Жизненные рассказы

Когда-то разошелся он с женой, не нажив даже детей. И сразу тогда повесил на стену в кабинете свидетельство о разводе в деревянную самодельную рамку. Гордился. До того нажился со сварливой требовательной тещей и потакающей ей женой, что бежал из брака сломя голову. А когда говорили мужики, что, мол, погоди, скоро и опять затянет жизнь семейная, отнекивался, проводил рукой по горлу и кричал, что больше – ни в жизнь. А вот найти бы женщину... так, временно... Заговорил с ней сразу, когда рассчитывался в магазине. Легко выяснил, что не замужем, что живёт с девятилетним сыном. Встретил с работы. А вскоре и переехал к ней в небольшую квартирку двухэтажного многоквартирного дома. Жилось ему с ней хорошо, нехлопотно. Была Татьяна неспрослива, легко прощала обидные слова и грубости. Довольна была и тем, что нашла себе мужчину видного, непьющего и рукастого. А он и правда любил вечером засесть за наладку техники в доме. А дом Татьянин буквально ждал такого вот мастера. После ужина он садился в зале на диван, включал телевизор и крутил в руках старый утюг, или собирал розетку, или разбирался в технологии изготовления и ремонта сломанного давно фена. Он весь уходил в свое дело, приводил технику в порядок, а Татьяну это успокаивало, превносило в вечера некую осмысленность и почти семейный уют. Повезло ей с Леонидом! Хотя разговоров о совместном будущем он не вел, о ЗАГСе не заговаривали, и, по всему, Татьяна понимала, что "муж" у неё временный. Часто говорил он о том, что могут его и дальше перевести по службе, а куда – он не ведает. И вот только Алёшка, сын Татьяны, Леонида раздражал. Замечала Татьяна это. Как только видел Леонид её конопатого лопоухого Алешку, делал замечания: – Опять у тебя носки с ног съехали! Как можно ходить так? Подтяни! Или – Смотри, наследил! Не трогай, Тань, пусть сам тряпку возьмёт, да вытрет. Чего ты за ним ходишь? Взрослый же... И всегда у Алешки что-то было не в порядке. Или грязь на шее, или волосы растрепаны. Татьяна всегда принимала сторону Леонида, доругивала, дошлепывала Алешку, заставляла исправить то, что заметил Леонид. А Леонид дулся потом и на Татьяну, считая, что недовоспитала она сына, не научила тому, чему должна была уж давно научить. Татьяна чувствовала свою вину, сносила все терпеливо, соглашаясь с тем, что так оно и есть – недовоспитала. А в душе Леонида от этого росла уверенность, что с Татьяной расстаться будет легче легкого, потому что она и сейчас понимает, что не очень-то достойна такого, как он. Да и сын у неё некудышный... Этакое вагонное сосуществование. Никто никого не обижает, все, вроде, помогают друг другу, исправляют неудобства, но скоро остановится поезд, и расстанутся они без сожаления, распрощаются на перроне. Алёшка с одной стороны держался с Леонидом настороженно, а с другой – его тянуло к мужчине. Ему интересно было смотреть, как тот мастерит, как ремонтирует вещи в доме. Даже как бреется или обмывается в ванной с фырканьем – тоже интересно. Практически, это был первый мужчина в его жизни. Ни называл он его никак, ни по имени-отчеству, ни дядей. Строил неопределенные обращения: "Там дядя Гена дозвониться не может. Чего сказать ему?" или "Мамка велела ключ ей оставить, свой она мне отдала". Вскоре Леонид даже привык к тому, что Алёшка всегда где-то рядом, всегда наблюдает. Он оборачивался, делал какое-нибудь замечание, типа – "Поди штаны смени", Алёшка безоговорочно исполнял и опять с интересом следил за мужскими его делами. Однажды вот так следил, как перебирает Леонид рыбацкие снасти, готовится на рыбалку. – А что, Тань, давай и мальца возьму. И удочка ему есть. Татьяна с радостью согласилась. А Леониду как раз на этот раз рыбалка очень понравилась. Алёшка со щенячьим визгом встречал каждого малька, вел им счёт, выпучив любопытные глазищи, слушал байки Леонида, разводил подкормку, бегал за рыбацкими снастями. Леонид стал и потом брать его с собой. Время шло. Так и жили. Татьяна облегчённо вздыхала, когда Леонид не придирался к Алешке, а Леонид уж и привык, придираться стал меньше. Но только вот случилась неприятность – разболелся у Татьяна живот. Несколько дней она терпела, не хотела идти в больницу, продолжала ходить на работу, хоть ничего уж и не ела, почернела лицом. – Иди уже в больницу, чего мучаешься, – говорил Леонид, – Мало ли ... – А вы тут как же? А Алёшка? – Его определяй, думай куда. Может, к Валентине. – Остался бы ты с ним, Лень! – Ну, уж нет. Нечего на меня чужих детей вешать! Валентина была близкой подругой Татьяны. Она и забрала Алешку к себе, к своим таким же примерно по возрасту детям. Леонид остался один. Татьяну прооперировали – перитонит, осложненный запущенностью. Приходила в себя после операции она долго. Леонид пришел её навестить. Стеснялся своей сентиментальности, быстро шёл по коридору, все думал, что пришел все же зря. Кто она ему – так, временная сожительница. Она лежала, отвернув голову от него к окну. – Ну, чего ты тут? – Леонид чувствовал, что женщины палаты его слушают, было неловко. – Хорошо все? – голову не повернула. – Домой-то скоро? А то там уж и холодильник пустой. Таня приносила всегда продукты сама, из магазина, Леонид лишь давал денег. – Лень, – она обернулась,– Уходи, пожалуйста. Собирай вещи и уходи. Хватит уж, пожили. Он аж отпрянул от таких слов. – Это как это – уходи? – Так. Не надо нам с тобой жить. Все равно добра не будет. Мне с Алешкой вдвоем хорошо будет. Слышишь? Уходи. Он не знал, что и ответить. Поэтому встал с кровати, отряхнул себе колени, как будто там мог быть мусор, сказал невпопад. – Ну ладно, выздоравливай тут. Уже в дверях буркнул "До свидания" всем и вышел. Поначалу обозлился. Он с работы сорвался раньше времени, со сменщиком договорился с трудом, чтоб успеть, приехать к ней сегодня в часы посещений, а она ... И столько сделал для них! Для нее, для Лешки, а в благодарность услышал – уходи. Но чем больше он шагал по улицам городка, тем больше остывал. И повели его ноги не к Татьяне в дом, а к Валентине, где жил в эти дни Алеша. Он вошёл под старую арку, обходя весеннюю размытую грязь, и вдруг отчетливо услышал голос Алешки со двора. Он разговаривал с кем-то громко, ругался. – Чего это нет? Есть у меня папка! Знаешь он какой?! Он вот такую рыбину поймал однажды, – и Леонид вспомнил свой рассказ Алешке на рыбалке, живо представил размах Алешкиных рук, – Он такой! У нас утюг вообще не работал, а он разобрал по винтикам и поменял там все из другого утюга, и утюг теперь, знаешь, лучше всех утюгов гладит. А знаешь, какую мясорубку он сделал? Ни у кого таких нет! Она так легко мясо крутит... А знаешь, какой он добрый... Он меня и не шлёпнул ни разу. Он маме цветы дарит... Леонид застыл. Ох, выдумывает мальчишка! Насочинял! Впрочем, ведь и правда ...утюг, да и мясорубку, и не шлёпал... да и цветы Татьяне дарил однажды – все правда. Разные с Леонидом в жизни случались передряги, но в такую он попал впервые. Стоял за углом и думал – как быть-то теперь? И казалось Леониду, что разговаривает он с кем-то другим, знакомым по детству, как будто – им самим, но совсем непохожим на его сегодняшнего. Первый говорил: "Дурак ты, Леня! Беги, а то затянет опять семейное болото, повесишь себе на шею чужого ребенка." А другой, второй, как будто, спорил с этим первым: "Хватай, Леня, хватай такую бабу с ребенком готовым. Где ты еще такое счастье найдешь? Кто тебя, дурака, еще вот так полюбит?" Этот первый был сильным и циничным, таким привычным и понятным. А второй был таким сложным – он шевелил душу, выводил её из душного мирка омраченной суетой жизни. Первый с иронией рисовал облик Татьяны – смешной и потерянной, хлопочущей в тесноте своей квартирки. А второй показывал женщину, умеющую любить, жертвовать, женщину, ждущую защиты. Стоял Леня за углом, слушал отдаленные голоса детей и сомневался – шагнуть во двор, за сыном шагнуть или развернуться и пойти – собирать вещи, перебираться в общежитие. Тот, второй, подтолкнул. Леонид ступил во двор: – Алёшка, собирайся, домой пойдем. А на следующее утро пришли они в палату вдвоем. Леонид поправлял халат на Алешке, показывал ей кастрюлю, говорил, что наварили они супу и ей принесли. Татьяна ещё болезненно улыбалась, гладила Алешкину руку, давала наказы, просила потерпеть без нее и обещала – скоро быть дома. Они вышли на улицу. Леонид натянул шапку на Алешку. – Алёш, а чего, если я на матери твоей женюсь? Алёшка быстро поднял на него светлые свои глаза, а потом пожал плечами. – Ладно ... Я не против. А она согласится? – Вот и не знаю. Постараться, наверное, надо мне очень. Поможешь? Алешка кивнул. Автор: Рассеянный хореограф. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Её не волнует, буду ли я присутствовать в жизни её и ребёнка, но она станет матерью, ей было двадцать пять, мне на пару лет больше. Таким же тоном я заявил ей, что сам не пущу её на прерывание и мы будем жениться. -Это совсем не обязательно, - сказала Танюха. Я же, предположив, что у неё от беременности уже разжижается мозг, сказал решительно, что мой сын не будет расти без отца. -А может там дочь, - упрямо сказала Танюха, что - что, а уж поспорить -то она любит. -А дочь тем более, - заявил я, - кто будет защищать мою малышку. И мы пошли создавать новую ячейку общества. Не было какой-то безумной страсти, любви до одурения, просто союз двух взрослых людей, решивших стать родителями. Конечно, нам пришлось притираться характерами, ведь мы начали жить вместе, до этого просто были редкие ночёвки у неё или у меня. У Танюхи поменялся характер, она вдруг стала плаксивая, а ещё...ещё стала ревновать меня, сначала так, смешком, а потом...потом я понял, она меня ревнует. -Танюх, ты меня ревнуешь что ли?- спросил я со смехом. -Вот ещё, - вспыхнула она, - больно надо. Но с каждым днём она всё больше следила за мной, проверяла мои карманы, когда я не вижу, нюхала мою куртку, в прямом смысле. -Таня, если мне надо было гулять, я не женился бы, понятно? Очень прошу, живи спокойно, не выдумывай там себе ничего. -Я знаю, ты меня не любишь, - заплакала Таня, - мне обидно. -Слушай, меня что? Под дулом пистолета заставили жениться на тебе? Хватит сырость разводить, ну? Пойдём лучше кино посмотрим, а? Я чипсиков купил... Я тихонечко привыкал к семейной жизни, мне стало нравится приходить после работы в тёплую квартиру, где витал запах чего -то вкусного. Мне навилось покупать небольшие подарочки для Танюхи, оказывается это приятно, дарить кому-то подарки, просто так, да...не кому-то, а жене. Меня к этому подбила младшая сестрёнка, объяснила мне, что жене будет приятно такое внимание. Она у меня такая, очень рада была, что мы женились с Танюхой. Мама с отцом тоже рады и брат старший, вообще все хорошо приняли мою Танюху. Мы с сеструхой курим на улице, прячась от взрослых, мы самые младшие, сестра младше, на три минуты. -Ревнует?- спрашивает меня сестра. Я киваю. Она молчит, мы понимаем друг друга с полуслова, она продолжение меня, не знаю, как другие живут без своих двоен. Эти мысли часто меня раньше посещали, когда мы были маленькими, я ведь думал, что у всех так должно быть и всё спрашивал у брата где же его сестра. Я очень люблю своих брата и сестру, обожаю свою семью, да, я мужик и мне не стыдно сказать, что я люблю свою семью. Жена моего старшего брата- моя ещё одна сестра, а муж сестры- мой Когда родился Санька, сестра узнала первая. Я забежал к ней на работу, а она стоит, держит телефон и плачет. - Когда? - спросил я. - Пятнадцать минут назад... Мы стояли обнявшись и плакали... У сестры уже были сын и дочь, а у меня не было никого, а вот теперь, есть Саня. Мы потом стояли под окнами роддома, счастливые, замёрзшие, пили шампанское и орали песни, которые придумали на ходу. Ода для Танюхи, так мы придумали с сестрой, назвать наше произведение, Ода для Танюхи. Когда я взял на руки сына, первый раз, я думал...я думал...что сойду с ума от счастья. Не было счастливее человека на свете, чем я. Танюхины бзики вроде бы прошли, но она всё так же продолжала меня ревновать, при чём совершенно беспочвенно. Сын рос, мы жили... Меня повысили, Танюха была рада, я стал больше зарабатывать, мы не просто ни в чём не нуждались, мы смогли позволить себе многое. Но не шиковали, не привыкли, просто улучшили уровень жизни. Он такой интересный, мой Санька. Так тепло на душе становится, когда ощущаешь тёплую ручку своего сына в своей руке... Он такой, мой Санька, наш Санька. -Тань... -А? -Правда же он у нас классный получился? -Правда, - смеётся жена. Прошло пять лет, пять лет нашему Саньке. Нашему самому славному мальчишке. -Когда за дочкой?- спросила сестра, Танюха поперхнулась, я замер. -Чего? -А что? Пока молодые. Мы вечером, сидя на кухне, начали с Танюхой мечтать о дочке, мы даже имя ей придумали... Командировка. Их стало много в моей жизни. -Не скучайте, к тому же шеф сказал, что меня ждёт повышение, надо просто потерпеть командировки. Последний день командировки выдался нервным, мы ехали с водителем, я смотрел в бумаги...яркий сет и скрип тормозов. Я открыл глаза, было темно, темнота была везде, кажется и внутри меня. Я пошевелил рукой, ногой, сел, затем встал, во всём теле ощущалась лёгкость и спокойствие. -Иди сюда, - услышал я голос. Я пошёл сквозь темноту к открытой двери из которой бил свет. Я прошёл мимо мальчика и девочки качающихся на самодельных качелях, мимо обнимающейся парочки, мимо женщины носящей ребёнка, мимо мальчика в коляске, я почему -то был уверен, что это мальчик, дальше я видел разные картинки из чьей-то жизни. Опять темнота. Я иду по этой темноте, дверь впереди всё также распахнута. Я вижу мальчика играющего кубиками. Он поднимает голову и смотрит на меня своими чудесными серыми глазами, где-то я его видел. Мальчик встаёт, берёт меня за руку и мы идём, к этой двери. Выходим в дверь, сверху льётся мягкий свет. -Здравствуй, душа... Я понимаю, это говорят мне. -Меня Слава зовут, Вячеслав, - подняв голову вверх говорю я, кажется говорю громко, но голос мой тих... -Это там тебя так зовут, а здесь ты душа...Зачем ты пришёл? Тебе ещё рано...Ты должен прожить на земле долгую и счастливую жизнь... -Я не знаю, я не специально...отправьте меня назад... -Не могу...Отсюда нет возврата...Смотри. Я смотрю на то место, где должна быть стена и вижу сидящих на кухне Танюху и меня, мы обсуждаем рождение дочки и смеёмся, выбирая ей имя. Тут же картинка меняется, я вижу всю семью, я вижу своего сына и...я вижу...я... -Кто это там, шепчу я, кто это лежит? -Твоё тело, то что было тобой. -Но как? Почему? -Смотри... Мне показывают картинки, как плачет Танюха, стоя на коленях в комнате, как рыдает мама и отец, плачет брат, моя сестра...моя половинка... Вот мой сын, он идёт в школу, а я не могу его проводить, кадры меняются, словно листки календаря...Меня нет в той жизни, нет и никогда не будет... -Может и будет. -Но как? -Ты не прожил положенное тебе, ты вернёшься, можешь сейчас, тогда ты будешь в окружении любящих и любимых тобой, а может попозже, но на земле пройдут года, а может и столетия, время там идёт по другому... -Конечно, я хочу сейчас, - воскликнул я. -Уверен? -Да! -Лети душа, там тебя ждут. *** -Танюшкааа, это будет девочка, я точно знаю. -Да, но знаешь...мы же мечтали со Славкой. -Да, брат хотел малышку - дочку, хотел учить Саньку защищать её...что поделаешь. Очень хорошо, что ты встретила Мишу, очень хорошо, я рада за тебя, мы все рады... *** Я открыл глаза, что такое, столько ламп, свет, голоса, меня вернули назад? Неужели...Больница что ли? А, ну да, та авария...точно. -А кто это у нас такой хорошенький...Смотрите, мамочка... Я повернул на сколько, мог, голову, что это? кто это? Ай, отстань от меня, куда ты меня тащишь, где я? Почему не чувствую ног и рук, надо помахать ими и позвать кого-то на помощь. Эй, ээй, меня не туда отправили, меня перепутали...Это не моё тело, что за шутки... -Теперь это твоё тело, ты проживёшь долгую и счастливую жизнь, до встречи, душа, а она произойдёт нескоро... -Как? Стой, стой, я не хочу, верните меня назад нет, нет... -Скоро ты всё забудешь, будешь жить так, как положено...То, что произошло с тобой, это перерождение...будь счастлива, душа. -Нееет, - закричал я,- нееет... Вдруг я услышал голос, знакомый и такой родной, я увидел её лицо и закричал от радости, Танюха...моя Танюха. Они толпятся надо мной, рассматривают меня, кто это? Знакомые лица... Сын...брат...Сестра...Родители...Танюха...но что это? Она...она...моя...мама? Я усиленно смотрю на Танюху, ну узнай же меня, узнай, я пытаюсь поймать взглядом сестру, уж она -то должна меня узнать... Они все восхищаются какой-то девочкой...Кто девочка? Я? Потихоньку туманится сознание и я начинаю плакать...как ребёнок... Меня окутывает тепло, меня любят, я душа...я родился, родилась, то есть... *** - Интересно, она от тебя не отходит. -Дааа, любит тётю, правда Анечка? Малышка кивает. -Вроде и не кровные, да? По сути чужой ребёнок... -Ну вместе же с рождения, вот она и любит нас, а мы её... *** -Будь счастлива, душа и проживи счастливую и долгую жизнь. Я киваю и топаю есть кашу... Автор: Мавридика д. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

– Ты мне не веришь? Тоже мне подруга! Ну не сейчас. Завтра! Какая разница? Я не могу больше здесь оставаться! Как ты не понимаешь?! Муж, который, благодаря звонкому голосу Натальи, прекрасно слышал их разговор, проговорил: – Пусть приезжает. Все равно не отстанет. Лучше так, чем она будет всю ночь названивать. – Приезжай, – бросила Юля в трубку и отправилась на кухню. Знала: спать они с подругой сегодня вряд ли улягутся. А потому традиционный антураж в виде махоньких рюмок, свечей и легкой закуски понадобится обязательно… Наташа влетела в квартиру как фурия, сразу заполнив собой все пространство. – Ты прости, – выдала она с порога, – я только на пару дней, до выходных. Твой как-нибудь это переживет? – Переживет, – ответила Юля и приложила палец к губам, давая Наталье понять, что говорить желательно потише. Гостья понимающе кивнула… Однако, как только она села за стол и начала рассказывать о том, что произошло, ее «понимание» испарилось. Наташа говорила громко, с надрывом, периодически сыпала бранью. – Нет, ну ты только представь! Я три года на него горбатилась! Стирала! Убирала! Готовила! Ублажала! И при этом, заметь, работала! Старалась как лучше! Глаза закрыла на его художества! Думала, что мы будем вместе, что поженимся! Детей хотела! А он! Отблагодарил, называется! Юля не выдержала: – Наташ, ну хватит уже. Что ты причитаешь, как жена с сорокалетним стажем? Рассказывай, что произошло. Денис не мог так просто тебя выгнать. – А он и не гнал. Он же слабак. – Не поняла, – удивилась Юля, – тогда, прости, чего ты приехала среди ночи? – Он сказал, что мы разные люди и что у нас никогда, ничего не получится. И что он во мне ошибся. – Опять не поняла, – Юля пожала плечами, – Денис? Ошибся? Мне казалось, что он любит тебя. – Любит? Нет, Юленька! Он теперь другую любит! Юля, услыхав такую новость, вытаращила глаза: – Да ладно! Откуда она взялась? – Из подворотни! Короче, слушай. Я тебе сейчас все по-порядку расскажу… *** Работа Наташи была связана с командировками. Пару раз в месяц она уезжала в другой город и отсутствовала три-четыре дня. Последний раз Наташа справилась с работой быстрее и вернулась домой на сутки раньше. Поздно вечером тихонько вошла в квартиру: думала, что Денис уже спит. И вдруг услышала приглушенные голоса на кухне. Один голос был женским… Наташа, ничтоже сумняшеся, бросилась туда, рванула дверь… За столом спиной к ней действительно сидела хрупкая женщина с полотенцем на голове. В Наташином халате… Это разозлило больше всего! Остальные картинки нарисовало воображение… Наташа подлетела к удивленному ее появлением Денису, влепила ему пощечину, развернулась к «этой», чтобы сорвать с нее халат и вдруг замерла… Перед ней сидела… Женщина, да. Худенькая, стройная. И совершенно старая. Очень старая. Так она, во всяком случае выглядела. – Знакомься, Наташа, – сказал Денис и, воспользовавшись замешательством подруги, – это Галина Ивановна. Моя первая учительница. – Кто?! – выдохнула изумленная Наталья. – Я ее сегодня возле храма встретил. – Где?! – Наташа не верила своим ушам: Денис никогда не ходил в церковь. Более того: не любил на эту тему разговаривать. – Погоди, Наташ, я все объясню. Только отведу нашу гостью в постель… – Понимаешь, – продолжил Денис через пять минут, – я ждал тебя только завтра. Сегодня ближе к вечеру пошел прогуляться. Погода классная, снежок выпал. Ноги сами к храму понесли. Не знаю, почему. Я просто подошел, остановился. Прислушался: там трансляция шла. И вдруг слышу голос. Понимаешь, очень родной голос. И такой слабый, что я даже не понял, откуда он доносится. Потом увидел старушку. Она на коленях стояла. Прямо на улице. Представляешь? На снегу! Я на нее смотрю и понимаю: это она тем голосом говорит. Вернее, подпевает. Наташка, я думал, что у меня сердце выскочит от волнения. Она стала подниматься. С трудом. Я подбежал, помог ей встать. В лицо заглянул. Точно! Она! Галина Ивановна! – Как трогательно, – уронила Наталья с сарказмом, – и ты притащил ее к нам? У нее что, своего дома нет? – Вот именно – нет! Ты бы видела, во что она была одета! Я все на мусорку отнес – думал задохнусь. В ванну ее отправил. Из твоих вещей кое-что подобрал. Повезло, что Галина Ивановна такая же стройная, как ты. Ты же не против? – Вообще-то надо было спросить. Так, а почему у нее дома нет? – Они с мужем были не расписаны. Он умер. Заявились его детки и выставили бедную женщину на улицу. – Так чего она в милицию не пошла? – Наташ, я не знаю всех подробностей. Она отдохнет, придет в себя и все нам расскажет. Завтра пойдем с ней в магазин, купим одежду, обувь. – Это еще зачем? – воскликнула Наталья – Как зачем? – Денис словно не видел, что Наташе происходящее очень не нравится, – не в твоем же халате ей на улицу выходить. – Так ты собираешься ее здесь поселить? – Да. Завтра одену, потом в поликлинику отведу. Надо же ее обследовать. Подлечить. – Бред какой-то, – Наташа уже не скрывала раздражения. – Никакой не бред, – Денис нахмурился, – ты думаешь она старая? Да ей лет пятьдесят, не больше! – Да ладно, – хмыкнула Наташа, – ты просто плохо ее рассмотрел. – А мне не надо на нее смотреть, – Денис вдруг стал очень серьезным, – я Галине Ивановне всем обязан. И раз она нуждается в помощи, она ее получит. Сполна. За все, что для меня сделала. И ты, дорогуша моя, хорошенько это запомни. Последние слова и тон Дениса Наташе не понравились. Чтобы как-то его отвлечь, она спросила: – И что же такого могла сделать для своего ученика учительница начальных классов? Двойку в четверти не поставила? Денис молчал. Желваки забегали по скулам. Наконец, он заговорил: – Я родился и жил в небольшом городке. Мои родители сильно пили. Однажды во время очередных посиделок с такими же друзьями, они сильно разругались, началась драка. Я заступился за маму. А она, в угаре, не разобралась что к чему, схватила меня за шиворот и выбросила за дверь. Мне тогда семь лет было. В первом классе учился. Так что вылетел за дверь как пробка. А там зима. И не такая, как теперь. А я босиком, в рубашке. Молотил в дверь, конечно, да где там. Никто не открыл. Дом наш на отшибе стоял. Я и побрел по дороге, сам не зная куда. Не помню, долго ли шел. Очнулся в постели. Надо мной – лицо Галины Ивановны, учительницы моей. Она меня на улице нашла. Полуживого. Домой принесла. Выходила. Я потом у нее три месяца жил. – А родители? – Отца я больше никогда не видел. А мать… Она так долго в запо@е была, что вспомнила обо мне только через несколько недель. Забрать хотела у Галины Ивановны. А та сказала, что пока мать пить не бросит, не получит сына, то есть, меня. Мол, ты, дорогая мама Дениса, своего сыночка уже извела, когда на мороз раздетого выбросила. А, чтобы этого Дениса забрать – заслужить нужно. И знаешь, что-то щелкнуло у моей матери в голове. Больше она ни капли в рот не брала. Даже когда я в армию уходил, к рюмке не прикоснулась. Жаль, не дождалась меня… Так что после службы я в родной поселок не поехал. Не к кому было. Здесь остался… Но слово себе дал: Галину Ивановну обязательно навещу. Однако, так ни разу к ней и не съездил… – Печальная история, – проговорила Наташа. – Это не история, Наташа, это жизнь. Теперь ты понимаешь, что значит для меня эта женщина? – Понимаю. – Значит, потерпишь ее присутствие в нашем доме? – Долго? – Не знаю. Как пойдет. Обследуемся, подлечимся, с квартирой разберемся. Я адвоката найму, если понадобится. – Адвоката? – ахнула Наташа, – это же такие деньжиша! А как же наш отпуск? Я так мечтала! – Наташа, какой отпуск? Есть вещи поважнее отдыха на море. В следующем году съездим. Договорились? Наташа кивнула. Просто потому, что уже не могла говорить. От злости. Надо ли говорить, что Галину Ивановну она уже, мягко говоря, невзлюбила… И понеслось. Наташа делала все, чтобы выжить «эту приживалку», как-нибудь избавиться от нее. Галина Ивановна все понимала. Денису не жаловалась. Только плакала иногда, оставаясь одна. – И долго вы еще собираетесь тут воздух портить? – однажды заявила Наташа, вернувшись с работы, – и когда только совесть ваша проснется? Сели мужику на шею и катаетесь. А тот – тоже хорош! Нет, чтобы голову включить! Наталья сыпала оскорблениями не от злости, а, скорее по привычке, но в этот раз ей не повезло. Денис оказался дома… Он вышел из комнаты чернее тучи. Тяжело посмотрел на Наталью. Помолчал, словно обдумывал что-то очень важное, и сказал: – Какие мы с тобой разные, Наташа. Ничего у нас с тобой не получится. Ты это… Ищи себе квартиру… – Да ты что, Денис?! – ахнула Наталья, – хочешь бросить меня из-за этой?! – Галина Ивановна, – Денис молча отвернулся от Наташи, – а пойдемте чайку попьем? Когда они вышли, Наташа и позвонила своей подруге Юле… *** – Ну, и как тебе? – Наташа была под впечатлением своего рассказа, – хорош гусь? Юля молчала. Она смотрела на свою подругу и думала о том, что совершенно ее не знает… – Чего молчишь? В шоке? Вот и я в шоке! – Наташа продолжала себя накручивать и обвинять Дениса, – и нет, чтобы определить бабку в дом престарелых или там родственников ее поискать каких-нибудь, так нет. Он сам с ней носится как с писаной торбой! А меня из дома выгнал! – А ведь правильно сделал, – на кухню вышел муж Юли, – простите, вы так громко говорили, что я все слышал. – Юля! – воскликнула Наташа с недоумением, – ты чего молчишь? – Молчу, Наташа, потому что согласна с мужем, – тихо ответила Юля… *** Денис и Наташа так и расстались. Галина Ивановна полностью оправилась. Денис умудрился разыскать ее внучатую племянницу. Замечательную девушку, которая тут же приехала, узнав о бедах своей тетки. Это и определило ее дальнейшую судьбу. Через год она вышла замуж за Дениса. Еще через год родила сына… И еще через год – вышла на работу. Почему нет? Ведь дома – замечательная няня и хозяйка по совместительству – Галина Ивановна. Первая учительница… Автор: Сушкины истории. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Рассыпчатое, ароматное и очень вкусное песочное печенье на растительном масле - прекрасный вариант выпечки из минимального количества ингредиентов буквально за 30 минут! За счёт использования подсолнечного масла вместо сливочного себестоимость печенья значительно снижается, а вот по вкусу отличия практически незаметны! ИНГРЕДИЕНТЫ: ✅ Мука — ~350 г ✅ Сахар — 130 г + 1 ст. л. для опары ✅ Сливочное масло... Полный список ингредиентов...

Марии Константиновне недавно исполнилось семьдесят два года. Несмотря на преклонный возраст, старушка бойко управлялась с небольшим хозяйством и выращивала овощи в огороде. Спокойная жизнь женщины закончилась семь лет назад, когда сын, Вова, привел в родительский дом свою жену, Лидию. Как известно, на одной кухне не может быть двух хозяек. Невестка же резко и нагло вторглась в привычный для Марии Константиновны жизненный уклад и стала устанавливать свои порядки. Первым делом Лида, действуя через мужа, заставила свекровь переехать в самую маленькую комнату, а просторную спальню превратила в детскую. Старики не жаловались, им много места и не требовалось. Вова по природе своей был неконфликтным и ведомым. Лида крутила им, как хотела. Мужчина по требованию жены взял в банке большой кредит — деньги срочно понадобились на машину: с деревни далеко возить ребенка в город на кружки. Внук, названный в честь деда, занимался плаванием, подавал большие надежды. Дедушка и бабушка мальчишку любили, ничего не жалели. С пенсии часто покупали ребенку приятные мелочи для его хобби: очки, яркие резиновые шапочки, пушистые полотенца. Свекра, Геннадия Григорьевича, Лида побаивалась. Мужчина был бывшим военным, имел громкий «командирский» голос и сложный характер. При нем невестка с Марией Константиновной не конфликтовала — в семье последнее слово всегда оставалось за Геннадием Григорьевичем. Ситуация изменилась после его смерти: Лидия в доме почувствовала себя хозяйкой и стала планомерно изводить свекровь. Мария Константиновна поняла: за право жить в собственном доме придется побороться. Цель Лидии — завладеть недвижимостью. Оно и понятно, своего-то угла у нее нет. Лида со своими родственниками давно разругалась, они о ней слышать даже не хотели. Даже на выписку из роддома не приехали. Свекровь однажды услышала, как невестка уговаривала ее сына оформить дом на себя: — Вова, ты думаешь дом на себя переоформлять? Мать твоя ведь не вечная, восьмой десяток разменяла. Помрет внезапно — проблем не оберемся с этими бумажками! — Лидочка, солнышко, как ты себе это представляешь? Я же не могу маму силой к нотариусу отвезти и потребовать, чтобы она на меня дом переписала! — Зачем силой, Вова? Аккуратно нужно действовать. Ты объясни Марии Константиновне, что это для ее же блага. Что она доброе дело сделает, если при жизни дом свой тебе подарит. Представь, вдруг после ее смерти всплывет завещание, в котором она недвижимость своей племяннице, Зойке, оставляет? Не зря же она возле матери твоей все время вьется? Зоя, племянница Геннадия Григорьевича, была для Марии Константиновны как дочь. Рано осиротевшая девочка всегда тянулась к родственникам. После выпуска из детского дома жила у них почти четыре года, пока не выучилась и не вышла замуж. Зоя и сейчас часто приезжала в деревню к тете, привозила подарки. Недавно помогла с ремонтом, подарила Марии Константиновне новую кровать с удобным матрасом. Лиду Зоя не любила. Женщина насквозь видела гнилое нутро невестки Марии Константиновны. Именно в ней Лида видела главную конкурентку, поэтому ее и требовалось устранить в первую очередь. А потом потихоньку можно отвадить и «местных» подружек старушки. Звонила Зоя Марии Константиновне на сотовый. Несмотря на преклонный возраст, женщина умела пользоваться кнопочным аппаратом, знала, как набрать номер и куда надо нажать, чтобы пошел вызов. Лида, когда прибиралась в комнате свекрови, потихоньку положила сотовый в карман. Когда Мария Константиновна хватилась телефона, Лида мастерски сыграла удивление и постаралась внушить свекрови, что та сотовый потеряла. — Лида, ты мою звонилку не видела? Вроде на тумбочку у кровати клала… — Вы про мобильник спрашиваете, что ли? Нет, Мария Константиновна, не видела. Вы, небось, в огороде его обронили, когда малину подрезали. — Да не могла я его потерять… Я же помню, как на тумбочку его клала… — Мария Константиновна, телефон-то маленький. Нагнулись, наверное, и не заметили, как он из кармана выпал. Подождите, сейчас Генка со школы вернется, я его заставлю в огороде, в траве поискать. Сотовый свекрови Лидия перевела в режим «Без звука» и спрятала у себя в комнате. Дождавшись звонка Зои, подняла трубку. — Алло, я слушаю. — Лид, ты, что ли? — Я. Чего хотела? — Марию Константиновну услышать хотела. Ты чего ее телефон хватаешь? — Она мне велела трубку поднять и сказать тебе, чтобы ты больше сюда не трезвонила! Надоела смертельно просто, прилипала! — Не ври, Лидка! Не могла так Мария Константиновна сказать! — Приезжай да лично у нее спроси. — Я приеду через три-четыре недели. И за козни свои, Лидка, ты в этот раз точно выхватишь! Лида бросила трубку и отключила телефон. У нее был максимум месяц, чтобы заставить свекровь подарить ей или Вове дом. Пора было переходить к решительным действиям. Лида, под предлогом заботы о здоровье свекрови, перестала выпускать ее на улицу. На прогулки стала ходить с Марией Константиновной — еще не хватало, чтобы она соседям на нее жаловалась. Если кто-то из друзей свекрови подходил к калитке, Лида вежливо выпроваживала гостей. Вова о намерениях жены знал. Нельзя сказать, что он их поддерживал, но и против тоже не был. Мария Константиновна скучала по живому общению. Она неоднократно просила сына купить ей самый дешевый телефон, чтобы хотя бы с Зоей созваниваться. Вова все время отмахивался: то забыл, то салон сотовой связи по дороге не попадался, то денег не хватило. Лида уже напрямую просила переписать дом хотя бы на Генку, любимого внука. Но старушка держалась стойко. Генка как-то притащил домой котенка. Мальчишка рос жалостливым и добрым. Мария Константиновна сидела на скамейке возле крыльца и видела, как внук занес малыша в сарай. Бабушка подозвала ребенка и строго спросила: — Гена, ты кого принес? — Бабуль, ты только маме не говори… Я котенка у школы нашел… — И что мы с ним делать будем? У матери твоей ведь аллергия на кошачью шерсть. — Пусть в сарайке пока поживет… А потом я ему дом найду. Ты же меня не выдашь? — Не выдам, мой золотой. Только ты с поиском дома для котенка не затягивай, хорошо? — Хорошо, бабуль. На следующий день Мария Константиновна обнаружила в своем огороде крошечного щенка. Детеныш тихо поскуливал под кустом смородины, с опаской глядя на женщину влажными круглыми глазенками. «Ну что с тобой делать… Пошли со мной. Назову тебя Дружком», — проговорила Мария Константиновна и аккуратно взяла щенка поперек теплого брюшка. Скандала с Лидой она не опасалась, на нападки невестки женщина давно перестала обращать внимание. Щенка Мария Константиновна поселила в своей комнате. Оборудовала ему лежанку, выделила две миски под воду и корм. Лида, услышав тихое повизгивание, моментально прибежала и закричала: — Немедленно уберите эту гадость из моего дома! Немедленно! — С каких пор мой дом стал твоим? И сама ты гадость, Лида. Теперь это мой друг, он будет жить со мной. — Не будет он здесь жить. Я сейчас же вышвырну эту псину за порог! Еще не хватало, чтобы он здесь гадил! Мария Константиновна медленно поднялась с кровати и подошла к невестке. Глядя Лиде прямо в глаза, женщина произнесла: — Только попробуй тронуть щенка. В ту же секунду вылетишь из этого дома. Ты меня поняла? Лида осеклась. Взглянув в глаза свекрови, невестка поняла: не шутит. Генка, когда началась возня со щенком, быстренько сбегал в сарай за котенком и пронес его под футболкой в комнату к бабушке. Когда он аккуратно опустил малыша на кровать, Мария Константиновна всплеснула руками: — Генка, паршивец ты эдакий! Ты зачем его сюда принес? — Бабуль, ну чего он там один, еще и ночью? Мама теперь к тебе в комнату никогда не зайдет, она ж животных ненавидит. А Барсик с Дружком вместе спать будут. И играть. И тебе, бабуль, теперь скучно не будет! — Да уж… С собакой и котом в одной комнате точно не заскучаешь… Генка, как и обещал, искал дом для Барсика. Пока желающих взять котенка не было, но мальчишка не отчаивался. Лида в тот же вечер нажаловалась мужу. Тот вошел к матери в комнату и попытался убедить ее избавиться от щенка. Мария Константиновна даже слушать не стала, выставила сына в коридор и закрыла за ним дверь на ключ. Гром грянул через два дня. Вечером, перед ужином, Мария Константиновна вышла подышать воздухом на крыльцо и забыла плотно закрыть дверь. Любопытный котенок выбрался в коридор. Лида, накрывая на стол в кухне, громко чихнула. В носу засвербило, из глаз полились слезы. — Вова, в доме кошка! Немедленно найди ее и выброси, — не переставая чихать, проговорила женщина. Котенок был обнаружен под калошницей. Вова уже нес его к выходу, как с улицы зашла Мария Константиновна. Быстро оценив ситуацию, мать выхватила животное из рук сына и прижала к себе. — Не смей уносить Барсика! — Мам, какого Барсика? Ты и кота притащила что ли? Мало тебе собаки в доме? — Мой дом, что хочу — то и ворочу! Если надо будет, крокодила у себя поселю, и вас не спрошу! Чихающая Лида вышла в сени. Услышав последнюю фразу, она картинно упала в обморок. — Тьфу, актриса погорелого театра, — пробормотала Мария Константиновна. Не выпуская котенка из рук, женщина прошла в свою комнату. Лида полночи рыдала. Она кричала, что свекровь намеренно сводит ее в могилу. Что Мария Константиновна, прекрасно зная об аллергии, нарочно принесла домой этого блохастого кота, чтобы спровоцировать у нее анафилактический шок. Лида поставила мужу условие: если за три дня он не решит вопрос с домом и матерью, она подаст на развод, а после расторжения брака лишит его родительских прав на Генку. Вова, как всегда, подчинился жене. Он рассказал, что родной брат его коллеги работает в психиатрической клинике. Дмитрий мог сделать любую справку за деньги. Правда, заплатить придется много. Лида была готова залезть в долги, лишь бы избавиться от ненавистной свекрови. Животных она собралась ликвидировать завтра же. Барсика и Дружка спасло чудо. Когда Мария Константиновна ушла на почту, Лидия взяла крысиный яд, вошла в комнату свекрови и стала высыпать в миску с молоком порошок. Именно за этим занятием и застала ее Мария Константиновна, вернувшаяся за очками. Женщина с несвойственной ей силой оттолкнула невестку: — Ты что делаешь ? Отраву подмешиваешь? — Отраву! Как ты мне надоела, старая ведьма! Почему ты вслед за муженьком на тот свет не убралась?! — Не дождешься, я еще поживу! — Недолго тебе тут жить осталось! Вовка признает тебя недееспособной и отправишься ты в психушку! А я наконец-то поживу по-человечески! — Без суда не признает, рано радуешься, Лида. — Чтобы определить тебя в психушку, суд не нужен. На днях уже справка готова будет. А пока наслаждайся последними деньками. И с живностью попрощаться не забудь! Мария Константиновна дождалась сына с работы. Ей нужно было с ним поговорить. Женщина надеялась, что Лида со зла соврала про психиатрическую больницу, но Вова отнекиваться не стал. — Прости, мама. Лида права, ты нам жить мешаешь. — Сынок…Как ты можешь… Я же ведь мать твоя… — Мама, давай решим все без скандала. Ты дом на меня переоформишь и переедешь в пансионат. Знаешь, как там хорошо? Много других старичков, кормят отлично, досуг интересный. Обойдемся без справок, а? — Как ты, сынок, красиво жизнь в доме престарелых описал… Мария Константиновна разрыдалась. Вова, увидев слезы матери, поморщился и ушел в спальню. Гена бросился к бабушке на шею: — Бабуль, я тебя не пущу никуда! С тобой поеду! — Золотце, беги к бабе Варе. Попроси ее, пусть Зое срочно позвонит и скажет, что меня в дом престарелых забирают. Смотри, чтобы мать с отцом тебя не видели. Зоя, после звонка Варвары Никитичны, моментально выехала в деревню. С собой девушка взяла мужа и двух его братьев. Лиду и ее мужа-подкаблучника в тот же день выкинули из дома. Невестка грозилась, что никогда не позволит свекрови видеться с внуком, но Зоя успокоила Марию Константиновну: можно подать в суд на определение порядка общения с ребенком. Гене уже двенадцать лет, его мнение обязательно будет учитываться. Дружок и Барсик остались жить со старушкой. Решили, что дом Мария Константиновна перепишет на Зою, а та потом — на Генку, как только ему исполнится восемнадцать. Автор: Писатель | Медь Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

Михаил осторожно протянул свои ладони к печи, закрыл на миг глаза, но тут же с трудом их открыл. Спать нельзя, ни в коем случае нельзя! Если уснуть, то ужин съедят без него, а про него, про Мишу, просто забудут. Он здесь пока чужак, только недавно приехал валить лес, расчищать глухие таёжные места для того, чтобы тут ходили поезда, трубили, пугая полусонных медведей, пускали врассыпную глупых зайцев, что, не зная, чем опасен человек, поначалу приходили поглазеть на рубящих высоченные сосны мужиков. Огромные, тяжеленные стволы, треща и ухая, кренились, мужчины кричали, свистели, махали красными флажками, а потом дерево, как будто сдавшись, падало, ломая всё, что попадется на его пути. Летели вниз ветки, сучки, ободранная кора, сыпались пахнущие смолой щепки и шишки, которые потом собирали лесорубы и несли в барак, топить самовар. Врезаясь в промерзшую насквозь древесину, топор оставлял на ней зарубку, потом ещё одну, поглубже, и ещё, ещё! Таких зарубок и у людей вдоволь. На сердцах. У кого–то погибла семья, не вернулись с войны мужья, жены, дочери, сыновья, дом, в котором ты раньше жил, рожал детей, отпевал стариков, сгорел дотла… И у Миши таких зарубок хватает. Погиб отец, сестра Анечка, да половина села на его глазах перестала дышать… Это страшно, так страшно, что иногда Мишка просыпается ночью от того, что его всего колотит, и по лбу ползет противная капля холодного, липкого пота. И не вылечить это. Ждать только, пока зарубки затянулся хоть немного, покроются коростой. Но не исчезнут. Шрамы — это навсегда… Дереву проще. Упавшее навзничь, как поверженный воин, оно, ещё секунду трепещет, а потом, сдавшись, замирает. И тут же его, как стервятники, начнут терзать люди, пилить, рубить, дергать ветки, те, что помельче. Но дереву уже всё равно. Его век окончен… С людьми так не бывает. Они живут с зарубками, как с метками о пройденном пути, с памятью о том, как больно терять кого–то. С ними и уйдут. Миша старался думать о хорошем, о светлом, получалось не всегда, но он старался… Прямая, как по линейке проведенная просека шла всё глубже в лес, поговаривали, что скоро придется переносить стоянку лесорубов, но пока есть только эти наскоро сколоченные бараки, печка, и вой ветра там, в лесу. Лес не любит своих захватчиков, собирает дань, может и покалечить, и утащить в овраг, и накрыть стволом, похоронив навсегда на своём погосте. Но Михаил не боится. Он приехал работать. — Бабонек нам бы сюды! — потягиваясь, говорит бригадир, бородатый, неприбранный, пахнущий кислым потом и табаком Аким Игнатов. Он скалится и, сунув руку под телогрейку, потирает мощную грудь. — Вот это была б жизня! Аким Михаилу не нравился. От нег овеяло угрозой, беспощадным желанием взять всё, что захочет. — А чего тебе не хватат? — пожимает плечами седой, сухенький старик Назар Петрович. Михаил всё удивлялся, сколько силы в этом изъеденном оспинами и временем теле. Назар один валил такие могучие сосны, какие мужики, те, что помоложе, втроем еле одолевали. — Щас Павлинка с бабкой придут, старуху Зинаиду беру на себя, а уж с Павлиной ты сам управься. Все, кто был в бараке, загоготали. Павлина и Зинаида Антоновна приносили в этот, самый дальний от кухни барак, еду. Притаскивали бидоны, мешки с хлебом, разливали половником в железные миски похлёбку. Всегда одну и ту же, пахнущую деревяшками и на вкус не лучше. Миша знает, какое на вкус дерево. В войну, когда было совсем нечего есть, Мишук сидел в подполе и жевал дощечку, жадно, остервенело отрывал от неё зубами щепки, потом ждал, пока те размякнут во рту и мусолил, как корова жвачку. Не глотал, было противно, но как будто насыщался. Ему не хватило двух лет до того возраста, когда можно идти воевать. И он бы просто сбежал к солдатам, но не мог оставить мать. Сестра, перед тем, как ушла в лес, наказывала ему беречь маму… Похлебку Михаил съедал всю, до капли. Чтобы были силы. Миша нанялся сюда, на лесоповал, чтобы заработать денег. «Ничего, мать! — говорил он, когда Тамара Андреевна провожала его на заработки. — Будут деньги, заживем! Отстроимся, двор хороший сладим, тебя к врачам повезем!» Тамара болела чем–то, сельские доктора разводили руками, мол, ну а что вы хотите, войну женщина пережила, как ни крути, а организм надорвала, теперь уж как Бог даст, столько и проживет ещё. Но сын не верил. Вот если бы в Москву её отвезти, в Пироговские клиники, определить к лучшим врачам. И жить в квартире, пусть снимать, хорошо, что ж в этом такого! Зато и вода есть, и тепло. «Ну как же на чужом месте, Миша! — отмахивалась мать. — Дома стены помогают. Нет, даже не думай!» А Мишка думал, кумекал, узнавал. Тяжелая работа — лес валить, но обещали хорошо заплатить, так что ж он, Михаил Муромцев, ради матери не сдюжит?! А ну–ка проверим! Проверял. Каждый день себя на разрыв проверял, слышал, как бухает в груди сердце, устав перегонять по сосудам кровь. И как будто становилось тяжело дышать, и ноги, будто ватные, в жестких валенках, подгибались, дрожали руки, а по ночам тело крутило так, что хоть вой. Не выл. Терпел и мечтал, как хорошо будет матери, когда Миша привезет ей заработанные деньги… В положенное время заскрипела дверь барака, раззявила холодную свою пасть, впустила внутрь клубы пара и двух женщин. Те втащили и поставили на пол бидон, сняли с плеч вещмешки. Лица женщин, красные, с намерзшими на торчащих из–под платков волосах сосульками, с сухими, обветренными губами, больше походили на маски. Та, что постарше, Зинаида Антоновна, хитро оглядела сидящих на нарах мужчин, как будто искала кого–то, кивнула всем сразу. — Доброго вечерья! Ну, мОлодцы, налетайте. Щи–борщи вам принесли. Вы бы хоть ступеньки расчистили, чуть не завалились мы, однако! — и потрясла кулаком. — Да не в ступеньках дело, мамаша! — усмехнулся Аким. — Подружка твоя уж больно тяжела, вот и тянет тебя на землю. Павлинка, ты чего ж не здороваешься? Чай, язык примерз? Женщина помоложе опустила голову, как будто хотела и вовсе быть невидимой, стала быстро вынимать и складывать на стол куски хлеба. Она была крупной, не сказать, чтобы высокой, но широкой в плечах и бедрах, с большими, запрятанными под юбку ногами, крупными чертами лица и огромными темными глазищами. Михаил видел таких женщин, дочерей Сибири, статных, гордых до какой–то бешеной царственности. Их взгляд обжигал, а каждое движение было точно милостивое снисхождение к простым смертным. Мише такие нравились. Но в Павлинке ничего этого почему–то не угадывалось. Внешне, при всей своей красоте, она скорее походила на неудачный слепок с чего–то прекрасного, сделали из глины скульптуру, а потом скомкали, да и пустили гулять по свету. Плечи ссутулены, взгляд затравленный, губы постоянно искусанные. Движения быстрые, как будто вороватые, и молчит всегда. Переминается с ноги на ногу в своих огромных валенках, топчется, в глаза никогда мужчинам не смотрит. У неё тоже на сердце много зарубок, никак не пройдут, время их не лечит. Больно, постоянно больно и страшно, как ни старается Зинаида уберечь свою подопечную, той всё равно плохо… — Павлинка, а пойдём сегодня в баньку, а? Вон, как щеки–то поморозило, я мигом отогрею! — Аким нагловато улыбается, проводит рукой по спине девушки, но Зинаида Антоновна тут как тут, хвать его половником по спине. Аким брезгливо сдернул телогрейку, стал смахивать капли похлебки. — Ещё раз руку свою грязную протянешь, не досчитаешься головы! — зашипела Зинаида. — Всех касается! Ну, чего вылупились! Есть хотите? Ешьте, а нет, так и дело с концом! Аким, Аким! — с презрением Зина плюнула в его сторону. — И как тебя земля носит?! Столько зла ты сотворил, было б у меня ружьё… Нигде от тебя не скроешься! Женщина, сжав зубы, быстро собрала со стола лишний хлеб, закрыла бидон, поправила сползающий с затылка платок и, потянув за руку свою попутчицу, шагнула к двери. — А негоже рабочему люду угрожать! — вскочил Аким, почему–то затрясся. — Ты думаешь, мы не знаем, откуда вы здесь? И где кости свои грели, пока мы землю от врагов защищали? Знаем. С о б а к и вы! Да не клацай! Не клацай на меня! — замахнулся он на старуху. — Я за всё, что на меня навешали, оклеветали, отсидел! Чистый я, поняла? А Павлинка твоя — девка порченая, все знают, чем вы там на оккупированной территории занимались. И я знаю, сам видел. А то как же выжили бы, да? Шагай отсюда, Зинка, а то дурно пахнете! Дождавшись, когда женщины уйдут, он отпустил какую–то скабрезную шутку, все засмеялись, а Михаил, крепко сжав зубы, лег и отвернулся к стенке. Ему всё виделись испуганные, как будто затравленные, глаза этой девчонки. Кто она? Откуда здесь, почему? Зачем мужики травят её? Как будто услышав его мысли, лежащий рядом Виктор Фёдорович, мужчина средних лет, в очочках, постоянно читающий на досуге стихи в малюсенькой книжечке, сказал: — Из пленных они. Зинаида Антоновна девчонку эту спасла, говорят, прятала, как могла, её за это чуть не… — Виктор провел ребром ладони по своей шее. — Павлина Егоровна и не говорит почти, столько всего натерпелась, семью на её глазах... Но душой богата, стихи, вон, знает, я ей читал, она кивала… Тот, кто её отогреет, будет самым богатым на земле человеком! Да–да! Пока он говорил, мужчины разлеглись на своих местах, кто–то курил, другие ругались, иногда даже вспыхивали драки. Виктор Фёдорович покачал головой, хотел ещё что–то сказать, но, видя, что Миша как будто уснул, пожал плечами, тоже отвернулся к стене, задремал. Надо копить силы… Чем больше видел Михаил Павлину, тем чаще стала она сниться ему ночью. Он всё хотел с ней заговорить, но она шарахалась от него, как от прокаженного. Зинаида же Мишу как будто привечала, даже звала к себе в избу, но было как–то неудобно, тот отказывался. Всего один раз, уже на закате, ярко красном, пылающем за лесом небесным пожаром, Миша слышал, как поёт Павлина. У неё был низкий, глубокий голос, красивый. Девушка пела про рыжего, с проблесками меди в густой гриве коня, что гуляет по полю, и никто не может пленить его, стреножить. Он непобедим и свободен. Девчонка, стоя на коленях, полоскала в проруби бельё и пела, думая, что её никто не слышит. Звук её голоса разносился далеко, как будто скользя по гладкому, блестящему льду. Но вот она обернулась, увидела у дерева Михаила, побледнела, схватила в охапку белье, кинулась прочь. — Да что ж это такое! Я совершенно не хотел пугать… — растерялся Миша. Павлинка даже не обернулась, влетела в избу, бухнулась на лавку и, кинув стирку в таз, обхватила себя за плечи, замотала головой. Сердце опять заныло, боясь, что опять станет плохо. — Нет, Павушка, хороший он. Настоящее это, не бойся! — погладила её Зинаида, обняла. — Ну что же ты, детка! Голубка моя, ласточка! Не будет больше плохого! Не будет! Зина обернулась, поглядела в сторону барака, где жил Игнатов, в её глазах полыхнула такая злоба, что, если бы Павлинка видела, то испугалась бы ещё больше… … Ближе к весне стало легче, снег осел, сделался твердым, посерел, кое–где проглядывали отогретые солнцем пятна земли. Лесорубы ещё пару раз передвигали стою стоянку, за ними по пятам шли бульдозеры, укладчики железнодорожных путей, пыхтели и взвизгивали колесами, застревая в наполненных водой канавах, самосвалы с песком и щебнем. Михаил часто писал матери, рассказывал, как тут хорошо, сколько мощи и простора, но не того, что у них, в поле, а другого, высокого, сурового, когда ели и сосны доказывают слабому человеку, кто тут хозяин. — Ничего, мама! Скоро вернусь, поедем в Москву, вылечишься, заживем! — обещал он. Мать не отвечала, или письма шли дольше из–за того, что дороги затопило. Мужчины, запертые в тайге, видящие каждый день одни и те же лица, изголодались по свободе и пляскам под гармошку, по веселым застольям и ленивым перебранкам с соседями, по запаху высушенного на солнце сена, а ещё по женской ласке. — Люди, ребятки, животные стадные. Не можем мы в одиночестве жить. Всё нас тянет на прекрасное поглядеть! — как будто подтрунивал над своими товарищами Назар. Мужики вздыхали, садились писать письма… Особенно злым и вспыльчивым стал в это время Аким. Так и искал, с кем сцепиться, так и норовил полезть в драку, «помахаться», помериться силой. После работы, если ещё не стемнело, он уходил от бараков и пропадал где–то до самой ночи, возвращался хмурый, пинал ногами всё, что попадалось под руку. Выйдя однажды на крыльцо покурить, Михаил услышал, как ругается Зинаида, а ей в ответ сыпется брань Акима. Зина проклинала его, а мужчина клялся, что своё получит, дайте только срок. В тот вечер Аким, взбежав на крыльцо, толкнул со всей силы Михаила, велел не путаться под ногами… Но однажды Аким не вернулся. Михаил долго ворочался с боку на бок, ждал, когда скрипнет дверь, появится наконец бригадир. — Надолго запропал, — довольно то ли простонал, то ли прошептал Назар. — Попалась птичка… Да ты–то куда?! Он тебя одним пальцем перешибет! — крикнул он вслед Мише, но тот уже не слышал, сунул ноги в сапоги, кинулся вон из барака, зажмурился сначала от темноты, потом широко распахнул глаза, прислушался. У реки, там, где соорудили подмостки, и Павлина с Зинаидой стирали белье, было слышно, как плещется вода. — Врёшь! — Михаил понесся туда, упал, поскользнувшись на мокрой земле, вскочил опять, не заметив, что разодрал плечо о какой–то сук, побежал, выставив вперед руки и прищурившись. На берегу что–то происходило. Кто–то возился на мелководье, падал в реку, вставал, рычал и матерился. А другой, чуть покруглее, в сорочке с тонкими бретельками, боролся молча, сосредоточенно, как дикий, попавшийся в силки зверек, боролся до конца, до последнего вздоха. …Михаил набросился на Акима сзади. От того пахнуло самогоном и табачным дымом, на голову Миши обрушились кулаки противника, стали наносить точные, отработанные удары. Аким из бывших сидельцев, он знает, как отогнать мешающую ему шавку. Миша слабее, да и в темноте видит плохо, он молотил куда придется, пару раз, кажется, попал по челюсти Акима, тот взвыл, сплюнул, остановился, чтобы отдышаться. — Ты и драться–то не умеешь, а всё туда же! — прошипел бригадир. — Мальчишка! Кого пожалел? Эту? — Аким ткнул пальцем на лежащую на песке Павлину. — Брось! Ты молодой, у тебя всё впереди, найдешь себе хорошую, порядочную. А эту я себе возьму. Мы с ней из одного теста, оба в аду гореть будем! — Нет… Нет! — Павлина поднялась, покачала головой. — Ты меня рядом с собой не ставь! Не смей! Я свои грехи отмолила, мне батюшка всё простил! Бог простил, понял? А ты, наравне с диаволом, вечно мучиться будешь! На сердце Акима не было зарубок, оно просто качало кровь, гнилую, черную, по жилам, питало мышцы. Зато на теле Игнатова было много шрамов. Миша сам видел, когда тот мылся. Видимо, много раз хотела жизнь свести с Акимом счёты, да не удавалось… Павлина закашлялась, потому что Аким с размаху ударил её ногой. Мишка бросился на него, прижал к земле, заломил руки. Он ещё никогда не чувствовал такой злости. Она поднималась откуда–то из груди, заставляла тело дрожать, и скалить зубы, и кулаки налились какой–то невиданной тяжелой силой. Наверное, вот про это и говорят «животная ярость». …Миша был в деревне, когда ту занял неприятель, видел, как угоняют девчонок, как потом они бредут обратно, падают, поднимаются и идут опять, а матери плачут и укрывают их своими пальтишками. Мишина сестра, Аня, не желая позора, ушла в лес, к партизанам. Где её могила, Мишка так и не знает… И за всё это сейчас: за страх и слезы матери, за вой в соседних избах, за погибшую сестру, за то, что зарубок больше, чем живого, нетронутого, — он мстил Акиму. Чем тот лучше?! Чем? Бригадир уже не сопротивлялся, лежал, раскинув руки и только тихо стонал. А потом Михаила кто–то облил ледяной водой, потащил прочь от берега. Он чувствовал рядом с собой горячее Павлинино плечо, чей–то шерстяной платок, слышал, как кто–то причитает, услышал голов Виктора, но разглядеть никого не мог, глаза заплыли, в висках горело и пульсировало... Он очнулся под утро, открыл глаза, как мог, повернулся набок. Он уже был в этой избенке. Здесь обретались Зинаида Антоновна с Павлиной. Тихо, чисто, пахнет развешанными под потолком пучками трав, на столе горит керосинка. Михаил приходил сюда, когда заболел Виктор. Зинаида обещала сделать настой, велела зайти вечером. Он тогда долго топтался у двери, стеснялся почему–то. Старушка вышла к нему сама, пригласила в дом. — Уезжали бы вы отсюда, Михаил Борисович, — сказала она, поставив перед гостем кружку с травяным чаем. — Люди здесь лихие, тяжело. А у вас ещё всё будет хорошо! Миша тогда удивился, нахмурился. — Что вы про меня знаете? — глухо просил он, но ответа не услышал. В отгороженной шторкой части комнатки кто–то завозился. — Павлинка, иди сюды, чего прятаться–то? Хороших людей издалека видать. Михаил Борисович пришел, так надо встретить! — позвала Зинаида, но девушка так и не вышла. Миша тогда долго ещё искал повод остаться, заводил какие–то пустые разговоры, тянул время. Павлина ему нравилась. Он видел её совсем не так, как другие. Сердцем… И вот теперь он опять в этой горнице, и на столе всё та же лампа. Она едва выхватывает из темноты девичье лицо, бледное, как будто восковое, испуганные глаза. Павлина вздрогнула, почувствовав на себе мужской взгляд, поднялась, но тут же охнула, схватилась за бок. — Да что ж ты скачешь, голубка моя? — появилась в пятнышке света Зинаида Антоновна, поставила на стол сковородку. — Идите есть. Картошки нажарила. Миша, вы вставайте осторожно, медленно. Она спокойно смотрела, как они едят, потом засобиралась куда–то, накинула пальтишко. — Ну, пора мне. А вы пообещайте, что уедете. Этой же весной. Хоть порознь, хоть вместе. Я, Павлина, за тобой больше присматривать не смогу. Защитник у тебя теперь другой будет. Девчонка быстро поднялась, подошла к двери. — Не пущу, тетя Зина! Не пущу, слышишь?! Вместе поедем! — прошептала она. Но женщина только покачала головой… Утром по баракам пошёл слух, что повариха свела счеты с Акимом, что за это её будут судить. — Да как же она его?! Это же я! — прорываясь сквозь толпу, кричал Михаил, но тут кто–то строго осадил его, дернул за руку. — Оставь всё, как есть. Ей жить–то осталось неделя–две, Бог приберет, справится Зина. А тебе ещё долго идти. Так живи во всю ширь души, понял? — услышал Миша у самого уха. Обернулся. Рядом стоял Виктор Фёдорович. — Как же так?! — Миша даже отшатнулся от него. — Тётя Зина не виновата! — У нас с Акимом свои счёты. И у Зинаиды — особенно. Поэтому мы все здесь и были. Всё случай искали, ты нас опередил... Павлину жалко, но ты ж теперь с ней! Излечи её, ты слышишь?! Постарайся, она тебе доверяет, не бросай. Её надо, как котенка затравленного, опять приручать. Трудно будет. Но если ты её и правда любишь, то сможешь. Бери расчет, Муромцев, и чтоб духу вашего тут не было… Виктор разжал руки, которыми до этого сжимал Мишин свитер, отвернулся… Уже в поезде, немного успокоившись, Павлина тихо, так, чтобы не слышали попутчики, сказала: — Миша, вы не должны про меня плохо думать. Я ничего постыдного не делала, наш городок захватили, люди гибли, а женщин… Женщин… Я не хотела, Миша! Я дралась, но… — Она нахмурилась, подождала, пока перестанут дрожать губы. — Меня и ещё нескольких девушек смогла спасти Зинаида Антоновна. Вывела ночью из города, мы долго шли по лесу, потом пришли к нашим, в партизанский отрад. Ну и… — Аким? Что он? — просил хмуро Михаил. — Аким был в городе правой рукой полицаев, он заведовал клубом, знал всех девчонок, их адреса, где работают. А потом стоял и курил на улице, во дворе, пока… Пока… — Павлина быстро прошла в тамбур, встала у окна. То, выбитое наполовину, запускало в вагон ветер и запах цветущей вишни. — У нас во дворе тоже была вишня. Мы собирали её, все вместе ели. Всё сожгли, Миша… Всё… Она уткнулась в его плечо головой. Плакать не могла, не получалось… Дальше ехали молча, только крепко сжимали руки друг друга… …Тамара Андреевна испуганно и в то же время радостно смотрела на стоящих перед ней Мишу и Павлину. Та всё прятала взгляд, краснела, неловко переступала с ноги на ногу. — Ну вот и деньги, те, что ты присылал, пригодятся! — наконец сказала женщина. — Дом отстроишь, детишек нарожаете, будет мне, с кем нянчиться! Она говорила так горячо, убежденно, что Миша только махнул рукой… На стене в Тамарином доме висела фотокарточка Ани, старшей дочери. Павлина сначала не заметила её, потом вдруг замерла, стала рассматривать. — Это Анна. Я встречала её, когда мы убежали с тетей Зиной, — сказала она тихо. Тамара Андреевна выпустила из рук железный таз, тот покатился по полу, забренчал. Миша подхватил мать под руки, усадил за стол. — Ты знаешь, где она? Где моя Аня? — спросила Тамара наконец. Павлина отрицательно покачала головой. — Она была очень хорошим человеком, доброй, заботливой, любила петь, учила детишек, тех, что были в отряде, снова смеяться. Они забыли, как это делать! А она учила. Мы потом ушли, Аня осталась… Тамара Андреевна, если бы я знала… Михаил положил руку на плечо матери. Эхо того времени ещё долго будет доноситься до них, всплывать фотокарточками и снами, видеться в чьих–то фигурах и слышаться в голосах. С этим нужно научиться жить. … Через месяц сыграли свадьбу. Павлина в красивом белом платье как будто совсем изменилась, похорошела. Мишка всё смотрел в её глаза, не мог насмотреться. Они стали оживать, светились той тёмной, горячей душой, какая бывает только у полных любви женщин. И оказалась невеста совсем не неуклюжая, умела и станцевать, и на стол накрывала хорошо, ловко, ходила красиво, легко, а не как там, в бараке... А о том, какая она виделась мужу короткими, жаркими летними ночами, когда только луна смела подглядывать в их окна, умолчим. Женская красота расцветает, если найдет рядом с собой созерцателя. И тогда всё, что было в прошлом: боль, страх, отчаяние — уходит, их уже нет. Есть только счастье. Осенью Михаил отвез маму к врачу. Обошлось, Тамара побыла в больнице, окрепла, на её щеках появился румянец. Через год Павлина родила дочку. Тамара Андреевна не могла на неё наглядеться, радовалась, только иногда удивлялась, почему сын ходит задумчивый. Иногда во сне ему виделась Зинаида Антоновна, улыбалась, кивала. Тётя Зина стала очередной ноющей зарубкой на его сердце. И это тоже на всю жизнь. Михаил сдержал своё обещание беречь жену. Ни разу она не пожалела, что полюбила его, не усомнилась в своём выборе. О Зине они не говорили. Молчали вместе, как одно целое, берегли память о той женщине, которая дала им возможность быть счастливыми… Автор: Зюзинские истории.

- Так к дочери уехала с утра. С внуками помочь. У тебя еще пара часов есть. А потом буря будет. Татьяна, соседка Ивана, улыбнулась на прощание, и ушла. А Иван Иванович подкрутил концы усов, придав им правильное положение, соответствующее ситуации, и вдруг громко свистнул на весь двор. Перепуганные воробьи шарахнулись с чахлого куста сирени, растущего у гаражей, а два старых кота, которые дремали на солнышке, развалившись на лавочке, пока не занятой старшим поколением двора по улице Мичурина сорок шесть, даже ухом не повели. А зачем волноваться, если это их не касается? Ивана они знали, как человека здравого, щедрого и к животным питающего самые теплые чувства. С тех пор как он поселился в этом доме несколько месяцев назад, ни один из дворовых котов не остался голодным. - Полезные животины. Их беречь надо! – отвечал он на возмущенные речи молоденькой Кати, которая объявила себя старшей по дому. - Вот вы их прикармливаете, а они потом гадят где попало! И вообще! Мы никогда от них не избавимся, пока будут такие доброхоты как вы! - А зачем от них избавляться? Мышей-то сама ловить будешь? - Каких мышей?! Нет у нас никаких мышей! Я службу специальную вызывала! - Так лето сейчас. А по осени – посмотришь. Дом наш на краю города. Чуть дальше поля. Куда мышам деваться? - И все-то вы знаете! - В деревне жил. У бабушки. Оттого и знаю. А котов не тронь. Я сказал. Пусть живут! Их тут не десяток, а всего три. Да и старые уже. Котят не наделают. - Откуда вы это знаете?! - Так я их в клинику возил. Обидели их там. Теперь потомства не дадут. - Если вы такой добренький, так и возьмите их к себе! - Не могу. – Иван грустно улыбался и подкручивал ус. – У Сашеньки аллергия. Катя возмущенно фыркала и искала новый повод, чтобы придраться к соседу. Но с каждым днем поиски становились все труднее. К удивлению Кати, соседи с Иваном ругаться наотрез отказывались. - Я не понимаю, что происходит! Раньше только и слышала: «наведи порядок»! А теперь что? - Катя, потрясая пачкой бюллетеней, возмущенно вздыхала. - Катюша, так и наводи! Кто тебе мешает? – Татьяна пожимала плечами, подписывая очередной опрос, проводимый ТСЖ. – Только не понимаю я, почему ты к Ивану пристала? Чем он тебе не угодил? Хороший же человек! - Ну откуда вы знаете, что он хороший?! - Так видно! Если человек живет по совести, то он – хороший. – Татьяна удивленно смотрела на Катю. – Неужели непонятно? - Нет! Непонятно! Вот вы говорите «по совести». А это как? Да и вообще, что он за человек такой? Четверо детей, а живет сам, без женщины! - Мало ли, что в жизни бывает. Случилось так, что женщины нет рядом. Зато дети есть. - Странно это все. Дети на него непохожи совершенно! Младшие вообще непонятно от кого! Вы глаза их видели? - Так, может, у мамы такие были. - Ага! А с остальными как? У них-то не раскосые! Да и старшая дочь – блондинка! Это как? - А никак! У Иваныча-то только усы густые, а голова, как коленка – лысая! Мало ли какие кудри на ней росли! Может и он блондином был? - Ой, Татьяна Григорьевна, что вы глупости говорите?! Понятно же, что дети не его! Или, по крайней мере, не все его родные. Нечисто там все и вы это тоже понимаете! Вот только почему-то пытаетесь защитить его. Зачем? Я бы уже давно к участковому сходила и потребовала выяснить все. - А почему не сходишь? - Так не даете! Знаете, как меня Вера Платоновна отругала за эту затею?! Сказала не совать свой длинный нос в чужие дела! Вот! А разве это чужие дела? А если рядом с нами что-то нехорошее творится? Тогда как? - Ох, Катя! Вот ты молодая вроде, деятельная, а такая… Замуж тебе пора! Вот! И детей рожать! Чтобы голова была делом занята! Почему ты о людях так думаешь? Почему только плохо может быть и никак иначе?! – Татьяна изменила своим принципам и впервые в жизни заговорила так, как когда-то учила ее бабушка. - Не спускай глупости человеческой, если тебя коснуться попытается. Сама не лезь на рожон, но если услышишь, как при тебе хорошего человека с грязью мешают – не молчи! - Почему, ба? - Потому, что в следующий раз сама можешь оказаться на его месте и никто за тебя не заступится. Мало добра в мире стало. Ох, как мало! Люди злые. Пальцем показать, оговорить – ничего не стоит! А отмыться потом сложно. И никто не знает, как это злое слово, брошенное впустую, жизнь человеку повернет. Понимаешь? Таня, которой на момент разговора было всего тринадцать, ничего особо не поняла. Это уже позже, когда Татьяна стала гораздо старше, бабушка ей рассказала свою историю. - Папа мой врачом был. Хорошим врачом. Очень хорошим. Оперировал, науку вперед двигал. Да только не нравился многим. Работать умел. Вот и оговорили его. Да так, что чуть по этапу не пошел. Если бы не его учитель, который не побоялся вступиться, рискуя потерять все – репутацию, карьеру, имя, папа мой так меня и не увидел бы. Я ведь родилась, когда все это случилось и он ожидал суда. Вот так бывает в жизни, Танечка. Чужой человек встал на защиту и бился до конца, пока не восстановил реноме моего отца. И он же после уговорил папу вернуться в профессию. И способ выбрал для этого очень интересный. Знаешь, что он сделал? - Что? - Подарил отцу тетрадь. Обычную такую, толстую тетрадку, в какой студенты пишут. И приказал записывать туда имена людей, которым папа еще поможет. Сделал операцию, спас человека – запиши! И еще сказал, что отец должен помнить – кроме этого имени, рядом незримо будут стоять еще и другие. Детей, матери, жены, родственники, друзей. Всякое, конечно, бывает, но обычно чья-то операция – это надежда не только для пациента, но и для его близких. Что он жив останется. Что еще какое-то время ему отмеряно будет рядом с теми, кто его любит… - И дедушка это делал? - Конечно. А когда его не стало, я эту тетрадь нашла… Она была больше чем наполовину исписана, понимаешь? Разговор этот Татьяна помнила очень хорошо. Поэтому и не смолчала. Катя, конечно, на нее обиделась, но Татьяне было уже все равно. Она решила действовать. Ведь, как она сможет защитить Ивана, если ничего о нем не знает? А если чего-то не знаешь, что надо сделать? Правильно – спросить! И не у кого-то, как Катя придумала, а у самого Ивана. В выходной день Татьяна испекла свой фирменный пирог и пошла знакомиться с новым соседом. Конечно, «новым» его назвать можно было с натяжкой. Все-таки Иван уже несколько месяцев жил рядом. Вежливо здоровался, в помощи, если просили, не отказывал, но в гости к себе никого не звал и близких отношений ни с кем не заводил. Визит Татьяны, впрочем, он оценил правильно. Распахнул дверь шире и махнул рукой: - Проходи! Это прозвучало так просто, что Татьяна, которая работала в школе и привыкла называть всех вокруг по имени-отчеству, даже не обратила внимания поначалу, что сосед перешел с ней на «ты». Пирог был принят с восторгом и благодарностью. Детвора засуетилась на кухне, готовя чай, а Иван поманил Татьяну за собой. - Пойдем, покажу тебе, как мы живем. Квартира Татьяну поразила. Светлая, чистая, все на своих местах. В детских был такой порядок, что она от удивления открыла рот. - Что ты застыла? - Иван, как?! Поделись своим секретом! Вот прямо сейчас мне расскажи, как тебе это удается?! - Что? – Иван искренне недоумевал, глядя как Татьяна, открыв рот от восторга, озирается по сторонам. - Так воспитывать детей! Я – педагог. У меня диплом и не один, куча всяких грамот и благодарностей, но если бы ты видел, что творится в комнате у моих девчонок! Там же будто Мамай прошел! И неважно, была там уборка пять минут назад или нет. А у тебя тоже две девочки и такой порядок! - Мне проще. У меня девчонки разного возраста. А у тебя погодки, так? - Так. - В том и разница. Дианка маленькая еще и Саша ей помогает, конечно. Уборка в комнате пока на старшей. Хотя она потихонечку Диану приучает вещи складывать и за собой убирать. Нет никакого секрета, Таня. Давай я тебе нашу историю расскажу, и ты все поймешь. Тебе можно. - Рассказать? - Да. Я не всякого в дом пускаю. Люди ведь разные. Не всякий с добром придет. - А почему ты решил, что я с добром пришла? Из-за пирога? - И из-за него тоже! – Иван рассмеялся. – Нет, конечно. Потому, что ты пришла. Вот так запросто, не собирая сплетни по углам. Пришла спросить, ведь так? - Так. - Вот я тебе и отвечу. Если что интересно будет – спрашивай, не стесняйся. Если где промолчу – значит не хочу говорить на эту тему. Да что я тебе объясняю, ты и так все понимаешь. Пойдем! В гостиной, которая была и комнатой Ивана, уже был накрыт стол и восемь внимательных глаз уставились на Татьяну, когда она вошла туда вслед за хозяином квартиры. - Знакомься, Таня. Александра, Олег, Роберт и Диана. - Очень приятно с вами познакомиться! - Почему? – Роберт, мальчик с ясными, чуть раскосыми глазами, наклонил голову и пожал плечами. – Почему нужно говорить, что приятно познакомиться? А если нет? - Ты хочешь, чтобы я ушла? – Татьяна чуть напряглась. - Нет! Просто мне интересно, зачем так говорить? - Это форма вежливого ответа. Есть такое слово – этикет. Знаешь, что это такое? Разговор пошел дальше, и Татьяна начала понимать – она попала в дом, где все ей интересно. И этот мужчина, и его дети, и как все здесь устроено. Чай был выпит, пирог съеден, девочки убрали со стола и ушли в свою комнату. Роберт очень серьезно пожал руку Татьяне и спросил: - А вы в нашей школе работаете? Я вас там не видел. - Нет, Роберт, в гимназии в центре города. - Жаль. Я хотел бы, чтобы вы учили меня. Вы интересно рассказываете. - Спасибо! Ты очень любезен. - Это тоже форма вежливого ответа? - Да. - Хорошо. Я запомню. Иван кивнул сыну и мальчишки тоже ушли, а Татьяна повернулась к хозяину дома: - Расскажешь? - Конечно. Ты ведь для этого пришла. Спрашивай. Я не умею хорошо говорить. На вопросы отвечать легче. - Хорошо… - Татьяна задумалась, а потом все-таки решила не ходить вокруг да около. – Они ведь не все твои? - Угадала. Я тебе даже больше скажу. Все они мои дети, но ни один из них по крови не мой. Удивил я тебя? - Не то слово! - А вот так в жизни бывает. Я ведь тот еще гуляка! Сейчас-то уже, конечно, остепенился, а по молодости был – ух! Люблю смотреть на красивое! На море, небо, цветы, детей, и, конечно, на женщин! Только вот, мама меня так воспитала, что смотреть просто так я не умею. Чего попусту пялиться, если женщина тебе нравится? Действовать же надо! Вот я и женился на каждой из своих «любовей». Сначала на Сашиной матери. Мы познакомились, когда я приехал на Север в командировку. Глупый был, молодой. Понятия не имел, куда подался и зачем. Хотелось славы и денег. Я ведь журналист. Слышала поговорку: «Волка ноги кормят»? Вот это про меня в те годы. Мотался по всей стране, выискивая интересные сюжеты для своих очерков. Вот и туда приехал, чтобы написать очередную статью, да только чуть было там и не остался. Сашкина мама меня спасла. А то замерз бы там, к чертовой матери, едва выйдя из здания аэропорта. - Почему? - Так Север же. Я из Москвы уезжал – там середина осени, тепло еще. Умные люди говорили мне, что вещи с собой теплые надо брать, но я решил, что ни к чему это. Лечу-то на пару дней. Зачем с собой лишнее таскать? Куртку, конечно, надел потеплее, а вот ни перчаток, ни ботинок теплых взять с собой не додумался. Меня должны были встретить, но что-то там не срослось и пришлось добираться до места самому. Я сунулся было найти такси, но не учел местную специфику. Пока слонялся у аэровокзала, замерз так, что уже и соображать перестал толком. А ведь времени прошло всего ничего. Просто очень холодно там. Морозы уже стояли. А я, считай, раздетый. Сашина мать меня увидела, когда с работы возвращалась. Она стюардессой работала. Ахнула, за руку схватила, и бежать. Сильная была! Бежит и меня за собой тащит! А я еле ноги передвигаю уже, так замерз. Потом уже она спросила, почему я в здание аэровокзала не вернулся, когда машину сразу не нашел, а мне и ответить нечего. Совсем голова не соображала. Страшно это. Я потом понял, что там нельзя на месте стоять. Двигаться нужно. Там для меня выражение: «Движение – жизнь!» стало по-настоящему понятным. Тебя словно выключают. Становится все равно, куда идти и что делать. Хочется просто сесть где-нибудь, у лучше даже - лечь, и закрыть глаза. А так нельзя! Но я-то об этом ничего не знал! Марина, так мать Саши звали, меня к себе тогда увезла. Поняла, что лучше за мной присмотреть. Она очень простая была, открытая. Заставила меня съесть полбанки малинового варенья, напоила чаем, накормила пельменями и уложила спать. А на следующий день достала отцовские варежки на меху, большущие такие, и шапку. Заставила меня все это надеть и выдала еще в придачу унты. А меня смех укрыл, когда я представил на кого похож во всей этой амуниции. Марина мне у виска покрутила и отправила по делам, наказав вечером прибыть с отчетом. Вот так мы и познакомились. О том, что у нее дочь есть, я узнал не сразу. Девочка у соседки жила, когда мать в рейс уходила. - Не испугало тебя наличие ребенка? - Нет. Я же говорю, молодой был. И разве это трудность какая? Ребенок… Подумаешь! Марина меня покорила своей непосредственностью и теплотой. Она была… Солнышко. Нежное такое, ласковое. Не сибирское совсем. Всех любила вокруг. Дочку, меня, маму свою, подруг. Муж ее бросил, но она и его умудрилась простить. Говорила, что сердцу не прикажешь любить. Если прошли чувства, то зачем мучиться? Кому от этого хорошо будет? Я ее не понимал тогда. Потом понял. Жаль, что поздно. - Почему? - Мы сошлись. Она переехала ко мне в Москву. А через четыре года мы узнали, что у нее проблемы со здоровьем. Боролись, конечно, но врачи не боги. Могут не все… Иван отвернулся, и долгая пауза повисла, словно безмолвно продолжая рассказывать обо всем пережитом им. - Саше тогда было всего девять. Она перестала спать по ночам. Плакала в подушку, а говорить со мной отказывалась. Боялась. - Чего? - Что я ее к отцу отправлю. У него другая семья уже была к тому времени. Двое детей. Саша как-то раз туда в гости съездила по настоянию Марины. Та все мечтала, что дочь с отцом общаться будет. Но оказалось, что желание это было только с Маринкиной стороны. Не получилось там никакой любви и мира. Саша вернулась тогда на неделю раньше, несмотря на то, что билетов не было и отцу пришлось договариваться с проводниками, чтобы посадить ее на поезд. - Он что, отправил ребенка одного?! – Татьяна даже рот открыла от изумления. - Да. Восьмилетнюю девчонку через полстраны! Представляешь? Маринка тогда впервые перестала быть ласковым солнышком. Она стала светилом, которое чуть не выжгло все вокруг… С отцом Саша больше не общалась. И сама не хотела, и Марина была против. - И как вы решили? - С Сашкой? Не без труда. Пока Марина по больницам кочевала, я ездил к нему. Уговорил написать отказ от ребенка, а потом удочерил Сашу. Понимал, что ее со мной не оставят, если с Мариной что-то случится. Сложно было, но друзья помогли. Мой одноклассник бывший хорошим юристом стал. Вот он и помог. Саша официально стала моей дочерью, а еще через полгода Марины не стало. - Это очень страшно… Такая молодая женщина… - Слишком молодая. Она все сокрушалась, что мало успела. Мечтала увидеть дочку на выпускном… Не получилось… - Иван кивнул на фотографию красивой зеленоглазой женщины, висевшую на стене. – Вот она, моя Маришка! Красивая, правда? - Очень! – Татьяна кивнула, разглядывая портрет. – Саша на нее похожа. - Да! Такая же растет. Красивая и добрая. Надежная… Вся в мать… Если бы не она, я не знаю, как справлялся бы с младшими. Саша у нас главная. Ей всего шестнадцать, а она всегда знает, как лучше. Вот откуда что берется? Не знаю. Но без нее я бы точно не справился! - А другие дети? Они ведь тоже не твои? – Татьяна прислушалась к смеху, доносящемуся из детской. - Угадала. Хотя, снова мы не о том. Мои они! А чьи же? Я им отец. - И хороший, как я погляжу. Вань, а откуда у тебя столько-то? - Олежка и младшие от второй жены. - Не похожи они на родных. - Так и есть. Олег Свете не родной сын. Племянник. А Роберт с Дианкой – ее дети от первого брака. Закручено? - Не то слово! - А там вообще все сложно было. Мы жили рядом. Соседи. Я же квартиру свою, родительскую продал, когда Марина болела. Купил поменьше в другом районе. Да, не центр, но район неплохой. Метро рядом. И клиника, где Марина наблюдалась. Плохо было только то, что никого мы там не знали. Мамы ни моей, ни Маринкиной, уже не было к тому времени, помочь некому, а Сашку одну оставлять нельзя было. Вот Света и помогала мне с дочкой, когда я по командировкам мотался. Считай, няней у меня работала. Я ей платил за это дело. Пока не узнал, что она выпивает. - Как это? – ахнула Татьяна. – А дети?! Она при них? - Нет, притона у нее не было. Она в свой дом никого не пускала. Но могла уйти почти на сутки, оставив детей одних. - Как же это… - А вот так. Беда там была с этим делом. У нее все в семье выпить любили. И сестра, от которой в наследство Светке Олежка достался, и родители. Сестра под машину попала по пьяни. Шла домой, к сыну, да так и не дошла. Мальчишка больше суток один просидел в квартире. Два года ему тогда было. Не помнит, конечно, ничего, но один оставаться боится до сих пор. Не любит. Ходит за мной или ребятами хвостом, чтобы одному в комнате не сидеть. Светлана, когда сестры не стало, еще в хорошем состоянии была. Оформила опеку над племянником, а через год замуж вышла. С мужем они хорошо жили. Он любил Светку. И к Олегу тоже привязался. Своих детей хотел. Роберт родился, потом Диана. А потом беда случилась. Отец их на стройке работал. Крановщиком был. Зарабатывал хорошо, да и уважали его там. Хорошим специалистом числился. Что уж там случилось, так и не разобрались, но кран упал. - Да как же это? – Татьяна оглянулась, опасаясь, что кто-то из детей услышит их разговор. - Они все знают, — правильно истолковал ее беспокойство Иван. – Я ничего от детей не скрываю. Раз соврешь или недоговоришь, и пиши-пропало. Не поверят тебе больше! А я не могу так. Им, кроме меня, в этом мире верить некому. Родни-то больше нет. - Ваня, а как же дети у тебя оказались? - А очень просто. Света сорвалась тогда. Стала пить. Мы с ней познакомились, когда едва полгода прошло после того, как мужа она потеряла. Год где-то знались, а потом я понял, что спасать ее надо. Нельзя смотреть просто так, как человек уходит. Ее уже и дети не держали. Сашка моя плакала, просила ей помочь. Света ведь добрая очень была. Умела сердцем согреть. Вот и Сашу мою приняла как родную. Когда трезвая была, умела поговорить так, чтобы душа порадовалась. А Саше этого так не хватало… Мамы не стало, я работал много. Все волновался, что не смогу ее обеспечить так как нужно. Девочка же… - Вы со Светой узаконили отношения? - Да. Она стала моей женой. Жаль, что ненадолго. - Что с ней случилось? - То же самое, что и с сестрой. Карма у них такая, что ли… Не знаю, как назвать еще такое совпадение. Я уехал в очередную командировку. И даже не очень переживал. Света к тому времени уже лечилась. Мечтала, что одолеет эту напасть. Держалась, как могла. Почему в тот день она оказалась в старой своей компании? Я не знаю. Саша говорила, что с утра все было как обычно. Завтраком накормила всех, младших в сад отвела. Собиралась на работу. Но так туда и не дошла. Пропала. Старшие из школы пришли и поняли, что что-то неладно. Света почему-то бульон на плите оставила. Хорошо еще, что они вовремя вернулись. Там уже на донышке оставалось. Еще чуть – и пожар. Саша суп доварила, Олега накормила, младших из сада забрала, а потом позвонила мне. Когда самолет в Москве сел, я уже знал, что случилось. Домой боялся ехать. Не знал, как детям расскажу… - Какое горе… - Да… И ни одного ответа. Я ведь нашел тех, с кем она была в тот день. Они мне ничего вразумительного сказать не смогли, кроме одного. - Чего же? - Она странной была в тот день. Пробыла с ними совсем недолго и все говорила, что в последний раз. Так и оказалось… Они помолчали. Из детской доносился смех и азартные возгласы. Детвора играла в какую-то настольную игру. - А потом? – Таня поежилась. Рассказанное Иваном вызывало у нее самые противоречивые чувства. - А что потом? Мне пришлось очень постараться, чтобы дети остались со мной. Я не мог их отдать, понимаешь? Да, не мои они, но к тому времени мне отцом звали уже все, не только Сашка. Как я мог их бросить? Вот так и живем! Сложно, врат не буду. Не в лесу ведь живем. Люди разные попадаются на пути. Очень разные. Нам пришлось переехать снова, чтобы на детей пальцем никто не показывал. Но оно и к лучшему. Квартира больше, да и работа у меня хорошая теперь. Могу больше времени с детьми проводить. Не все у меня получается, конечно. Но я делаю, что могу. - И это немало, Ваня. Немало… Дети у тебя замечательные. И им очень повезло, что судьба так их пожалела и выдала им такого родителя как ты. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я много отцов видела за то время, пока в школе работаю. А еще, я, ведь, тоже мама. И знаю, как тяжело с детьми бывает. А потому, если нужна будет помощь – не стесняйся. Обращайся. Это не формально сейчас сказано, и я хочу, чтобы ты это понял. - Я знаю. - Откуда? - Научился за столько-то лет немного в людях разбираться. Тань, а если я прямо сейчас твоим предложением и воспользуюсь? Помоги мне Роберта в гимназию устроить. Я ходил на прием к директору, но мне отказали. А у сына голова светлая. Я хочу, чтобы он учился! - Я заметила, что у него голова светлая! – Татьяна рассмеялась. – Он очень любознательный мальчик! Помогу, конечно. Не вопрос. - Спасибо! - Нет. Это тебе спасибо, за то, что ты… Человек, Ваня. Ты – человек! И пока такие, как ты есть и мир этот стоять будет. Немного пафосно прозвучало, но я так думаю. А сейчас пора мне. Засиделась. Скоро девчонки мои с тренировки придут. Я позвоню! Татьяна ушла, а Иван долго еще сидел на кухне, пытаясь успокоиться. Ведь это был первый раз, когда он настолько откровенно рассказал кому-то о своей жизни. В кухню заглянула Диана, посмотрела внимательно на отца, и залезла к нему на колени. Обняла за шею, заставляя нагнуть голову, и прошептала в ухо тихо-тихо, чтобы только папа услышал: - Ты – хороший! Это было больше года назад. А сейчас этот просто хороший человек, с донельзя простым именем и фамилией, свистнул еще раз, прислушиваясь, захлопнул капот, и махнул рукой выглянувшему из-за угла дома Олегу. - Дуй сюда! И Роберта зови. У нас времени мало. И когда Вера Платоновна вернулась от дочери, то ахнула. Нарядный белый штакетник вокруг ее цветника был прекрасен. Диана возила кисточкой, докрашивая последние дощечки, а Олег бросил собирать инструменты и подошел к соседке, чтобы извиниться. - Мы цветы завтра посадим новые. Теперь их никто не затопчет. Мы их это… Мячиком. Нечаянно… Вера Платоновна покачала головой, все еще любуясь на то, о чем мечтала, но позволить себе не могла, а потом глянула строго на Олега: - Отец где? Олег понурился и махнул рукой в сторону гаража. - Машину ремонтирует. - Пойду. - Ругаться будете? - Спасибо ему скажу. Хороших людей растит. Правильных. Мои цветочки, конечно, красивые, но не такие, как вы. Ох, Олежка, как же вам повезло с батей! - Знаю! Мы все это знаем! – Олег расцвел улыбкой, а Диана рассмеялась так звонко, что снова шарахнулись в небо перепуганные воробьи и коты лениво дернули хвостами, просыпаясь. Автор: Людмила Лаврова. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

Он назвал точную сумму денег — 150 000. Он также сказал, что деньги лежат в большом конверте, 130 тысяч – по 5000, а остальная сумма – по 1000. Мужчина продал свою машину, со своим покупателем он встретился именно на той парковке, на которой я нашел пакет. Он собирался отдать эти деньги внучке на учебу в колледже. Я так рад, что не отдал свои деньги полиции, ведь мужчина никогда бы их не получил. Он предложил мне вознаграждение, но я категорически отказался, потому что добрые дела бесценны. Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно :) Если Вам нравятся истории, присоединяйтесь к моей группе: https://ok.ru/moyadysha (нажав: "Вступить" или "Подписаться") ТАМ МНОГО И ДРУГИХ ИНТЕРЕСНЫХ ИСТОРИЙ Ваш КЛАСС - лучшая награда для меня ☺Спасибо за внимание❤