домик от бабушки. Так они его подлатали и сказали: «Пусть хоть и временное, но жилье у вас будет. А дальше уж сами». В первую же ночь Петр лежал счастливый, не выпуская из объятий молодую жену. – Пусть хоть слово кто скажет, враз рот заткну, ты у меня будешь как царица, никому в обиду не дам, - шептал он. Дни потянулись однообразной чередой. Лида работала, готовила обеды, ужины, провожала утрами мужа на работу. Со временем домик стал наполняться нужными в быту вещами. – Подожди, Лида, я еще мотоцикл куплю. - Так у тебя же был. - Продал я его, на свадьбу деньги нужны были, - ответил Петр. Беременность не была неожиданностью, Лида обрадовалась переменам, и стала присматриваться к детским вещам. Петр тем временем взял большую часть забот о доме, оберегая жену от лишней суеты. Девочка родилась здоровенькая, спокойная. – Светой назовем,- сказал Петр, - кажется, будет такая же светленькая как ты. Родители радовались крепкой семье, умилялись подрастающей внучке. Юрия Щербатова редко видели в родном селе. Кажется, он сошелся с разведенной женщиной, поговаривали, что это она его приняла. Но, видимо, спокойно ему не жилось, и вместе с друзьями его посадили за кражу. Дали три года. Лидиной дочке к тому времени исполнилось уже два годика, и историей со Щербатовым она не интересовалась. Да и Петр забыл о нем, все больше посвящая себя любимой семье. __________ Прошло еще три года. Света, шустрая щебетунья, как хвостик бегала за Лидой, хотя внешне, сильно походила на Петра: такие же карие глаза, такая же форма губ… хотя это неважно, они оба любили дочку. Снова наступило лето, и также отцвела по весне черемуха, обещая богатый урожай. Наступил вечер, и Лида, отправив в дом Свету и пообещав вскоре прийти и рассказать перед сном сказку, прибирала посуду во времянке. Она уже хотела уйти в дом, как послышался негромкий разговор у ворот. В сумерках узнала силуэт Юрия Щербатова. Он хоть и ссутулился после тюрьмы, и говорил с хрипотцой – узнать все-таки можно. «И что ему надо от Пети?» - подумала она и пошла к калитке. - Вали отсюда, ничего я тебе не должен, - услышала она голос мужа. Никогда не слышала, чтобы муж так грубо разговаривал. А тут прямо гнал от двора нежданного гостя. - Петруха, ну только на запчасти, ну сломался же мотоцикл… - А я причем? Твой мотоцикл – ты и налаживай… - Не помнишь ты добра, Петруха, - просипел Щербатов, - а вот возьму, да скажу твоей жене, как ты за мотоцикл меня подговорил ославить ее... - Иди отсюда, а иначе укатаю тебя… - Собака лаяла на дядю фраера, - пропел Щербатов, - гони бабло, а то секрет твой раскрою, расскажу, как я Лидку гулящей выставил. А она-то, дуреха, и не знала, как мы договорились с тобой. - Замолчи! Не должен ты сюда приходить. И я тебе ничего не должен, - сказал Петр. – Как договаривались, так и рассчитались, так что не нарывайся. Ну, нет у меня денег тебе на запчасти, сам зарабатывай.. . Лида, держась за забор, тихо ушла в дом. Она не помнила, как дошла до кровати, где уже лежала дочка. Заметив, что девочка уснула, также тихо вошла во времянку. - Лида, я думал, ты уже легла, - сказал Петр испуганным голосом. - Сядь, Петя, поговорить надо, - попросила она. – Скажи, это ты подговорил Щербатова «ославить» меня? - Ли-иида, да ты что? - Петя, хватит обманывать, я все слышала. Получается, ты ему свой мотоцикл подарил… а мне сказал, что продал, деньги на свадьбу нужны были… - Лида, не поняла ты ничего… Она резко повернулась к нему и увидела перед собой его лицо. За все пять, хотя нет, за все шесть лет, что они живут вместе, она была благодарна ему. Благодарна за то, что не поверил клевете, что готов был защищать ее, укрывать от всех невзгод, от всех косых взглядов… да, она была благодарна. Но была ли любовь? Только сейчас на поняла, что еще никогда и никого не любила. И эта грязь, которой словесно вымазал ее Щербатов, она ведь до сих пор ее на себе чувствует. - Как ты мог? За что? Я ведь поверила тебе! - Лида, ну перестань, мы ведь хорошо живем, нам позавидовать можно. А родители, они ведь радуются, глядя на нас… - Петя, ты отдал ему мотоцикл за его грязную услугу? Петр видел в ее взгляде решимость, узнать правду. Да в общем-то, она ее уже знала. - Лида, это было давно. Я так тебя любил… я готов был на все, а ты не замечала меня. - Ах, Петя, Петя, мелко плаваешь! Что же так дешево – всего лишь мотоцикл?! Уж надо было машину новенькую за меня отдать, ну хоть не так обидно было бы. А то всего лишь мотоцикл, да еще не новый… - Лида, опомнись, у нас семья, в доме все есть, дочка у нас… - Петя, да чем же ты лучше Юрки Щербатова? - Ты меня с ним сравниваешь? Да ты посмотри, я же все для тебя, все для дочки… Лида поднялась. – Ухожу я от тебя. Вот завтра вещи соберу и уйду. - Не отпущу! – Он схватил ее, прижал к себе. – Даже не думай! - А я и не буду раздумывать, подам на развод и все. Опусти! – Она вдруг стала податливой, равнодушной и не шевелилась в его руках, будто ей было все равно. И он отпустил. - Ну я так не сдамся, – сказал он. _____________ На другой день пришли родители. Петр успел поделиться со своими, а те – сходили к родителям Лиды. Все четверо вошли, поглядывая на Петра и Лиду. - Ну что вы, дети, удумали, - сказала Клавдия, мать Петра, - уж мы радовались, глядя на вас, такая пара, дочка растет… и вдруг раздор. - А ведь мы ничего и не знали, сказал Григорий, отец Петра, - ну сказал тогда сын, что женится, да мы и рады были. А что там у вас раньше случилось – откуда нам знать. - Так я вас и не виню,- сказала Лида,- но случилось то, что уже не исправить, так что развестись я хочу. Сразу говорю вам.- Она посмотрела на всех и задержала взгляд на своих родителях. – Простите, но не могу в обмане жить. И не хочу, чтобы дочка в этом обмане жила. - Сват, ну скажи ты им, - Григорий обратился к Ивану Матвеевичу, который сидел у окна насупившись, вся эта ситуация ему не нравилась. – Давай лучше по маленькой накатим, - предложил Григорий, - может и молодежь остынет. Иван молча махнул рукой, дав знак, что согласен. - Не знаю я, как быть,- сказала Антонина, - вижу, что семья хорошая но как вспомню, что мы пережили, что Лида пережила… ох, тяжело. - Ну так это когда было,- сказала Клавдия, - ну, сватья давай помирим их. - Сват, поддержи, - попросил Григорий, которому жалко было и сына, и его семью, которая рушилась у них на глазах. Иван Матвеевич молчал. Стало совсем тихо. И только бабочка билась о стекло, попав каким-то случаем в дом, и не могла выбраться. Иван очнулся, наконец, повернулся к окну, открыл его и, махнув рукой, помог бабочке выбраться на волю. Повернулся к сватам. – В этот раз я вмешиваться не стану. И советовать ничего не буду. Пусть сами решают, жить ли им вместе. – Он посмотрел дочери в глаза. – И твое решение, дочка, любое приму. Разочарование появилось на лицах родителей Петра. Вскоре они встали и, попрощавшись, пошли по домам. - Лида, подумай, хорошо подумай,- просил Петр, - не говори ничего сейчас, хотя бы переночуй со своими мыслями. Я очень надеюсь, что завтра ты поменяешь свое решение. - Хорошо, завтра я тебе скажу, - ответила Лида. И эта заминка, это отложенное решение вселило в Петра надежду. Конечно, он не спал ночью. И Лида тоже не спала. Петр к утру задремал, видимо, сон свалил его. Проснулся, когда солнечный луч коснулся лица, и сразу услышал шаги Лиды. – Мы пошли, - сказала она, держа за руку Свету, а в другой руке была сумка. – Остальные вещи потом заберу. - Это всё? – упавшим голосом спросил он, не зная, как удержать жену. - Всё, Петя. Пойду я. Она вышла. Он сел на постели, подумал, что надо собираться на работу. Но был выходной день, и спешить некуда. Он вдруг ощутил безысходную тоску и какую-то огромную потерю… и что вернуть уже ничего невозможно. Он завыл от душевной боли и от безысходности. ___________ Солнце – ранее, но такое теплое – светило и ласкало лучами, словно обнять хотело. Лида шла по траве, ощущая ее мягкость и легкую прохладу после ночи. - Ну вот, доча, все у нас будет хорошо, я ведь с тобой… Она вела девочку навстречу новому дню и сама шла, расправив плечи, ощущала себя сильной. И никакие разговоры не смогли бы теперь ее убедить в обратном. И она верила, что любовь к ней еще придет, она обязательно полюбит. И ее будут любить. Но не так, как Петр, прежде вываляв ее в грязи. Нет, это будет другая любовь, и она в это верит. А пока - новый день. И все лето впереди. И вся жизнь. Автор: Татьяна Викторова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👇

-Да при чем тут внешность? - настаивала коллега по цеху, - после полуночи уже все навеселе будут, а ты в парике, в костюме. Никто и приглядываться не станет. -Ксюш, ты бы к Олегу обратилась, он начальник, пусть он и решает. Может, найдет кого... -Да кого он найдет за день до Нового года, - удивилась девушка, - все Снегурочки уже давно разобраны по агентствам. Ну, Ась, соглашайся, когда у тебя еще такой шанс будет? А Олег и не узнает о подмене, он Новый год у тещи встречает, она у него женщина о-го-го...Строгая. -Не знаю, Ксюх, мне кажется это не очень хорошая идея... -Ася, у меня личная жизнь рушится. Ну помоги мне. А я когда-нибудь тебе добром отплачу. Ну должны же существовать женская дружба и взаимовыручка. Ася критически посмотрела на Ксению. Стройная голубоглазая блондиночка всегда пользовалась популярностью у противоположного пола. И с самого детства ей была уготована роль Снегурочки. Все у нее было хорошо, только богатого жениха не хватало. Вот в погоню за ним и надо было отлучиться исполнительнице главной роли на городской елке в новогоднюю ночь, чтобы не упустить свой шанс. А Ася...Нескладная, немного сутулая, длинноносая... Какие они подруги? Асе в свои тридцать лет хотя бы в последний вагончик успеть заскочить, да замуж выскочить, хоть за какого бы. Очень уж ей детей хотелось! Но в личной жизни девушке не везло, с бывшим уже давно расстались и с тех пор никто на нее не обращал внимания. -Соглашайся, Асенька, вот и по росту тебе моя шубка подходит, и по размеру, прикинь, - протянула она костюм Снегурочки. Когда Ася надела на себя костюм, глаз от себя не смогла оторвать. Нет, конечно, она не превратилась в сказочную красавицу, но уже и не Баба Яга, это точно! -Ну, я же говорила, - удовлетворенно посмотрела на нее Ксюша, - я знала что ты согласишься. Ну, я побежала? - и, не дождавшись ответа, выпорхнула из офиса. Ася все еще сомневалась, что поступила правильно. Но делать было нечего, тем более слова Снегурочки она знала назубок за пять лет работы в Агентстве праздников. Вернее, постоянно она работала бухгалтером в одной затрапезной фирмочке. А в Агентстве - Бабой Ягой на Новый год подрабатывала. Отмечать этот праздник ей было не с кем, вот она и нанималась на эту роль, чтобы новогоднюю ночь не провести в одиночестве. Вот и на этот раз, вечером 31 декабря, она поехала к маме. Отвезла подарок: свалянные собственными руками варежки. Посидели, поклевали салатик оливье, попили чай с тортиком. В десять часов вечера мама пошла спать, а Ася поехала домой наряжать елку. Она всегда наряжала елку в самый последний момент, создавая себе ощущения праздника. В 12 ночи, под бой курантов, она облачилась в костюм Снегурочки. -Ну что, ты готова? - в гримерку зашел Дед Мороз, - а где Ксюша? -Я за нее. -Тьфу ты, - оторопел тот, - ну ладно, на безрыбье и рак рыба. Пойдем. Дед Мороз был немного навеселе, поэтому быстро справился со своим недоумением: -Пойдем, по дороге расскажешь, что там случилось? Главная елка города была большой и нарядной, она сверкала тысячью огоньков. Но народа на площади еще не было. Лишь только одинокая фигура молодого человека, зябко кутающегося в теплый шарф. Тот стоял под елкой, переминаясь с ноги на ногу, словно кого-то ждал. -Мужик, ты это, замерзнешь тут, - достал Дед Мороз из-за пазухи фляжку и протянул незнакомцу. -Не, я не пью, - поморщился тот. -А я глотну, - отвинтил крышку Дед Мороз. -Не пришла? - грустно вздохнула Снегурочка, оценив незавидное положение бедолаги. -Не пришла, - плечи незнакомца поникли. -А знаете, сейчас самое время загадать желание, - предложила Ася, - и оно обязательно сбудется. -Правда? - в глазах незнакомца мелькнула надежда. -Правда, правда, - Ася достала мандарин из мешка Деда Мороза и протянула его мужчине. -Мой тоже не пришел... пять лет назад... -И что? -На другой женился. Она ему двоих сыновей родила. А он пьет, ее бьет и детям плохой пример подает. -Ух ты, пронесло, - вырвалось у незнакомца. -Так, может, и Вам повезло? Как Вас зовут? -Вася... Но ответа Ася уже не услышала, на площади появилась большая шумная компания и пришлось заводить хоровод. Веселье было в самом разгаре, когда молодой человек подошел к Асе и сказал: -Вы самая замечательная Снегурочка, которую я когда-либо видел в жизни! А когда все разошлись, спросил, можно ли проводить ее до дома. -Можно я Вас поцелую? Я никогда еще не целовал Снегурочек, - спросил он у подъезда. -А я красивая? - оторопела Ася. -Очень. -У меня же нос большой, - не поверила та. -Разве? - посмотрел мужчина на нее с удивлением, - а у меня уши, как у слона, - снял он с себя шапку-ушанку. -Зато ресницы у Вас пушистые, такие не у всех девушек бывают, - рассмеялась Ася. -А у Вас такой румянец на щеках, словно два Снегиря Вам на щеки сели, - подхватил безудержное веселье тот в ответ. -Холодно, а пойдемте чай пить, - предложила Ася. С того самого Нового года Ася больше никогда не играла Бабу Ягу. Она вышла замуж за Васю, родила троих детей и всегда для своей семьи была самой красивой в мире Снегурочкой! Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

Да, это должно было когда-то случиться. Столько лет никакая техника не протянет. Он осмотрел мотоцикл и вдруг понял, что запах этот идёт откуда-то извне. Он проехал ещё чуток, дорога вела выше. И вот отсюда, с холма, вдруг, и правда, увидел широко разлегшийся над вершинами деревьев дым. Торфяники? Но что-то его насторожило. Там, в той стороне, не было торфяных болот, да и дым от торфяников другой – сизый, прозрачный. И запах здесь был совсем другой, не такой ядовитый, не торфяной... Веня открутил крышку бензобака, заскорузлыми серыми пальцами снял с багажника баклашку с бензином, долил – решил все же сделать крюк. Если это серьезное пожарище, надо сообщить в поселке. Сообщить, чтоб потушили, а то не дай Бог до большой беды. Не то чтоб Веня переживал за селян, нет. Гори они... Их он недолюбливал скорей. Как и они его. Когда вваливался в магазин, бабы расходились в стороны. – Помылся бы ты что ль, Веня, – сказал в прошлый приезд отдаленно знакомый мужичок. Веня отмолчался, взял, что нужно ему и уехал. Да пошли они все! Веня уж давно не мылся, не брился, да и дом не убирал. Топил печь, кормился сам и кормил скотину, чтоб не пропасть, убирал за собой все, что может сгнить, да и только. Кому нужна уборка эта? Все равно один... И пусть бы горели все эти людишки, вот только там ведь и дети... Да и отовариваться где-то нужно. В общем, Веня повернул в тайгу по узким, едва различимым тропинкам. Клокотал его старый Иж, распугивая живность незаглушенным звуком мотора. И вот выехал он на широкую грунтовку среди нависших сосен, двинулся по ней. Дым нависал все больше, но Веня двигался. Впереди слышал вой – не то собак, не то волков. Уж ругал себя, собирался повернуть, когда ветер вдруг сменился, и дым, отвернув, оголил ему пепелище. Это была деревня, но тихая, без крика петухов, без мычания коров и людского гомона. Выли лишь собаки. Ох, неужто погорели? Беда... Веня проехал по дороге села, оглядывая сгоревшие срубы, черные столбы и остатки печей. Уж не понять было – где тут дома, где сараи – сгорело всё. Веня, тряпьем, которое нашел в люльке, замотал себе лицо, проехал по селу разок другой. Народу тут уже не было. И тогда Веня решил чуток поживиться. Он начал искать погреба. Он выискивал – где б тут были ямы, подполья, зная, как местные любят заготовки. Жил он один, отшельником в глухой тайге. Когда-то там была метеостанция, и они с женой на ней работали подсобными рабочими. Потом метеостанцию ликвидировали, вывезли оборудование и людей. А их вывозить не стали, и они остались, потому что здесь уже был их единственный дом. Здесь они обросли хозяйством – козы, овцы, куры. За пятьдесят километров ездили в поселок, чтоб закупить все необходимое. Пенсия была у жены – на нее и жили. Жена любила шить, всегда в доме были куски материи, одежду она мастерила сама. Детей Бог не дал. Но жена умерла, схоронил он ее сам, и остался один. Целый год жил он вообще без денег, ел запасы, охотился, берег каждую спичку, разводя огонь на старых углях. А потом уж и он стал пенсионером, и казалось ему – богачом. Спички, бензин, минимум продуктов – ездил в поселок он раз в месяц, а зимой и вовсе не ездил по три месяца, к зиме готовился заранее. Сейчас он искал подвалы, грибы и ягоды его не интересовали, их у него достаточно и у самого, а вот соленья б и картошку взял. А ещё знал он, что мог быть в подвалах селян самогон. Хотя, деревушка всего скорей была староверская, а у староверов с этим не густо. Он уже перемазался в золе, раздвигая горелые бревна, когда нашел, наконец один подвал. Открыл крышку и ахнул – и капуста в бочках, и картошка, и даже несколько бутылей какого-то вина. Радостный, он взвалил мешок картошки на плечи, загрузил его в люльку. Долго утрамбовывал, привязывал и укладывал свою добычу. Мотоцикл осел, но исправно тянул. Веня решил, что вернётся сюда ещё завтра. А поездка в поселок подождёт. Тут и денег не нужно – бери не хочу, затаривайся на всю зиму. Ехал в волнении, мотоцикл его давно не тягал таких грузов. Решил Веня так больше не затариваться... Уж лучше понемногу. Но, когда, усталый, разгрузился дома, не выдержал, долил бензину и поехал в сгоревшую деревню опять. И опять нагрузил мотоцикл доверху. Уже смеркалось, когда на выезде из деревушки увидел он тех трёх собак, которые наводили тоску своим воем. Он спешился, взял дубину и направился к ним – может мертвец там? Чего воют-то? Собаки лаяли, но не набрасывались, испуганно разбежались. Он пробирался к тому месту, где сгрудились собаки, осторожно ступал по ещё дымящейся кое-где земле. Здесь выгорело все, даже сама земля была обуглена, будто сам ад бушевал здесь накануне. Он ухватился за черный остов печи, затих и вдруг явно услышал звук. Обошел печь, перелезая руины, зев печи был завален обгорелыми бревнами. И тишина. Но он был уверен – звук там был. Крысы? Но они уходят от огня вперёд всех. Может щенок? Он заглянул сквозь доски в зев и отпрянул. Оттуда явно на него кто-то смотрел – он поймал взгляд. – Эй, есть кто? Но никто не ответил. Веня решительно начал растаскивать доски, отбрасывать их в сторону. Наконец, пространство у печи освободилось, он заглянул – в печи нагой, черный от сажи, на животике лежал ребенок. Он подвернул под себя коленки, засунул черный кулачок в рот, но смотрел на Веню ясными светлыми глазками. Смотрел и моргал. – ...мать! – вырвалось у Вени, – Чего этоть? Господи! Он ещё внимательно посмотрел на дитя, огляделся в волнении. Никого, кроме лающих поодаль собак рядом не было. – Как ты тут? Ребенок вдруг закрыл глазки и запищал тихонько и протяжно, не вынимая кулачок изо рта. – Ты чего? Сейчас я... Чего ты? – Веня ещё резвее раздвинул подход к печи, стянул с себя фуфайку, бросил ее на обугленную землю и засунул руки в зев. Он брал ребенка с боязнью, два раза положил обратно, обронил неудачно, на острые угольки печи, на обгорелую железяку. Ребенку было больно, он плакал, но негромко. Веня себя ругал, старался как мог: – Вот я дурак. Дурак – дядька, дурак... Сейчас сейчас... И когда удалось дитя завернуть кое-как в фуфайку, обрадовался своей ловкости невероятно. Девонька. Это была девонька – увидел мельком. Волосинки даже не обгорели. Это же надо! Он взял ребенка бережно и понес к мотоциклу, осторожно переступая через бурелом пепелища. На шее девочки на верёвочке болтался крестик, черный от золы. Люлька мотоцикла была занята. Он положил притихшую девочку на обочину, вытащил мешок с картошкой и долго укладывал девчушку. Она очнулась, опять начала плакать. Веня догадался – достал фляжку с водой, приподнял головку девочки плеснул на ротик воды. И вдруг девочка сама сложила ротик как надо – трубочкой. Вода лилась мимо, на шейку, на фуфайку, но Веня поил и поил ребенка, поил, пока девочка не закрыла глазки, задремала. Он закутал ее плотнее, по-мужски заткнув с боков, заложил так, чтоб не упала и завел мотор. А собаки кружили, лаяли. Они явно не довольны были таким вмешательством. Они все трое побежали за ним, но вскоре две отстали, и только белая с черными подпалинами сука продолжала бежать следом. Ехал Веня не быстро, аккуратно объезжал ухабы, берег свою находку. Он вез ее к себе домой, до поселка была много дальше. Собака уже не лаяла, устала, но не отставала. Так и прибежала в Венино подворье вместе ним. Заборов у него не было, лишь куры огорожены плотно переплетенным частоколом, а остальная живность – в сарае. Коз и овец Веня выводил на выпас. Пёс его сдох, но зверья опасного тут не водилось, и нового пса он заводить не стал. Веня аккуратно занёс девочку в дом. – Ая-яй, ая- яй, – причитал он, – Вот так да, вот так да... Он оставил девочку, побежал доить козу, но спешил обратно, подоил всего чуток, скоренько растопил остывшую печь, хоть в доме и держалось тепло. Поставил во дворе на огонь ведро с водой. Девочка завозилась, захныкала. Веня сел рядом, развернул фуфайку, смотрел. Девочка плакала, дёргая грязными ручками. Этот плач резал душу. Веня подскочил, достал жёлтый от налета стакан, налил в него козьего молока со дна ведерка. Потом опять сел рядом с плачущей девочкой, аккуратно подтянул ее на руки, стараясь не поцарапать о бляху военного ремня. Он приподнял ее и наклонил стакан к ротику. Девочка плакала, а Веня наклонял стакан. Она поперхнулась, закашлялась, Веня испугался, а малышка начала плакать ещё громче, из глаз текли горькие слезы. – Ох ты, матушка! Чего ж ты так! Пить что ли не умеешь! Ох ты. Он придумал. Никакого опыта управления с детьми у Вени не было. Все, что помнил он – так это, как старшая его сестра лет этак пятьдесят назад нянчила своего ребенка. Оттуда и всплыло – тряпочку с хлебом окунуть в молоко и дать. Веня полез в тряпье, оставшееся от швейных дел жены, быстро нашел что-то подходящее, соорудил мешочек, сунул его в молоко, дал ребенку. Девочка тут же присосалась, но больше выдавила молока себе на шею кулачком. На время девочка успокоилась и Веня вздохнул. Уложил девочку обратно на фуфайку и взял маленькую ложку, а потом встал перед скамьей на колени, приподнял головку и влил девочке в ротик молоко уже аккуратнее. И тут она зачмокала. Веня скорей сунул вторую ложечку. Девочка охотно глотала теплое молоко, стучала десенками по твердой ложке. – Вот и поедим, вот и поедим, матушка ты моя..., – приговаривал он, улыбаясь сквозь бороду. Когда девчушка, насытившись, уснула, выпустив тряпичный мешок из кулачка, так на полу, привалившись к скамье и вытянув ноги, Веня просидел ещё долго, обдумывая ситуацию. Как так оказалось, что девчушку оставили? Ведь и не видел он там обгорелых тел. Неужто все тела уж убрали, а ее не заметили? А ведь вполне может быть. Человек, даже маленький, в небольшой этот зев печи не пролезет. Он и девчушку-то с трудом вытащил. А если б не пошевелилась она, если б спала, к примеру, и он бы тоже прошел мимо. Это мать что ль ее туда от полыхающего огня запихнула? А там труба, может, задохнуться дитю не дала. В таком пожарище уцелеть – дело сложное. А она, ты смотри, уцелела. Он ещё раз внимательно осмотрел девочку, но понять, есть ли обгорелости, было сложно. Ребенок весь в саже. Веня направился за ведром с кипящей водой на двор. Белая собака, лежащая у плетня, вскочила на ноги, посмотрела на него больными тоскливыми глазами. – Ох! Ты тут ещё. Увязалась... Собака присела, продолжая смотреть на Веню. Она уже не лаяла. – Ну, ладно-ладно, накормлю. Только быстро. Некогда мне – ребенка купать буду. Веня, от нахлынувшей какой-то радости, от прилива сил, не пожалел даже банку рыбных консервов. Смешал их с оставшейся пшенной кашей и вынес собаке миску. Миска была вылизана дочиста. Собаке перепал ещё и кусок сала. А Веня готовился к помывке дитя. Он достал самую большую кастрюлю, которая была у жены, и которой он лет сто не пользовался. Помнится Любаша кипятила в ней воду и рассолы. Веня навёл теплой воды, долго пробовал, добавлял то горячую, то холодную. Кастрюля наполнилась слишком. В доме стало темно – наступал вечер. Веня зажёг керосинку. И как только девочка закряхтела, Веня наклонился над ней, зацокал языком, и даже не сразу заметил, что на его фуфайку девочка уж испражнилась. – Вот те и на! Эх ты! Кулемина! Я ж к тебе... А ты... Только сейчас Веня понял, что не приготовил ничего, во что он завернет ребенка после купания, чем оботрет. Веня открыл шкаф, где лежало белье жены. Тут были и простыни, и пододеяльники, но Веня после смерти жены бельем пользовался лишь поначалу, а потом это дело бросил. Стирать не любил. Спал на голом матрасе под засаленным ватным одеялом, и подушка его давно уж почернела. На палке ещё висели платья жены. Что-то шила она сама, что-то отдавала ей знакомая работница прежней метеостанции. Тут даже висел костюм для Вени – настоящий шерстяной костюм с пиджаком и брюками, который Веня ни разу не надевал. Он достался Вене от начальника станции, который просто подарил за ненадобностью, когда уезжал. Вообще многие вещи тут оставались от работников станции, люди переезжали, не хотели увозить лишнее. И вот теперь достал он полотенце и простынь – самое то, чтоб завернуть дитя. Белье слежалось, запах от него шел не особо приятный. Чадившая керосиновая лампа отбрасывала тени, Веня, держа девочку вертикально, тихонько ножками опускал в кастрюлю. Она притихла, вытаращила глазенки. – Не горячо ведь? Не горячо тебе, матушка? И тут вдруг она упёрлась ножками в дно и радостно запрыгала, отталкиваясь так сильно, что Веня испугался, выругался, перехватил ее. – Что ты! Что ты! Вот те и на... Попрыгушка какая! Девочка была до того мила, била ручками по воде, подпрыгивала, морщилась от брызг и гулила что-то своё. Веня расслабился, опустил одну руку, поливал девочку из ладони. Он смотрел на розовое тельце ребенка и на свою серую ладонь – определенно нужна и ему баня. Вот завтра и затопит – подумал. Он уж решил – завтра он находку свою в поселок не повезет. Подержит чуток у себя. Взял кусок приготовленного мыла, намылил тряпицу и начал девочку мыть, как положено. Она не давалась, играла, весело покрикивала, рассеивала серую тьму этого дома. А Веня привыкал к ответственности – сейчас это его девочка, и никого боле. Когда вода уж начала остывать, он замотал девчушку в простынь, перенес на кровать. Грязная постель не гармонировала с белой простыней и розоватой нежностью ребенка. Веня выкрутил фитиль в лампе поярче, осмотрел девочку – есть ссадинки, но ожогов нет. На этот раз молоко он решил скипятить. И печь ночью подтопить. Так будет надёжнее. Ох, дел-то теперь сколь! И до того на сердце было хорошо, и душа пела от блаженства. – Котенька-коток, котя – серенький хвосток, баю-бай, баю-бай. Хвостик серенький, лапки беленькие, баю-бай, баю-бай, – пел ночью. И откуда знает он эти песни? В памяти всплывали старые добрые сказки, прибаутки, то, о чем уж давным давно забылось. Веня и не думал, что так много всего помнит. И начал он рассказывать девочке дивное сказание. Конечно, о маленькой девочке, которая жила в чудесной удивительной стране, в стране, которую придумывал сам Веня. Там на деревьях цвели цветы и висели плоды, там все люди были сказочно добры и богаты, и только один – злой. Дракон, который утащил девочку в свое ущелье. А на следующий день опять ездили они в погорелую деревушку, опять Веня запасался. Несколько дней Веня с азартом убирал дом, стирал и сушил постель, таскал и таскал с реки воду. Веня стирал на улице, но в дом заглядывал то и дело. Эх... было б во что одеть... Он уже облазил шкаф, но ничего подходящего, конечно, не нашел. Хотелось вынести на улицу малышку. Дни стояли хоть и теплые, но все же осенние. Нужна была одежка. Но как только девочка просыпалась, требовала, чтоб ее от замоток освободили – горько плакала, никак не хотела лежать спелененная. Веня расстелил у печи одеяло, она раскачивалась там на коленках, тянулась за игрушкой – пластмассовой миской и старым маленьким испорченным давно будильником, и была спокойна и игрива. Собака так и бегала за новым хозяином по пятам. – Лучше б ты воду таскала. Как звать-то тебя? Дай угадаю, – он долго гадал, а потом выдал, – Вот и будешь Угадайкой. Чем не имечко? А вот девоньку нашу с тобой как звать не знаю. Крещеная ведь, знать есть имя уж. Но поди – угадай. Придется самим нам с тобою додумывать. Девочку стал звать Любушкой, так звали его жену. И лишь через три дня, когда уж поубрал дом и выскоблил даже пол досветла, затопил Веня баню. Любушка бултыхалась в банном тазу на выходе, подальше от жара. *** Осень пронеслась, как один день. Веня скрыл от всех свою находку. Сделать это было не трудно. Сейчас он уставал, приспосабливался, переживал за девочку. Достал шитье жены – Любушке нужна была одежка. Он никогда не шил сам, но много наблюдал, как делает это жена. Вот и сейчас он разглядел какие-то выкройки, пролистал книжку про швейное дело, и решил, что вполне себе справится. Ручная машинка долго не поддавалась, инструкции не было, и Веня начал шить руками. Он так увлекся этим творчеством, что уж у Любы появились и излишки. Из простыней и пододеяльников выходили из рук Вени отменные рубашонки и широкие штанишки. Резинки он вытащил из штанов жены. Из теплого с начесом костюма жены, который она, казалось, и не носила, сшил Веня теплый комбинезон Любаше. Был он большим, болтался на ней, но теперь девочка гуляла с ним во дворе. Бельевая корзинка стала переноской, а Угадайка любимой подружкой. Любаша хваталась за холку собаки и поднималась уже на ножки. Они ходили гулять к реке. Рыбалка – один из способов выжить здесь. Ловил Веня своей воспитаннице лягушек и рыбех. Любаша пыталась засунуть лягушек в рот – только следи. Веня уже привык. Он стал отличной нянькой. – Ты посмотри, Угадайка, смотри... Как это она? Ох ты! Уползла ведь! А ты, сторожиха, куда глядишь? Там на речке, на расстеленном одеяле, Любаша, выползая из штанин неудобного комбинезона, первый раз поползла. Это прибавило хлопот. – Так и пойдешь у меня, пойдешь, Любушка... Матушка ты моя... "Матушку" уж кормил он бульонами и супчиками –резал курочек, коих было у него множество, делал ей мучную и картофельную болтушку, варил пшенную кашу, давал куриный желток с водичкой. Скрыть свою находку было трудно всего однажды, когда пришлось ехать в поселок – без запасов на зиму оставаться было нельзя. Он долго готовился, думал, как сделать правильно. Спрятать девочку в люльке легко, но как гарантировать, что не закричит она, что будет спать, пока Веня забегает в магазины. А сказать, что, мол, чужая, что временно – не получится. Все знали Веню – он живёт один, на старой метеостанции, и никакой родни у него нет. Но недалеко от поселка находилась заброшенная деревушка, где жила у него знакомая – полуглухая старушка Татьяна. Когда-то она тоже работала тут на метеостанции поварихой. Вот ей и завёз Веня девочку. Угостил рыбой и грибами сушеными, объяснил, что родня, что оставили присмотреть. Сунул старушке трешку и взял наказы на покупки в поселковых магазинах. Всё удалось. Снял пенсию, набрал провианта себе и старушке, поехал за бензином, по дороге заскочил в придорожную аптеку. Он все время переживал, что Любашка разболеется. – Племянница просила лекарства для ребенка взять. А что есть у вас? – Да все есть, – а сколько ребенку-то? – Так ведь ... И не знаю. Ползает уж. – А... Ну, а надо чего? – Все давайте, что надо. А там уж разберётся она. – От температуры надо? А от поноса? А от простуды? – аптекарша обрадовалась такому покупателю, была словоохотлива, проговаривала, как принимать. – Ох, не запомню. Разе тут запомнишь..., – вздыхал Веня. – Так там инструкции есть, читайте. Бутылочку с соской прихватил. Вот бы раньше чуток, но все равно пригодится. А ещё уболтала его аптекарша взять кольцо для зубов. Затраты удивили, но наличие лекарств успокоило – впереди зима, мало ли. Аптекарша улыбалась, хихикала над темнотой Вени по -доброму, объясняла с охотой, и так ему понравилась, что решился он спросить: – А я тут услышал, сгорела что ль деревня какая? – И откуда ж Вы? С луны что ли? Уж давно ведь. Да, Вересаево сгорело дотла. Староверы же там жили, говорят. До сих пор следствие. Но поговаривают, что кто-то генератор привез, вот от него и загорелось. Сухость-то какая... Шесть человек заживо сгорели, даже останки ... Ну, чё нашли, а чё до углей... Такие дела... И вроде б успокоиться можно. Видать, считают его Любушку сгоревшей. Но накатило на Веню на обратной дороге волнение, такое, что остановился посреди пути и – хоть обратно поезжай, отдавай девочку. Он вытащил ее, проснувшуюся, из люльки, взял на руки и все ходил и ходил, широко шагая, по грунтовой полевой дороге туда-сюда, метался, как злой дракон из его сказки. Он ходил, приговаривая и спрашивая Любашу, а в общем, самого себя: – Ты ж моя девочка? Моя? Конечно моя, я тебя из печи вытащил, если б не я, уж и померла бы там. Кто б тебя нашел? Ну, домой поедем или ... Домой или.... Он и думать не мог и не хотел о том, что Любушки у него не будет. Никак не мог он представить, что вернётся сейчас в дом без нее, без такой родной своей не то дочки, не то внучки. Без нее, разве что – помирать. Но он понимал: зимой, пока снега, с нею он уж не выедет. Это одному можно было – на лыжах, и то по молодости. А уж теперь – мотоцикл спасал. Вот только не зимой. Любашка теребила его бороду, дёргала за ремешки шлема. Слюни текли по подбородку. – Ох, что купил-то я тебе! А ну-ка, – он покопался в поклаже, достал кольцо для десен, полил на него из фляжки и протянул Любушке, – И сгущенки сладкой купил. Ладушки, ладушки, будем есть оладушки. И чего, зря что ль тратился? Вырастим ещё зубы тебе. Поехали домой, там Угадайка ждёт, да и Белку доить пора. Перезимуем, Любонька моя, перезимуем... Зима выдалась морозной. Веня не успевал протапливать избу, подкидывал без конца в очаг поленья, благо, что с дровами проблем не было – когда-то оставили им метеорологи целую поленницу под навесом, сложенную рабочими, но они с женой брали оттуда немного, заготавливали сами, поленница почти не таяла. Языки пламени жадно поглощали сухую потрескивающую древесину, топил Веня старательно. – Гори гори ясно! И опять он рассказывал свою сказку, и героиню конечно, звали Любушка. А дракон уж и не был таким злым. С одеждой у Любушки проблем не стало. Сшил ей Веня из ватного пальто жены махонькое пальтишко. Получилось куце, толсто, дитю в нем неловко, но вынести погулять было можно без опаски. Шапочку тоже сшил – из вязаного шарфа, украсил хвостом белки, попавшейся в силки. Любушка была, как барыня. Вот только с обувью проблема. Очень Веня переживал по этому поводу. Не догадался купить ребенку валеночки. Но держал Веня овец, вот из их шерсти и соорудил ей что-то типа набитых носочков. И дома она ползала в таких, периодически стаскивая и теряя. – Ах ты, кулема! Опять стащила, уж ведь плотно завязал... Любашка ругалась точно также, как он. С той же интонацией, на только ему одному понятном языке. Веня любил с ней "поругаться". Сейчас, в мороз, в дом пустили и Угадайка, в сени завели и коз. Лишь куры да овцы оставались на морозе, но и за них Веня переживал. Однажды Веня сильно поскользнулся. Он нёс ведра с водой – возле мостков они делали специальную полынью, и вот тут-то Веня и упал. Ушибся сильно затылком, да ещё и чуть не соскользнул в полынью. Пришел домой испуганный донельзя. А если б...а если б... Чтоб тогда с Любушкой было? И представлял и представлял страшные картины, накручивая себя. Сомнения грызли сердце, жалость выматывала душу. После того случая стал он осторожен. Теперь не за себя уж боялся. А потом начались частые оттепели. Солнце припекало, снег таял. И вот в этот период вдруг разболелась Любашка первый раз. Поднялась температура, она закашляла. Как он радовался, что есть у него лекарства. Лечил ее старательно, по инструкции, отпаивал малиновым отваром. Обошлось. Но сколько нервов потратил он, сколько ночей слушал дыхание девочки. Когда понял, что страшное позади, отлегло. Однажды ночью вышел Веня из дома. Небо над ним было ясное, звездное и на удивление огромное. Он долго глядел в его прозрачную глубину. И стало ему казаться, что небо это вбирает в себя его душу, и делает ответственным за весь этот мир, за жизни людские, за каждого, кто живёт под этим небом. И за Любоньку... За девочку его, перед которой он сейчас вдруг почувствовал вину. Это небо принадлежит и ей, и весь мир принадлежит, а он спрятал ее тут, в своей норе, спрятал себе лишь на потеху, себе на счастье. Как тот дракон – в ущелье. И так страшно ему стало за нее. На этот раз обошлось, а что если... Любашка росла, уже двигалась по периметру, держась за стенки и скамейки, гулила, безобразничала, как и все дети, мучилась зубами, а порой и животиком, радовалась самодельным куклам, Угадайке и козочкам. А вечерами слушала сказку Вени. Наступила весна. На лугах уже кое-где растаял снег, стал грязным ноздристым, похожим больше на крупную серую соль в больших кучах. Но в лесу снег ещё лежал. Однажды ночью Веня проснулся от повизгивания Угадайки. Она лизала ему руку. Веня поднялся, хотел открыть дверь, но тут кольнуло странное предчувствие. Он оглянулся на Любашу, которая спала с ним, потрогал лоб – она горела. – Любонька, Люба! Девочка едва открыла глазки и опять закрыла их, тихонько заплакала. Веня бросился за лекарством. Кое-как влил, раскутал горячую, как уголёк Любу, охлаждал сырым кончиком полотенца. Сунул градусник – сорок. Через час температура спала, а потом поднялась опять. Полдня прокрутился возле нее Веня, а потом решился – надо везти к врачу. Что он делает! Помрёт ведь.... Голова соображала уже туго, но он натянул новый шерстяной костюм, который висел в шкафу, принес из сарая свои широкие самодельные лыжи, еловые, лёгкие, положил в рюкзак воду, лекарства и одел Любушку. Она плакала, была вялой и податливой. – Как же так? Как ты так, матушка моя! Потерпи, Любушка, потерпи... Я свезу тебя к врачу, свезу... Ты только потерпи малек... Плетеные широкие санки привязал он к поясу. Угадайка увязалась следом. Он встал на лыжи, нахлобучил шапку, поглядел в ясное зеленоватое небо, оттолкнулся и покатил. Тайга перед ним стояла в безветренном оцепенении, торжественно замерла, приняла в свои еловые лапы. Как беговой конь Веня легко побежал в чащу по пёстрому от синих теней снегу. В глазах тревога. Иногда он останавливался, брал девочку на руки, качал и всё говорил и говорил свою сказку. – Ты не думай, тот дракон не страшный, он отпустит Любушку, отпустит... Час за часом, махая палками, он шёл по тайге, упрямо карабкался на холмы, скользил в распадки, взявшись за санки, летел по нетронутым чистым снегам и по грязному месиву. Пару раз он чуть не упал, испугался, что сломает лыжу и начал идти осторожнее. Он взмок, ноги уж не чувствовали ничего, но он всё шёл и шел. Нужно было выйти на дорогу, нужно было... а там может быть и попутка. Любашка то тихонько плакала, то забывалась сном. Иногда Веня куда-то проваливался, продолжал скользить по лесу, по опушке, но сам себя не осознавал. Он теперь был просто машиной, несущей свой груз. И этот груз нужно было просто вывезти к людям, просто вывезти, чтоб спасти. Потом приходил он в себя, останавливался, склонялся над Любушкой, брал ее на руки и сквозь хрипоту приговаривал: – Скоро будем на месте, Любушка. Скоро. Чудесная там страна, чудесная... Он продолжал свою сказку, и сам верил в нее. Перед глазами плыли темные круги, он выбросил или потерял где-то шапку, гудел в ушах ветер, но Веня ничего не замечал. Теперь он и правда казался себе огнедышащим драконом – в груди все клокотало. Перед ним вытянулась долина. Снег был сырой, он плавился от солнца и снега казались уже красными. Веня слышал только стук собственного сердца собственное дыхание, он уже не чувствовал бегущий пот, на бороде его повисла слюна. Он рвался вперёд. И только рёв машины привел его в себя. Порожняком вниз по дороге грохотал грузовик. Он приветственно погудел ему дважды и проехал дальше. Веня не сразу и сообразил, что это спасение, а когда сообразил, замахал палками. – Девчушка у меня, девчушка помирает..., – прохрипел молоденькому водителю Веня. И вскоре грузовик летел в местный фельдшерский пункт. Как нашли фельдшерицу, которая ходила в это время по вызовам, как прибежала она, забрала у Веню полуживую Любушку, он уж и не помнил. Сидел, привалившись к зелёной крашеной стене в каком-то оцепенении один. Фельдшерица вышла. – Сейчас скорая приедет, госпитализируем вашу девочку. Похоже на воспаление лёгких. Чего это она у вас одета как странно? А Вы чего не разделись-то? Тепло же у нас, – круглолицая молодая фельдшерица вышла из кабинета. Он только сейчас пришел в себя, огляделся, снял фуфайку. – Данные мне скажите. Фамилия имя отчество. – Мои? – Да нет, ребенка, конечно. А Вы ей дед? И Ваши данные давайте. Говорите. – Самохин я Вениамин Борисович. – Так, а девочка? – она подняла глаза на деда, – Да не волнуйтесь Вы так. С ней все хорошо будет, жаропонижающее уколола, спит она, приедут сейчас врачи. Диктуйте данные, – она достала ручку, села рядом. – Данные? Так это... Самохина Любаша, Любовь то есть. Вениаминовна. – Так Вы ей кто? Дед? – Вроде как... – Хорошо, дата рождения, дедушка. – Моя? – Да что Вы! Девочки, конечно. – Так ведь... – Не помните, да? Ну, ладно. Мать-то знает, что девочка тут. Документы нужны, свидетельство о рождении. Вы откуда? Что-то и не помню вас. Веня помотал головой. – Мы не местные, с метеостанции мы, – сказал обречённо. – С какой метеостанции? Там же ... Там же старик только живёт один, отшельник. – Я и есть. Фельдшерица видела того старика – бомж опустившийся. А этот моложе – в костюме, с аккуратно стриженной бородой. – Да ну... Шутите? И тут он поднял на нее покрасневшие глаза, посмотрел, как в душу заглянул: – Любушку, Любушку мою спасите. Спасите, пожалуйста. Век за Вас молиться буду... Фельдшерица вдруг поняла, что случай тут какой-то особый. Она молча вернулась к девочке, проверила ее ещё раз, ребенок упитанный и ухоженный. Ничего подозрительного. Она осмотрела одёжку. Самошитое всё, довольно грубо, но старательно. Даже бантик пришит на рубашонке. Неужели...? О, Господи... Участковому позвонить? Но что-то ее остановило. Она вышла к старику. – Откуда у Вас девочка? Вы же не дед ей, да? – На пепелище нашел, в Вересаево. В печке была, – говорил он глядя куда-то мимо нее. – Дедушка.... Как Вас? – она заглянула в записи, – Вениамин Борисович, так ведь пожар-то ещё летом там был, а сейчас уж весна. Ах! – она всплеснула руками,– С тех пор что ли? – С тех... – Господи, и как же вы..., – она не верила своим ушам, – Это ж дело подсудное. – А можно мне к ней? – он смотрел так просяще, что фельдшерица позволила. В кабинете суетилась, измеряла температуру, звонила на скорую опять, а сама все думала и думала, что ж тут предпринять? Но почему-то спешить не хотелось. Старик гладил и гладил ножку девочки. – Скорая уж подъедет скоро. А Вы куда? – А с ней никак? – Так ведь... Все равно нельзя без документов-то, – она понимала, что в больницу его с ребенком все равно не положат. Да и ситуация– ох, ещё разбор предстоит. – Точно говорите, хорошо все будет? Чего-то спит уж больно долго. – Так укол же, – фельдшерица посмотрела на потерянного старика, и поняла какая вселенская любовь объединяет его, одинокого, живущего дикарём на хуторе, с этим ребенком. И решила, что сейчас особый случай, очень нужна тут ее человеческая помощь. Она, искренне жалея его, произнесла четко и громко: – Хорошо всё будет, дедушка, я сама поеду с ней. Меня Тоня зовут. Антонина Демидова. Здесь все меня знают. Поеду. А Вы приезжайте, как сможете, и ко мне приходите. Я на Степной в десятом доме живу, синий дом большой. Найдете, знают все. Веня проводил свою Любушку до скорой, и только лишь когда унесла машина его девочку, очухался. – Вот такая она, сказка, Любушка ты моя. Вот такая...., – грустно произнес и направился к старушке Татьяне. Он уж не мог встать на лыжи, шел так. Угадайка тоже грустила, семенила рядом. А он волоча ноги, еле добрел. Спал плохо – так хотелось знать – как там его Любушка. Но ведь эта Антонина, вроде, добрая. Обещала – не бросит. Как же без него-то его девочка? Проснется, а его и нету. И некому бороду потеребить. Он возился на неудобной скамье у Татьяны, так и не отдохнул. Чуть рассвело, направился домой. И вот эта дорога была мучительной. Он то и дело останавливался, выискивал сухостой, искал место для отдыха. В безразличии и словно не думая ни о чём, не чувствуя ничего он шёл к своему дому. Ничего не хотелось, он засиживался в лесу. Он то медленно шагал, вытягивая лыжи из снега, то падал и долго сидел в холодных сугробах. Наст с неприятным хрустом ломался, лыжи тонули, нужно было балансировать, а сил и желания делать это – не было. В груди – нехорошо. Угадайка вокруг крутилась юлой, и когда он засиживался, мёрзла, начинала противно выть. Веня с недоумением глядел на нее, злился, вылезал из снега и шел дальше. Вернулся он домой под вечер, когда уж смеркалось, едва живым с чёрным закаменевшим лицом. Гудевшие ноги в тяжёлых мокрых штанах, едва затащил на крыльцо. В избе было непривычно тихо и чисто. На него пахнуло сыростью и холодом. Не хотелось ни огня зажечь, ни обогреться. Он, держась за стену, шатаясь, беспомощно заглянул в темноту комнаты. На кровати Любушкины куклы. Чувствую мёртвую усталость, он повалился на постель, смял в руке тряпичную куклу и горько заплакал. Сказка осталась недосказанной... *** У каждого человека есть особые вехи. Бывает, что длившийся очень долго порядок нарушается чем-то, и какие-то процессы, о которых вовсе не подозревали активизируются, выходят на поверхность, меняют жизнь совершенно. Но однажды эти самые процессы уходят, и тогда человек возвращает всё былое с лихвой. Так и Веня. Тогда весной он надолго захворал. Помогли Любушкины таблетки. А когда вычухался, ничего уж не хотел. Если раньше смотрел он за скотиной, копал хоть немного огород, поддерживая хозяйство, вялил рыбу и ходил по ягоды, то теперь и это ему стало не интересно. Коз отпустил, овец продал, куры разбрелись по подворью, искали себе пропитание сами, а он потихоньку их рубил. Варил себе какую-то похлёбку на костре, а иногда и вовсе ничего не варил, жевал картошку сырой, разводил муку водой, да хлебал. Он убедил себя, что скоро за ним приедут, арестуют. Поглядывал в сторону дороги, в ожидании. Но никто не ехал. Вот уж наступало лето, а за ним все не приезжали. Очень хотелось узнать о Любушке, но Веня никак не мог решиться поехать в поселок к фельдшерице. Плохих вестей боялся – понимал, тогда и ему конец, а хороших... Ну, так ведь, тогда все равно не быть ему рядом. Пусть уж живёт, Любушка... В этот июньский день он поймал несколько рыбин, развел огонь на кострище у реки и жарил рыбу прямо на углях. И тут, сквозь тихие всплески реки, услышал звук мотора. Он приближался. Ну, вот и за ним приехали... Милиция, – подумал сразу. Но с места не встал, встречать не пошел. Пущай сами найдут. Лаем зашлась Угадайка, но потом вдруг успокоилась. Веня насторожился, привстал, оглянулся. И тут увидел, что предательница Угадайка спокойно крутит хвостом перед молодцеватым мужичком в клетчатой рубахе, ведёт его по тропе прямо к нему. На милиционера мужичок был совсем не похож. – Здравствуйте Вашему дому, – приветливо крикнул ему мужичок ещё издали. – Здорово, коль не шутишь, – Веня не мог понять, зачем тут этот незнакомец. Гостей у него сто лет уж не бывало. – Вы ж Вениамин Борисович Самохин? – Я... – Ну, и славно. Я помоложе Вас представлял только, – мужичок мостился рядом, усаживался на бережок, – Клюет? – Да понемногу..., – Веня всё ещё пребывал в растерянности, – Жарю вот, прям в чешуе, хотите? Только за солью идти надо... Я так ем. – Да, без соли-то не вкусно, наверное. Но попробую... А я кругаля дал. Заблудился слегка. Еле нашел Вас. И как Вы тут один-то? Ведь прям в дебри запрятались. – Живу... А чего искал? – Веня взял рыбу с углей, и не почувствовал ожога, до того весь превратился в слух. Мужичок хотел взять рыбину также, но ожегся, бросил, схватился за ухо, засмеялся: – Ох! Вот ведь, что значит привычка, а я... Чего искал? А я от Тони, помните такую? – Помню, как не помнить. – А я муж ейный. Нам Вашу Машеньку отдали, опекуны мы. У нас, дед, беда такая – своих детей нет и не будет. Вот мы и ... – Какую Машеньку? – Так Вы же в Вересаево-то ее нашли, в сгоревшей деревне. – Любушку? – О, да... Верно. Только она Машенькой оказалась. Там вся семья сгорела, и бабка. В общем, есть родня, конечно, но Тоня моя прям упёрлась, все пороги пообивала – нам отдали. И удочерим может скоро. – Любушка жива, значит, – Веня расцвел, разулыбался, а на глаза выплыли слезы. Он застеснялся этих слез, поднялся, пошел к удочке, вытащил ее и начал менять наживку. Гость молчал, с аппетитом ел рыбу, поглядывал на старика. Потом встал, подошёл ближе. – А можно я Вас дядь Веней называть буду? – Называй. – А я Павел. Дядь Вень, а я ведь за Вами. Тонька моя очень Вас ждёт. Говорит, что так нашу Машу никто любить не будет, ни одна нянька. Говорит, Вы ей и одежду сами шили, да такую, что загляденье. Она бережет. Тонька добрая у меня, вот увидите. – Как это? Как – за мной? – Ну, тут... Да работаем мы же оба. Тоньке ФАП не на кого оставить. Фельдшеров вообще нет. Вот она с Машей вместе и ведёт приемы, но ведь ещё и по домам ходит, а там больные разные. Разве можно! Говорю ей, куда ты с дитем-то? А ей что делать? А я водитель, тоже дома мало бываю. Дом у нас большой, а рядом старый домишко, но тоже с нормальной печкой. Соглашайтесь, дядь Вень. Очень нас выручите. Веня смотрел на реку, на лес за ней. И казалось ему, что там, за этим лесом, и есть та чудесная страна из его сказки. – Ну, что, Угадайка, соглашаемся? Угадайка вертела хвостом. – Да согласна она. Мы уж подружились, – ответил за нее Павел, – А Вы? Вы согласны? – Так ведь... Так ведь не досказал Любушке моей ... Маше вашей, мою сказку. Досказать бы надобно ... По лесной таёжной дороге ехали два мотоцикла. Впереди – Ява, а позади старый Иж с люлькой, а в люльке перед мешком, обдуваемая ветром, белая собака. Автор: Рассеянный хореограф. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

У просёлочной дороги, возле укатанного асфальтового шоссе, за старыми высокими тополями светлела протоптанная широкая тропинка перед домами. Очень неудачно, хотя, может и, наоборот, удачно, вырос здесь старый дуб. Пришлось при строительстве в заборе делать провал, и старый хозяин давным давно соорудил здесь место для скамьи. Саму скамью краем прижал к стволу. Вот только скамья оказалась долгожительницей. Дуб рос, охватывая срез скамейки, и теперь казалось, что она в дерево вросла. Нет худа без добра – место для отдыха вышло славное. Над головой – ветви дуба, забор – защита от ветров, сбоку заросли сирени, а впереди – всё село, как на ладони: вон она – площадь, вон – магазин, вон – школа и детсад. Забор менялся уж не раз, а скамью не трогали. Вот только дуб решил расти по-особенному – развалился на два ствола, именно над головой распахнув небесное пространство. Но и это было неплохо: привалишься к широкой резной спинке скамьи и смотришь то на село, то на голубое небо, сквозь проем густых ветвей. Одно плохо – молодежь и пьянчуги нет-нет, да и прилаживались сюда похаживать, оставлять окурки да банки из-под пива. Однажды даже привязывала сюда Галина Угля – злого своего дворового черного пса. Но в последнее время молодежь стала другой – ушли куда-то вечерние посиделки компаниями, басовитый гомон ломающихся мальчишеских голосов, повизгивания девчат. Ксюха говорила, что все сидят по домам, но будто бы и вместе – в своем другом мире, искусственном – в интернете. И скамья, как место общения, осталась за поколением, новые технологии общения не усвоившим. – Куда люди-то девались, Зин? – Да тута оне... дома только сидят, по телефонам звонят. Чего ходить-то зря... – Так ведь, хошь вокруг посмотреть. Глянь-ка, – Галина задрала подбородок, смотрела в проем ветвей, – Глянь-ка, журавли летят. Весна ... А они дома, так и не увидят. – И верно. А я тут за грачами смотрела. Ох, кружили.. , – смотрела вверх Зинаида, – Домой вернулись. Гнезда искали, поди... – Найду-ут... Старые молодым подскажут. У них-то там коллективизм получше людского. – Это точно. Но ведь раньше и у нас тут... Вспомни-ка, как твою вон свадьбу гуляли... И вспомнила Галя. Так явно вспомнила. Вся улица рядом запружена мотоциклами, грузовиками. И даже трактор под окнами стоял украшенный ветками да ленточками. Она в креп-жоржетовом платье с оборочками и воланчиками, Лешка – молодой, чубатый в белой, из города привезенной, купленной по большому блату рубахе. Стол – на весь двор, гости, гармонь, слезы и песни нарядных старушек в цветастых платочках, ряженые с похабными частушками и рука Лешки, пожимающая ее ладонь под столом, волнующая что-то внутри перед первой брачной ночью. И сейчас пели бабочки в животе от этих воспоминаний. – Да-а, старые мы стали. Всё нынче по-другому. Деньги отдал и сидишь, как сыч – а тебя развлекают. Вон на Ксюшкиной свадьбе, я ведь и с места уж встала, потому как засиделась. А там – ведущий, артисты какие-то, игры больше для молодых, чего уж.... Даже песен не попели за столом. Одно – ведущий орет. А Русик ее все норовит в коридор слинять, покурить, да с друзьями погутарить. Смотрю на Ксюху – сидит одна, сквозь грусть улыбается. Чего уж... Жили ведь полгода до свадьбы-то, так какой ему в ней интерес. – Так ведь говорил ей Генка! Но разве послушает брата? – Зинаида семейную ситуацию давней подруги знала хорошо, – Гулёна, он и есть гулёна. Не исправишь уж... И опять Галина вспомнила, как проснулась в ту первую их ночь под утро, а Лешки нет рядом. Вышла, а он на скамье как раз этой сидит, в фуфайке на трусы прямо, руки за голову запрокинул, на небо утреннее смотрит. Увидел ее, с лица задумчивость сбросил, брови сдвинул: – Чего ты? Застудишься..., – она присела на краешек влажной скамьи, а он подхватил, усадил на руки, прикрыл телогрейкой. Никогда так больше не делал – один раз только за всю жизнь. Потом уж закрутила-завертела жизнь. Детей рожали, работали, родителей хоронили, провожали и встречали вот на этой скамье своих близких. О-ох... Всяко было, и горестно, и радостно... Осенью улетали птицы, весной возвращались много-много лет. И не было такого, чтоб не вернулись. У Галины и Алексея родились два сына: Борис и Леня. Леонид военным стал, далеко жил, в Сибири. А Борис тут остался, в соседнем селе – в доме, доставшемся его жене Наташе от бабки. И, конечно, с детьми Бориса Галина возилась больше, хоть приезжали и те внуки – Леонидовы. И вот уж и они переженились. Сначала Гена, старший. Потом Леонидовы. Ксюшка – младшая. Поначалу уехал внук Гена, сказал – не по нему село, жить будет в Ярославле. Женился, двое детей. Помыкался по квартирам почти шесть лет – деньги не копятся, за съем платят, на свое жилье средств нету. Начали думать по семейному – как быть? Продать ее дом? Забрать ее к Борису? Так много ль за дом дадут? Да и Галина ещё совсем не старая, не хочется ей в приживалки-то. Дом у нее небольшой, старый, зато двор – хоть опять свадьбу гуляй. И сад с огородом ещё больше. Сейчас ведь как? Понастроят во дворе всего – пройти негде, а у Галины – один сарай. Как-то приехал Гена с детьми и женой своей Леной в гости к ней. Пробыли пару дней, а баба Галя чуть с ума не сошла. Лена у него крикливая, грубоватая, да и дети ... Играют, за шторы прячутся: обеими ручками – хвать, да и давай туда-сюда теребить, того и гляди карниз на голову упадет, старое ведь всё. А у Гали ведь складочка к складочке висели... Она охает, Лене говорит – как бы карниз не вырвали себе на головки, а та их – по заднице. На кухне бабку подвинула, сама хозяйничает, да только не так всё, не по ихнему, в общем... – Отдыхайте, бабушка, мы сами тут... Да какой тут отдых! Баба Галя глаз не спускает, мало ли... – Ты воду-то так не пускай, потечёт снизу раковина. Я вот блюдо поставлю сюда, в нем и мою посуду, сливаю аккуратненько... – Ерунда какая! Зачем? Надо Генку попросить, он починит. Не починили. Уехали, Галя все вернула: и блюдо, и шторы ... А когда зашёл разговор о том, чтоб семейству Гены в ее доме жить, запротивилась. – Наташ, уж простите, ради Христа, не смогу я... – Да понимаю я, мам. Чего ты... Тяжёлая Ленка-то. Ладно, – махнула рукой понятливая сноха, – Пускай с нами пока. Ксюшка уж теперь в городе, комната освободилась. А потом другое решение созрело у внука Геннадия – строить на месте дома бабки другой дом. Внук убеждал ее, что старый дом надо снести, чтоб строить новый. Он показывал ей картинки, убеждал, объяснял. Дуб предлагалось спилить. – А денег-то где взять столько, Ген? – Так не сразу, постепенно же. За несколько лет и построим. – А я как же? – С нами будешь ... С папой, с мамой... Временно же. – Да вот как раз времени -то умения немного осталось, наверное, Ген.. – Ну, начинаешь, ба... Почему-то внук не хотел строить новый дом во дворе. Точнее – в саду. Убеждал, что это невозможно по техническим причинам. Мол, техника не пройдет, и тому подобное. Пристройку тоже не хотел. Так эта задумка и сошла на "нет". Тем более, что средств все равно не было. Как знала Галина! Знала, что место в доме ее должно быть свободно. Ксюшка вышла замуж, но и года не прожила с Русиком своим. А куда возвращаться? У родителей – брат с женой и детьми. Да ещё и обиженный на нее. Руслана, приятеля своего, он не любил, сестру сто раз предупреждал, а она не послушала, вышла за него, родила дочку. Родители ещё от свадебных расходов не остыли, а она заявила о разводе. Борис, отец, даже разболелся, с сердцем в больницу слег. Ждала Галина внучку к себе, волновалась. Вот и вышла на скамью любимую, чтоб остыть от волнения. А тут – Зинаида. Вот Галина тему с Ксюхи и перевела – хватит уж дум да волнений. – Зин, колено-то как? – Ох, плохо, – Зина потёрла больное колено, – Говорят, укол специальный есть. Ширнёшь, да и летаешь, ничего не болит. – Ага, чтоб летать, крылья нужны. А мы люди – не можем. Чего и можем, так это землю топтать... Ширяй – не ширяй. Зинаида подняла глаза. – Да... Улететь бы в края теплые, погреть косточки хошь на песочке... В жись бы не вернулась сюда. Так хочется... – Вернулась бы. Вон, птицы и те возвращаются. Обе они смотрели на небо. Галина смотрела туда часто. Были у нее на то свои причины. По тропинке к ним шел Саша, сосед – рубашка клетчатая, жилет серый с десятью карманами повсюду. – Эй, опять гнездуетесь? – выглянул из-за сирени. Александру шло к пятидесяти, возле дома его стоял КамАЗ – работал Саша на себя, дальнобойщиком. К ним заглядывал частенько. Вот и сейчас, собрался куда-то ехать, а увидев старушек, завернул к ним. – Гнездуемся, а че нам? – с улыбкой отозвалась Зинаида, – Теплеет вон. А ты уж совсем разделся, смотрю... – Так я – в машину. Поеду – диван привезу. А то Андрюха, видать, вырос, пока служил, – Александр смеялся, – Ноги на кровать не помещаются, вот нашли ему тахту они с матерью какую-то. Заберу сейчас. – О! Дело хорошее. А к Галине вон завтра внучка приезжает с правнучкой. – В гости? Зинаида отвечать не стала, только вздохнула, глянула на Галю. Галя сама ответила: – Поживет пока. А там видно будет... С мужем она развелась. А у Бори ведь Генка с Леной, так что... – Ясно. Ну, веселее будет, тёть Галь. А с малышкой ещё и поможете. Вы ещё – ого-го! – Да, я хоть куда! Можно замуж выдавать, – смеялась уже Галина. Хороший у нее сосед. И в подтверждение ее мыслей Зинаида прищелкнула языком, глядя, как отъезжает машина Александра: – Вот и смотри, богатый парень, а простой. Никогда мимо не пройдет... И Галя вспомнила, как пятнадцать лет назад помогали соседи с похоронами мужа. Отец Саши ещё живой был. – Да-а... Хорошее у меня соседство. С одной стороны – ты, Воронина, с другой вот – Журавлевы. Птицы вокруг. Не хочу я в теплые края, мне и тут хорошо гнездуется, – улыбалась Галина, – Пойду. Борща сварила, хочу ещё сырников налепить. Интересно, Полинке уж можно ль их? Не хочу Ксюшку дергать, хлопотный день у ней. *** Борис еще болел. Помочь в разгрузке вещей сестре обещал Гена, хоть и ворчал. Но опоздал – попал в пробку, когда ехал с работы. А водитель газели, которую наняла Ксюша, сразу предупредил: спина больная, помощником в разгрузке не будет. Ксения таскала коробки, а Галя с Полиной на руках побежала к Журавлевым. Саши дома не оказалось, но помочь вызвался Андрей. Правда, с тяжёлым диваном один не справился, ждали Гену. Всё впятером сидели на излюбленном месте – скамье в закутке под дубом. Водитель, Галина с Полиной на руках, Ксюша и Андрей. – Ох ты! – оглядел резную скамью водитель, – Да тут у вас жить можно, просто райское местечко. А кто делал? – Дед мой ещё начал, – ответила Галина, – Но меня тогда не было. Он матери и жене сделал ее, чтоб с фронта их ждали – его и отца моего. Дождались только отца, дед не вернулся. Бабушка говорила, что если б не скамья, и сын бы не вернулся. Верила. А спинку уж он делал, отец мой. Вырезал в последние годы жизни. Видите, – обернулась Галина, – она из другого дерева. – До войны? И тогда рос этот дуб? – Рос. Только вот скамья до него едва доходила, а сейчас уж в центр вросла вон. Муж хотел отпилить, а я не дала. Казалось всё, что примета плохая. Семейная скамейка-то. Андрей и Ксения знали друг друга с детства. Вместе бегали босоногими детьми, ели бабкины блины, когда Ксюшка была в гостях. И как это водится – не женихались, потому что дружбаны. И сейчас он лихо растаскивал Ксюхины вещи, помогал распаковывать коробки, собирал мебель, провел у них весь день до вечера, ел борщ и рассказывал армейские байки. А баба Галя и рада. Ксюшку увидела – расстроилась. Она всё время веселая, улыбчивая была. А тут из газели выскочила– хмурая, озабоченная, и на лице – горестная печать. Не легко, поди, от мужа уезжать, да ещё и из города к бабке в старый сельский дом. А сейчас оживилась, слушала Андрея с интересом. Потекли денечки. Баба Галя нянчилась, не могла налюбоваться на правнучку, хлопотала. С Ксюшей они ладили, решали, как жить будут дальше. Теперь и баба Галя поняла – что такое интернет. Пару раз показала ей Ксюха рецепты и приготовление блюд, а ещё легко находила старые песни, которые Галина уж едва помнила. Удивительная штука. Увиделась Галина с Лёней, сыном. Поплакала даже. Зинаида ругалась, что не выходит та на скамью, а баба Галя зависала в интернете – говорила с далёкими внуками по видеосвязи, с интересом смотрела на правнуков. А вскоре заняли Ксения и Андрей их место на скамье. Зина перекочевала вечерами к Гале на крыльцо, помогала возиться с Полинкой. – Чего? Любовь что ль у них? – Да какая любовь? Друзья же с детства. Давно не виделись. Никак не наболтаются. Сказала, но и сама уж до конца уверена не была. Только вот... Только перед Журавлевыми стыдно. Перед Сашей, Валей... Парень же... А внучка – разведенка с дитём. Разговор завела первая. В огороде с Валей они частенько болтали через забор о делах садовых. – Валюш, Андрей-то ваш, вроде как, на Ксюху поглядывает. – Поглядывает ... Ага, хватились Вы, тёть Галь. Там уж любовь, – говорила с недовольством. – Да? Вот и я смотрю, – Галина опустила глаза, было неловко, – И чего теперь? Ребенок ведь у ней ... – Ох, тёть Галь, а ты хоть говори, хоть кол на голове теши... Честно скажу: я как поняла, отговаривать начала, упрашивать. Ревела даже. Говорю: "Господи, оглянись, сколько девок!" Ничего не помогло. Любит он ее, и всё тут. Так что ... – Что? – Что-что. Жениться они собираются. Свадьбы не хотят. Расписаться думают... Баба Галя бросила тяпку, расплакалась. – Да Вы чего, тёть Галь? – Стыдно-то как! Неловко пред вами. – Выходите-ка, посидим на скамье вашей, покумекаем. Кумекали они о том, как уговорить молодежь собрать хотя бы стол. Валентина с выбором сына смирилась. – Как тебе платье, бабуль? – крутилась перед зеркалом Ксения перед свадьбой. Белое платье надевать второй раз она не захотела. – Господи, да оно точно такое ж в цвет, как и у меня было, – всплеснула руками баба Галя. – Этот цвет – шампань называется, – хвалилась внучка. – А мне тогда дед Кузьма сказал: "Ты как копна сена в этом платье". – Бабу-уль! – обиженно оглянулась Ксения. – Ну так я ж вся в оборках да рюшках была. На ворот мне цветов из этого же крепа понашили, нормально тарелку не видела... , – скорей исправилась Галина, чтоб не обидеть внучку, – А у тебя совсем другое. Ты как рюмочка в нем шампанская. – Бабуль, шампанское рюмками не пьют, – она посмотрела в зеркало,– Буду бокалом. Лишь бы не копной, – и засмеялась счастливо. А вместе с ней и Полинка. Стол накрыли в сентябре, во дворе Журавлевых, в день, когда Ксюха и Андрей расписались. Гостей было немного, родня да близкие. Готовили мало – всё на заказ. – Тёть Галь, мы вот тут, знаешь, чего подумали, – к ней подсел захмелевший Саша, – Места у нас много, и у тебя, и у нас. Давай дом построим детям на наших огородах. – Дом? Да ведь Гена думал... Не получается что-то... – Получится. Я гараж снесу. А дуб и скамейку вашу не тронем. Андрей не велел – сказал, что она – лучшее место во всем мире. И ещё сказал, что это семейная реликвия. – Верно...уже реликвия. Чего уж. Так, а где? Как же ... Они прошли за дом, Александр всё объяснил, показал. Видно было, что обдуманно все досконально. И правда, если снести забор, спилить деревья, если Саша уберет гараж, то места тут достаточно. – Я только – за, Саша. Вот только где денег-то столько взять? – Решим, тёть Галь. Это уж точно не ваша забота. Пусть живут дети рядом. Вместе-то лучше. А ближе к вечеру кто-то из гостей указал наверх. По небу немного сбитым клином летели журавли. – На юг полетели. Счастливые..., – сказал кто-то из молодых задумчиво. – Они вернутся. Весной вернутся, – откликнулась Галина, – Без своего-то гнезда, какое счастье? Это она знала точно. *** Следующей весной стройка и началась. Глаза Ксюхи горели. Уж знала бабушка, что ждёт она малыша. А Галина вечером сидела на скамье с правнучкой Полинкой на руках. Девочка она была спокойная, любила бабушкины сказки, тянулась к прабабке, и частенько бывала в гостях. Подошла Зинаида. – Ох, весь день машины туда-сюда, туда-сюда... Теперь надолго этот грохот ваш, не вздремнешь! – ворчала она. – Погоди. Фундамент это. А класть кирпич начнут, так не будет такого шума. Андрюша говорил. – Надо же. Прошлой весной жалели Ксению, а теперь завидовать можно. Вот ведь... Жизнь-то какая. – Да-а... , – протянула Галина, щурясь на закат. Зинаида не засиделась, ушла рано. Да и Полинку забрали, пора было купать да укладывать. А баба Галя осталась на скамье, она вспоминала... Вот так же, как сейчас Полинку, держала она на коленях тут своего собственного мужа. На этой самой скамье. Она никому это не рассказывала. – Чего б может ты хотел, Лёш? Муж умирал. Болезнь страшная, от которой исхудал он до неузнаваемости. Есть он не мог уж много дней, из дома не выходил почти год, а смерть всё не приходила. – Чего б может ты хотел, Лёш? Он зашептал, ослабленный. – На скамейку бы... – На нашу? Да что ты! Как же это... А думка запала. Запала и не отпускала. Так и приволокла из сарая она к постели санки-плетенки. Весна на дворе, а она в санках, на подушках, притащила рано утром больного мужа к скамье, а на скамью затаскивать начала и усадила себе на колени. Поняла – сам не усидит он, повалится, вот разве что так – на ее коленях, охваченный ее руками. На плечо голову его повалила, сама еле дышит и на руках его держит. – Вот, Лешенька, долг отдаю – помню ты меня тут на руках держал, а нынче – моя очередь, – тяжело дыша, сказала ему на ухо. А он – в небо, сквозь голые ветви смотрит и, вроде как, улыбается. Подняла глаза и Галя, а там – стая птиц кружит. Так и сидели, долго. Смотрели на птиц, да говорила Галя о чем-то тихонько. Сидели, пока руки Галины не начали затекать. Алексей помер в этот день, ближе к вечеру. И теперь, когда видела Галина птиц по весне, так и искала среди них своего Алексея, и нет-нет, да и видела в одной из отделившихся птиц – его знаки. А когда видела – с ним говорила. Вот и сейчас подняла она глаза и вдруг увидела в антрацитовом уже небе прямо в просвете ветвей дуба одиноко кружащую птицу. – Ты что ль, Лёш? Вернулся? Вишь, – она махнула рукой за спину,– Гнездо наше с тобой расширяется. Ксюха тут тоже жить будет. Гнездуюсь я, так что не скоро – к тебе. Но ты жди и прилетай ещё. Всех ведь в гнезда свои тянет ... Автор: Рассеянный хореограф.

Потом вдруг не смог найти свою любимую рубашку и носки. Спешил и нервничал.Светлана собирала мужу продукты на сутки, отвлекаясь на плачущего Артёмку, и бестолково мельчешащего и зовущего на помощь мужа:– Ну и где мои носки? – кричал он из спальни.– Я положила тебе их на кровать.– Тут только трусы и один носок!– Ищи! Было два!– Нету. Я что пойду в одном носке?Под Артёмкины крики Света отправилась в спальню, перекопала кровать – носка не было. Не было его и у кровати, и за кроватью.– Я же тебе говорю: один носок, – утверждал муж.– Иди, успокой Артёма, сейчас дам другую пару, – решила Светлана и посмотрела вслед, выходящему в трусах, мужу: второй пропавший носок благополучно болтался под резинкой трусов. Ой ты, Господи! Ну, как дитя!Она подошла к нему и с пропевкой: "Та-дам!", выдернула, как фокусник носок из трусов.Наконец, он собрался.– Ну всё! Пока, пока! Ой! А пакет-то я не взял.Ушёл, только Светлана присела – звонок:– Я сигареты забыл...Уехал.Света сунула грудь плачущему Артёмке и посмотрела вокруг. Разгром. Грязные вчерашние носки беспорядочно валяются, из шкафа всё повытаскано в поисках рубашки, в прихожей бардак – пол в черной обувной краске, гора посуды от завтрака на кухонном столе.Нет, так жить нельзя! Надо с этим что-то делать!Светлана, конечно, прибралась, но размышляла об этом весь день."Может, не убирать за ним? Но это невозможно. Он-то уедет на работу, а я с ребёнком останусь тут, в свинарнике. Следить за каждым его шагом и каждый раз заставлять убирать за собой? Это сплошные нервы! Я говорю, а он отшучивается. Нет, надо поговорить серьёзно!"Светлана залезла в "мудрые" женские интернет форумы. И нашла то, что, как ей показалось, вполне им подходит:надо сесть с мужем вдвоём и честно написать по пунктам то, что вам друг в друге не нравится. Потом проанализировать. Хороший метод!Света даже листочки приготовила. На следующий день Илья пришёл уставший. Светлана знала, что серьёзные семейные вопросы с кондачка не решаются. Поэтому она накормила мужа, и он лёг отдыхать после смены.Ну, а вечером ... Вечером Света начала претворять свой план. Илья слушал её предложение внимательно, правда при этом в одной руке держал Артёмку, в другой яблоко. Не переставая жевать, кивал головой и хмурил лоб.– Ты подумай, проанализируй и изложи, спешить некуда, – советовала Света.– Да, да, давай! Напишу. Только надо до матча успеть.Сегодня показывали какой-то решающий баскетбольный матч.Они уложили Артёмку в коляску. Света выдала мужу листок и ручку. А сама уселась в другой комнате и, по привычке грызя колпачок, принялась писать то, что очень в муже раздражало. Список получался обширный, еле входил в лист.– Ты закончил?– О да! – сказал Ильюха. Он уже включал телевизор, бесконечное созерцание которого тоже значилось в Светланином списке.– Да, подожди ты включать. Давай меняться списками и читать.– Давай! Три четыре! – скомандовал Илья.Света взяла его листок. Конечно, недостатки были и у неё, она это знала. Например, она не очень хорошо готовила. Еда получалась какой-то пресной. Никак Света не могла себя заставить серьёзно увлечься готовкой.А ещё она "сорила волоснёй", как выражался Илья. Волосы у Светы были непослушные и неудержимые, они выпадали. Особенно сейчас, в период кормления грудью, свойство это их усилилось. А ещё она разувалась "по ходу", и Илюха спотыкался о её тапочки и ворчал.Ну, и конечно, как любая современная женщина, она по часу зависала с телефоном в разговоре с подругами. И ещё, очень плохое качество – Света могла оставить включенным ... утюг! Тут Илья ругался сильно!Ну, и ещё ещё...если подумать, есть к чему придраться.В общем, Света приготовилась к критике. Если уж она такой список накатала, то и он постарается. Илья уткнулся в лист, Света решила немного последить за его реакцией: он читал список своих недостатков и улыбался. Что за человек! Он неисправим! Вот и она перевернула листок, а там крупным почерком мужа написано: "Ты, конечно, не подарок. Но я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ЛЮБУЮ!" И Светлане вдруг стало необычайно приятно и очень стыдно ... – Ох, Илья, спасииибо тебе. И я тебя люблю! Может не будешь читать? – Не-не, дочитаю. Надо ж исправляться! Вот смотри: я уже огрызок от яблока в мусорку несу, исправляюсь! Светлана уже улыбалась. С ним нельзя серьезно! Да, и Бог с ними, с этими мелкими недостатками. Главное же – любовь! А она-то точно есть! Автор: Рассеянный хореограф. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?