В гостях у белки

Пригласили меня как-то давно в гости, в большую компанию. Я была дружна с хозяевами, но половины гостей не знала. Вот собрались, выпили, закусили, как у православных положено. Перезнакомились, кто был незнаком. Сидим, общаемся, смеёмся. Градус веселья постепенно повышается, все хорошо. И тут кто-то спрашивает: - А Виталик будет? И лицо у вопрошающего при этом становится тревожным. Вслед, вижу, затревожилась половина компании - те, кто с неведомым мне Виталиком был знаком. - Обещал быть, - говорят хозяева. - Но с опозданием. Тут те мужики, кто знаком с Виталиком, стали срочно набухиваться. И дамы, гляжу, очень заволновались. Думаю, что ж там за Виталик такой? Интересно. Наконец появился Виталик, и мне казалось, я поняла причину волнений компании. Виталик был красив, как бог. Высокий, атлетично сложенный, с правильными чертами лица, синими глазами, длинной, кудрявой белокурой гривой. Его улыбка была сияющей, и явно топила сердца в радиусе километра. Драные джинсы и растянутый свитер сидели на Виталике, как смокинг на самом безупречном Джеймсе Бонде. «Бабы влюблены, мужики ревнуют», - догадалась я. Сама к красавцам равнодушна, так что просто любовалась Виталиком, как произведением искусства. Все кинулись подносить новому гостю выпивку. Виталик немного выпил, закусил, и спрашивает: - А чего так скучно сидим? - Да мы вот потанцевать хотели, - пролепетала хозяйка, а хозяин метнулся к музыкальному центру. Поздно. - Зачем же включать, когда у нас своя музыка? - рассмеялся Виталик. - Сейчас сделаем. Он вышел в прихожую, и вернулся с гитарой. Сел, провёл пальцами по струнам. Компания замолчала. И Виталик запел. Как он пел! Не попадал, сука, ни в одну ноту. Гитара в его руках хрипела, как похмельный бомж с ангиной и стонала, как ведьма под пыткамт святой инквизиции. Голос у Виталика был... Да что там, его не было. Никакого. В исполнении Виталика невозможно было опознать ни одну песню, все они звучали, как напев бухого акына. Я с трудом различала их только по словам. Репертуар тоже оставлял желать лучшего. Там была и Мурка в кожаной тужурке, и изгиб гитары желтой, куда ж без него, ****, и просто ёжики резиновые. После третьей песни меня затрясло, я наконец поняла, почему встревожены были давние знакомцы Виталика. - Это долго будет? - шепотом спросила я хозяйку. - Пока не уснёт, - так же шепотом, со слезами в голосе ответила хозяйка. - А попросить его заткнуться нельзя? - Неудобно. Он родственник мужа, и его мама обидится. Стало понятно, почему все так старательно набухивали Виталика. Компания распадалась, кто-то вышел курить, кто-то спешил откланяться. Хозяева смотрели жалобными глазами, в которых явственно читалось «SOS». К счастью, один из гостей, подпитый здоровенный мужик с лесорубьей бородой и пивным брюхом, не знал о близком родстве Виталика с хозяином, и гаркнул: - А ну, завали хлебало! Я из-за тебя аж протрезвел! Виталик огорчился и замолчал. - Так вот и бывает, - вздохнула хозяйка. - Если кто из гостей заткнет, то и хорошо. - А с девушкой его познакомить не пробовали? - поинтересовалась я. - Он же красивый какой. Ему тогда не до гитары будет. Пусть бы лучше флиртовал и трахался. - Пробовали, - грустно сказала хозяйка. - Он тогда еще больше поёт. Понимаешь, он же уверен, что талантлив. - А девушки что? - Ну ты бы после такого дала? - хмыкнула хозяйка. Пришлось признать, что нет. Не дала бы. (С) Диана Удовиченко

Догнать молодость. Мавридика де Монбазон.

Любой мужчина мечтает напиться, сесть не в тот самолёт и чтоб наутро Барбара Брыльска гладила его пальцем по щеке. Поэтому баня для нас больше чем баня. И ещё мне сказали: будет ужин, всё домашнее, поросёнок с яблоком во рту, огурчики, пирожки с черникой. И я согласился. Баня маленькая, двухместная, мне выпало мыться с Колей. Гости смотрели нам вслед с пониманием. Все были в курсе, Коля родился и вырос в мартеновской печи. При виде тазиков он дуреет. В нём просыпается огненный монстр, демон веника и пара. А я ж не знал. Я шёл просто мыться и говорить о женской вредности. Он надел шапку, перчатки. По глазам было видно, надел бы и валенки, не было. Сказал, надо поддать. Поддавал, пока не взорвался градусник. – Ну вот, теперь хорошо, – обрадовался Коля. Меж тем, в парилке настало ядерное лето, всё вокруг сделалось лиловым и малиновым как на Венере в середине августа. На всякий случай я показал Коле жестами, какой я несчастный. Как бы намекнул, что сдаюсь и готов уже перейти к пьянству, самолёту и Барбаре Брыльской. Коля сказал, сейчас мы восстановим мне оптимизм. С трогательной заботой к моим неурядицам он взмахнул веником каким‑то самурайским способом. Примерно на втором ударе из меня выбежали все микробы, в том числе полезные. Тогда же открылась разница между баней и процессом распада ядра. И ещё я понял, кого из гостей планировали подать на стол с яблоком во рту. На третьем ударе я отрёкся от гелиоцентрической модели мира в пользу плоской земли, плывущей на черепахе. Всё, говорю, Коля, никто нигде уже не вертится, только не надо больше вот этого. В ответ Коля показал как делают «припарки». Ну, которые мёртвым ни к чему. Конечно, ни к чему. Кому ж надо чтоб мёртвые бегали по бане, жалуясь на ожоги. Потом, когда я всё‑таки выжил и ел пирожки с черникой, складывая их в столбики по три, и все гости казались мне одной сплошной Барбарой Брыльской, Коля рассказал Очень Короткую Историю. – Однажды я мылся со сталеварами. Думал, сдохну. Было очень жарко, ужасно. Этих мужиков в деревне называли «сталевары». Они вообще беспредельщики. Один выбежал с тазиком под дождь, его ударила молния, он ничего, дальше мыться пошёл. Так сказал Коля и тревожно посмотрел на закат. Слава Сэ #СэСлавАуБелкИ

Подарок Анастасия Флейм Отца своего я почти не помнила, он был журналистом и часто надолго уезжал из дома. А потом пришел тот день, когда он уехал навсегда. Ему пришлось... Мне было лет восемь, когда мама собрала в чемодан его вещи и поставила к порогу. Я тот день запомнила отчего-то очень хорошо, хотя все прошло тихо, буднично и без скандалов. Просто мама резким шепотом, выплевывая в лицо отца обидные слова, обвиняла его в невнимании и постоянном отсутствии в ее жизни, а папа...он молча, крепко сжимал свои кожаные перчатки в больших ладонях и плакал. Я убежала и спряталась в комнате, мне стало ужасно стыдно, что я увидела папу, умного и сильного, вот таким, — слабым сломленным человеком в слезах. Я тогда сильно и горько плакала. Мне казалось, что закончились наши редкие, но ужасно веселые и бесшабашные походы в парк, когда мы катались вместе на всех каруселях подряд, даже на тех, что для самых маленьких. На них высокому отцу приходилось смешно поджимать ноги. В этих путешествиях мы совершали сотни открытий, ведь папа способен был рассказывать мне бесконечно обо всем: про зеленого жука, ползущего по дороге, про странный камень с розовыми прожилками, о который я споткнулась, про невидимую нашим глазам птицу, что издавал резкие пронзительные звуки в кустах. Мы смеялись, пели песни хором и ели всякие запрещенные мамой вкусности. Я ждала с нетерпением каждый такой поход и папа никогда не подводил меня, в каждый его приезд он неизменно находил на меня время... Вот это-то я и оплакивала, уткнувшись в подушку. Мне казалось, что детство мое закончилось, что я уже никогда не буду больше счастлива. Но, уйдя из семьи, отец не оставил меня. Практически каждое воскресенье он неизменно появлялся на пороге с цветами для мамы и игрушкой для меня, я быстренько собиралась и мы шли гулять. Маму эти визиты отчего-то ужасно раздражали, она здоровалась с отцом сквозь зубы и никогда не приглашала к столу. * * * Потом, спустя пару лет, папа женился вновь на Валентине, молодой и доброй женщине у которой уже был свой сын. Нас познакомили и мы, практически ровесники, с удовольствием подружились и играли вместе в приставку у них дома. Тетя Валя кормила нас вкусными пирожками с капустой, гладила меня по голове и называла «дюймовочкой». А затем папа пропал. Он не пришел сначала одну неделю, затем вторую. Я, тайком от мамы после школы бегала к ним домой, звонила и ждала, но дверь была неизменно закрыта. Потом мама узнала о моих посиделках в папином подъезде и сильно отругала, запретив туда ходить. — Вот видишь, недолго ты ему и нужна-то была! Поигрался и забыл! — в очередной раз сердито выговаривала мне мать, таким тоном, как будто в том, что у меня нет отца моя и только моя вина. Она умела так сделать, чтобы я чувствовала себя виноватой абсолютно во всем на свете. — Что молчишь? Что глаза опустила? А ты же дурочка, бегала все к нему, верила. Не слушала мать. А я тебе сразу говорила, что появится новая женщина и пропадет он, поминай как звали. Даже алименты перестал платить, что еще хорошего от него ждать. Я слушала мать и глотала горькие слезы обиды. Сначала я пыталась найти объяснения тому, почему папа не приходит, оправдывала его и ждала. Каждое воскресенье надеялась, что придет. Кидалась к двери на каждый звонок. Потом во мне поселилась обида, она росла снежным комом, превращаясь постепенно в ненависть и недоверие. Не только к отцу, но и ко всем мужчинам, что встречались на моем пути. * * * Прошло время, я поступила в институт и постаралась побыстрее покинуть родной дом с вечно недовольной всем матерью. Переехав в Москву, я как то быстро влилась в быстрый суматошный ритм этого города. Много работала, строила карьеру, вся жизнь слилась в бесконечную череду повторений работа-дом-работа... На личную жизнь не оставалось времени. А точнее, я сама себе его не оставляла, сознательно лишая себя возможности построить семью и стать обманутой как моя мать когда-то...И как я сама была обманута самым любимым моим мужчиной в жизни — отцом... Так бы все и тянулось неизвестно сколько, если бы не Владислав, наш новый исполнительный директор. мы как-то быстро сдружились с ним, как будто знали друг друга всю жизнь. Влад был тем человеком, что заставил меня остановиться, осмотреться вокруг и осознать неприглядную реальность, — мне тридцать два, я построила карьеру и имею свое жилье в Москве. Но кроме этого я ужасно уставшая, одинокая женщина, у которой даже подруг-то толком нет, а дома меня ждет лишь одинокий кактус в горшке, потому что больше ничему живому в этой тоскливой обстановке просто было не выжить. Я, вроде бы, такая молодая и красивая, на деле просто невыразимо скучная, зацикленная лишь на своей работе и...я никому не нужна! Вот тогда-то я и поняла, что надо срочно менять себя и свою жизнь, пока еще не поздно. Если еще не поздно. Я сделала ремонт, сменила классический серый гардероб на более легкомысленные платья и сделала новую прическу. Стала общаться больше с коллегами по работе и поняла, что многие из них вполне интересные люди, у меня появились подруги. Это лишь писать об этом легко, на самом деле было ужасно тяжело меняться. А помог мне пережить все трудности именно Влад. Он был потрясающе тактичным другом, помогал правильными советами, поддерживал во всем и не давал раскиснуть и уйти на попятный, спрятавшись в раковину своего одинокого жилья. Мы продружили так целый год, когда вдруг осознали, что просто дружбы нам мало, что мы не просто близкие люди, а любим друг друга. Это было просто замечательно, проводить все время вместе, позволять заботиться о себе, чувствовать рядом сильное плечо мужчины, способного решить любые проблемы. А еще я вдруг поняла, что хоть я и не меркантильна нисколько, но получать подарки и цветы — это так приятно! * * * На свой день рождения я пригласила подруг по работе и часть мужского коллектива. Народу собралось немного, но все были свои, что придавало празднику атмосферу уюта и ленивой расслабленности. Никто не садился за стол, все мы ждали Влада, он задерживался. Наконец раздался звонок и я побежала открывать дверь, уже точно зная, кого увижу на пороге. — Держи, солнце, — это тебе! — уставший и какой-то странно серьезный Влад протянул мне небольшой сверток в подарочной упаковке и букет моих любимых лилий. — Прости, задержался. Пришлось съездить к маме в родной город, думал и вовсе не успею. Но было очень надо. Я в нетерпении разорвала обертку на подарке и растерянно замерла. Это был фотоальбом. Такой самодельный, которые обклеивают всякими пуговками, листиками и ободранными кусочками кружев. И он был вовсе не новый, — потрепанные углы, потертая обложка и засаленные местами детали украшений. Я растерянно взглянула на Влада, но он молча посмотрел на меня и прошел в комнату к друзьям. Я не стала даже открывать альбом. Просто закинула его на полку в прихожей. Подарок меня сильно обидел. Избалованная вниманием парня я рассчитывала на какой-то совершенно иной подарок на свой день рождения. Втайне я надеялась получить кольцо и предложение пожениться. А тут вот этот нелепый и неожиданный драный альбомчик. Сама не поняла даже, откуда взялась странная обида, отчего я решила, что Влад меня совершенно не ценит, раз отделался потрепанной дешевой вещью вместо ожидаемого подарка... В голове стали появляться нехорошие мысли, я начала накручивать себя все больше и сильнее уходить в молчаливую обиду. Влада я старалась избегать весь вечер, праздник потерял ту легкую непринужденность, что была вначале. Гости стали собираться домой.Я вышла их провожать. Влад не спешил одеваться и явно оттягивал момент прощания. — А ты чего? Все уже ушли, и тебе тоже пора. — я старалась не смотреть в глаза Владу, все еще сердясь на него. — Ты открывала мой подарок? — Влад внимательно и настойчиво посмотрел на меня. — Скажи, ты его открывала? — Нет и не собираюсь! — наконец-то обида, скопившаяся за вечер, прорвалась криком и слезами. — Вот уйдешь, и я выкину его в мусорное ведро! Как ты мог? Подарить мне чью-то бэушную вещь?! Это же унизительно! — Успокойся, прекрати это! — Влад подошел и обнял меня, придерживая, а я продолжала колотить его кулачками по груди и плакать. — Пошли, вместе посмотрим! — Не буду я ничего смотреть! — продолжала я его отталкивать. — У меня день рождения! Ты понимаешь? Мой первый день рождения! Я лет пятнадцать не отмечала его. Решилась наконец-то! Ради тебя решилась,ради нас! Я думала, я ждала, а ты...А ты!.. * * * Не прекращая меня успокаивать, он увел меня в комнату, усадил на диван и развернул альбом на своих коленях. Продолжая всхлипывать, я сквозь пелену слез пыталась разглядеть, что там было. Там были фотографии. Много-много фотографий незнакомого ребенка. Какой-то маленькой девочки. Ой... Да это же я! Вот я с визгом катаюсь на карусели, вот я с чумазой мордахой ем мороженное, вот в спущенных колготках меряю глубину лужи... Я непонимающе подняла глаза на Влада. — Я давно должен был рассказать тебе все, но никак не решался. — Влад опустил глаза. — Это альбом твоего отца. Ты не помнишь? Вы же делали его вместе! Я перевернула обложку и присмотрелась. Воспоминания постепенно возвращались. Вот странный, сдвоенный желудь, который мы нашли с папой в парке в сентябре. Тогда был солнечный теплый день бабьего лета, мы бродили по вороху опавших разноцветных листьев, весело вороша их при каждом шаге. И тут отцу на плечо упали эти желуди. Папа тогда сказал, что как в сказке «Три орешка для Золушки», только жёлуди и их два, и передал их мне тогда. Там же мы нашли маленький ярко-красный лист клена, его мы тоже приклеили вместе на обложку. А вот эта большая коричневая пуговица — от папиного пальто. Тетя Валя тогда сердилась, говорила, что надо ее пришить на место, но мы с папой ее все равно приклеили. «На память», как он сказал тогда... — Влад... — я повернулась к парню. — Откуда это у тебя? Где ты его взял? — А ты еще не догадалась? — Влад грустно улыбнулся. — А в детстве мы с тобой так хорошо дружили. — Не поняла...Как дружили? Когда? — я задумчиво перебирала в памяти варианты. Друга с именем Влад в них не было. — У тети Вали был сын, Славик. Никакого Влада я не знала... — А ты подумай получше. Владислав. Влад, Славик. Мама как раз и предпочитала называть меня Славиком. Я замолчала. Внутри меня бушевали противоречивые чувства: обида, боль, радость, куча нахлынувших воспоминаний смешались какими-то обрывками. — Но...Тогда ты должен знать. — я решительно отложила альбом и повернулась в сторону Влада. — Почему он бросил меня? Почему? Я ведь так ждала его! — А он и не бросал. — голос парня звучал печально и глухо. — Он просто умер. Он давно знал, что болен и пользовался любой возможностью, чтобы пообщаться с тобой. Он даже с работы любимой ушел. И постоянно снимал тебя каждую встречу, фанатично стараясь запечатлеть моменты вашего общения. Сам печатал снимки и вклеивал их в ваш альбом. Именно вклеивал, чтобы никто не смог их оттуда вынуть. А мы после похорон уехали в другой город к бабушке, снимать квартиру уже не было никакого смысла... — Но...я же ничего не знала! — я просто не могла осознать того, что папы больше нет. Что все мои обиды были на пустом месте, что папа всю жизнь любил меня... — Мама ходила к тебе домой предупредить, что мы уезжаем и рассказать про отца. — Влад встал и прошелся по комнате. — Я не знаю, почему твоя мать не рассказала тебе ничего. Но она знала все. * * * Влад так и не ушел тем вечером. Мы сидели, тесно прижавшись, и листали страницы альбома, рассматривая старые потускневшие фото. Смеялись над забавными гримасами чумазой детской мордашки, долго с грустью вглядывались в светлые и такие родные глаза мужчины на снимках. Мужчины, который был недолго отцом для нас обоих. Я так и заснула, в обнимку с альбомом, самым моим лучшим подарком на день рождения....

Маленькая моя, как ты там, за облаками Татьяна Пахоменко - Странная какая-то. Вроде бы молодая, а вся седая. Глаза дикие, пустые. Вроде бы с тобой разговаривает, а смотрит сквозь тебя. Одета как старуха. Нелюдимая. Ни с кем не общается. Живет тут почти год. Может, она шабаш там у себя устраивает, поэтому и не зовет никого в дом? И всегда в черном, как ворона. Тут к ней баба Клава пробовала с пирожками зайти, предлог нашла хороший, чтобы для знакомства просочиться. Так она так зыркнула, старушка аж застыла на месте. Да бежать. Нехороший дом. Нехорошая женщина. Гнать бы ее отсюда, еще сглазит нас всех!", - говорила с придыханием Нина Николаевна своей соседке. Та, кого они обсуждали, шла по поселковой улице. Прямо шла. Очень худая, одежда как балахон висела. Черты лица, как на старинных картинах. Большие синие глаза. Они казались совсем черными. Не слышала того, что говорят за спиной. Не потому, что старалась внимания не обращать. А на самом деле не слышала. В сумке были продукты. Спроси ее в этот момент какие - не сказала бы. Брала немного, чтобы совсем не упасть от голода. Она давно потеряла аппетит. И вкус. К еде. К жизни. Ко всему. Открыла дверь, вошла внутрь своего дома. Там было уютно. Вязаные половички на полу. Обои с розами. Старинная кровать с шишечками, подушки горкой. Этакий стиль кантри. Она ничего не меняла. А хозяева продавали дом со всей обстановкой. Хорошие люди были, чем-то напомнили ей отца и мать. Даже голос у прежней хозяйки дома был похож на мамин... Она специально вышла в соседнюю комнату, чтобы закрыть глаза и услышать, как хозяйка ей кричит: - Алиса! Скорей сюда, чаю все вместе попьем! Если иногда закрыть глаза, можно на минутку представить, что жизнь совсем не перевернулась с ног на голову. Что все, как прежде. Вот войдет в комнату отец, как всегда, стремительной, пружинистый походкой, со своей военной выправкой. И рассмеется мама, поставив на стол маленький тазик расписными незабудками. А в нем - хворост. Руки задрожали, на глаза предательски выступили слезы. Сумка выскользнула на пол. Женщина прошла в комнату. Ее звали Алиса. И она не всегда жила здесь. Когда-то, в этом городке, очень давно, познакомились и полюбили друг друга ее родители. Поэтому после всего, что случилось, она и вернулась сюда вместе с Пашей. В надежде, что они снова смогут выстоять, удержать свою любовь. Не смогли. Муж ушел. Не выдержал ее рыданий, всегда мрачного настроения. Он пытался отобрать у нее из рук вещи Полины, когда она сидела с ними часами. - Ты с ума сошла! Ты превращаешься в сумасшедшую! Наша дочка умерла, слышишь? Их надо отдать! Другим людям! В детский дом, наконец. Да пойми ты! Ее нет! Нету! Все! Хватит! Ты никогда ее больше не увидишь! Мне тоже больно, но жизнь продолжается! У меня еще могут быть..., - начал он и осекся. Алиса подняла на него глаза. Попыталась резко встать, отчего кукла дочери упала с колен. Смешной резиновый пупсик с черными курчавыми волосами. Полина называла игрушку "Чуча". - У тебя... У тебя могут. А у меня нет! Ты же помнишь, что сказали тогда врачи... Что кроме Полины... Никого не может быть у меня больше! - и она зарыдала. Муж вышел, хлопнув дверью. Он был неплохой человек. Только не смог, не справился с истериками жены. Уход дочери, неожиданный, не укладывающийся в голове, тоже воспринимал болезненно. - Но я молодой еще мужик! Я жить хочу! А не превращать свой дом в музей памяти! С детскими вещами, игрушками, постоянным просмотром фото и видео. Если бы жена успокоилась хоть немного. Сделала бы шаг мне навстречу. Но она не хочет! А я не могу жить дальше среди этого кошмара! - объяснял он потом их общим знакомым. Они расстались. Вскоре Алиса узнала, что у мужа родился сын. Алиса осталась одна. Она себя таковой не ощупала. Можно было включить запись. И увидеть на ней Полину. Русоволосого ангелочка с большими синими глазами. Как она играет с Бароном на лужайке. Их добродушный старый пес всегда неотступно ходил за маленькой хозяйкой. Отец Алисы шутил, что внучку всегда легко найти - где лежит Барон, значит, поблизости Полина. Почему-то на всех видео Алисе виделось много света. Словно золотая пыль летала. И в этой самой золотой пыли остались все те, кого она так любила. Мама. Папа. Барон. Дочка. Родителей не стало за год до ухода Полины. Полетели отдыхать и... Не прилетели. Воспоминания снова закружили. Алиса вышла в сад. И села под яблоней. Начал накрапывать дождь, разошелся еще сильней. А она все сидела, не замечая, как холодные капли текут на лицо, по воротнику. - Ишь, как ворона. Точно. Нахохлилась. Вот нормальная, а? Говорят, от нее мужик сбежал? От такой сбежишь! - вышеупомянутая Нина Николаевна с подружкой как раз шествовала мимо забора. - Как сбежал? Вот эта да! Надо бабу Клаву к ней еще раз подослать! Пусть разузнает, может, получится, она ушлая старуха! - ахнула соседка. Алиса вернулась в дом. Близилась ночь. Она взяла пижамку дочери, вдохнула такой далекий и родной запах. Когда-то Полина перемазала ее конфетами. Запах карамелек так и остался. И ромашки. Так пахли волосики Поли. Боль изнутри ломала, казалось, что не хватает воздуха. Из груди снова вырвался мучительный стон. - Маленькая моя, как ты там, за облаками? Кто тебя укрывает? Нашел ли тебя Барон? Знаю, отыскал, он же тебя так оберегал, каждый твой шажочек, всегда на страже стоял, охранял твой покой. Я скучаю, доченька, Полечка. Ты же всегда раскутываешься! Ну ничего, бабушка и дедушка там, они укроют. И Барон с тобой. Я знаю! Родные мои, любимые, жизни без вас нет, Господи, как же я хочу к вам, что мне тут делать одной, сердце рвется, - говорила Алиса вслух, глядя на сияющую россыпь звезд. Она верила в то, что там, за облаками, есть жизнь. Папа с мамой живут в большом доме. В саду качели. И бассейн. Для Полины. Их собака бегает с ней наперегонки, как и раньше. Хорошо, что дочка там не одна. Малышка, которой всегда будет три... Это вначале у Алисы была обида. На весь мир. На докторов, но есть вещи, что не лечатся, Господи, ну почему? На жизнь. Потом это ушло. Никто не виноват. Просто так случилось. Просто те, кого она так любят, живут уже не здесь. А еще она ловила себя на мысли, что ей до дрожи, до крика, хочется туда. Но она не может. Потому что трусиха. Ничего с собой не сделает. И будет жить дальше, как в тумане, жить прошлым, потому что будущего нет без тех, кого ты так любишь. У Алисы были еще родственники. Дальние. Троюродная сестра и ее родители, все высокомерные. С сестрой они поцапались давно еще. Той показалось однажды на семейном застолье, куда Алиса с родителями приехали, что ее молодой человек все на Алису смотрел. С обидой назвала ту "нищенкой" и "стремачницей". Высмеяла ее при всех за столом. Алиса не стерпела, чуть не сцепились. С тех пор себе Алиса поклялась: видеть эту самую Юльку не желает. И знать тоже. Связи не поддерживали. Казалось бы все, финал. Человек один на один со своим горем, влачит существование, которое и жизнью-то нельзя назвать. Так, перекочевывание из дня в день. Тусклое и одинокое. Есть дом, но он холодный. И сердце холодное. Тук-тук. Стучит. Но словно не ее. Да, жила Алиса на то, что заказы выполняла. Она была тем, кого принято было называть компьютерный ас. Работа немного отвлекала. Но потом накрывало прежнее уныние. Почти зима наступила, когда Алиса увидела из окна, как возле ее дома остановилась женщина. Потопталась на месте, принялась звонить. Алиса решила затаиться. Не открывать. Не нужен ей никто. И общение не нужно. А потом пригляделась - и увидела ребенка. В такой же шубке, как у Полины. И шапочке. Сердце забилось. Она знала, что так не бывает, но в сарафане и в носках, не сдержав себя, выбежала на улицу, во двор. Распахнула дверь в надежде. На что? И не сразу узнала Юльку, свою родственницу. Та Юлька была высокой, надменной, с губами как вишни, с огромными карими глазами и гривой темных волос. Сейчас перед Алисой стояла какая-то маленькая, как воробушек, съежившаяся (или ей так показалось?) молодая женщина с короткой стрижкой. Правда, в очень дорогой шубке. И у ребенка она была тоже дорогая, натуральная, не как у Поли, не искусственная. Алиса вглядывалась в лицо девочки, которая с улыбкой смотрела на нее снизу. Сколько ей? Года четыре? Не похожа, конечно. Карие глаза, пушистые ресницы, каштановые волосы выбиваются из-под белой шапочки. Чем-то она напомнила Алисе фарфоровых кукол. А вот улыбка такая же, как и у ее дочки... Была... И ямочки такие же на щечках. Алисе хотелось опуститься вниз и обнять ребенка. Почувствовать, что это такое. Снова. Но она себя сдержала. - Она мне никто. Седьмая вода на киселе. И никогда не буду ее любить. Это чужой ребенок. Не мой. Это не Полина, - стиснул зубы, подумала Алиса. Поздоровалась с Юлькой. - В дом пустишь? - только и спросила сестра. И не дожидаясь разрешения, взяла ребенка за руку и стремительным шагом прошла внутрь. Пока Алиса пыталась заварить чай, Юлька ее разглядывала исподлобья. - Вот чучело! Надо же так себя запустить! - вдруг сказала она. - Ты приехала, чтобы мне это сказать? - Алиса не рассердилась, просто она чувствовала себя опять разбитой и усталой. И тут в комнату вошла Юлькина дочка. В руках она держала игрушку Полины, Чучу. - Тетя! Тетя, можно поиграю? - маленькая ручка дотронулась до руки Алисы. Она вздрогнула, готовясь высказать все. Чтобы не смела брать куклу Полечки! Но вдруг смолчала. Правда, Юлька сразу поняла, чья это кукла. Вырвала из рук своей дочки со словами, что у той в машине своих игрушек полно. Та не заплакала. Кивнула. Села возле Юльки, лоб ей потрогала. - Мамочка! Тебе не больно? Мама, может тебе водички принести? - участливо спросила. И тут Алиса подумала о том, что у малышки очень взрослый взгляд. И сама она такая... Ответственная что ли. Маленькая, но в тоже время взрослая. - Иди, Эмма. В другую комнату. Нам с тетей поговорить надо, - Юлька подтолкнула девочку к двери. Та безропотно вышла. Алиса хотела возразить, но Юлька ее перебила. И обычным будничным голосом сказала, что дочь она родила без мужа. Где биологический отец, не имеет никакого понятия. Ее родителей тоже больше нет. И ее тоже скоро не будет. - Как это... Как это не будет? - прошептала Алиса. - Да вот так. Ты не смотри на меня так. Нет, не в деньгах дело. Они есть. Просто тут деньги не помогут. Ничего мне уже не поможет. Я поэтому и приехала к тебе. Знаю, что ты меня не особо любишь. Да что там, вообще не любишь. Да и я тебе тоже не люблю. Что уж тут. Но мы родня. Какая-никакая, но родня. Я тебя очень прошу, возьми потом моего ребенка себе. Знаю, что у тебя случилось, мы же были там, когда провожали... Полину твою, ты просто ничего не видела. Может, ты откажешься, конечно. Только она не сможет в детском доме. Эмма сильная, хоть ей всего пять лет. Но в тоже время она вся такая мамина, ласковая, прилипчивая. Ей дом нужен. Я тебе денег оставлю. Квартиру на тебя вторую оформлю, первая на Эмме. Согласись, а? Мне спокойней уходить будет. Не могу я чужих попросить. Они же... Кто знает, как к ней относиться станут. Ты не предашь, знаю. Ты же своя, - Юлька сжала руки Алисы. Та мотала головой. Нет, она не готова. Ей никого не надо. И денег не надо. И больше не надо этой боли и переживаний. И она предаст Полину. Она обещала всегда любить только свою маленькую девочку. Алиса уже приготовилась все это сказать вслух. Но тут увидела, что в дверном проеме появилась Эмма. Подошла к Юльке, которая сидела и почти плакала. - Мамочка! Не переживай! Тебе нельзя волноваться. Тетенька не может меня взять, ты же видишь. У нее другая девочка есть. Я видела вещи в дальней комнате. Она ее любит. Мамочка, не плачь. Хочешь, я побуду в том доме, о котором ты говоришь, где много брошенных детей, если тебя опять в больницу покладут. Смогу. Ради тебя, - и Эмма стала как взрослая гладить Юлькины плечи, волосы. Потом повернулась к Алисе со словами: - Простите нас, тетя. Мама вначале не хотела ехать, а потом решила. Мы сейчас уйдем, тетя. Не расстраивайтесь, меня не надо брать. Ну вот, вы тоже плачете. Вы с мамой как два Плакунчика. Мне бабушка сказку такую читала. Что ж вы, как маленькие! Стойкий маленький человечек. Что же она делает-то? Причем тут ребенок? И Алиса, неловко встав, порывисто обняла девочку. - Иди сюда. Прости меня! Прости меня, малышка! Я просто... Устала немного. Вот и... Ты извини. Я рада тебе. Очень, - и прижала ее к себе. То был все тот же запах. Ромашки, карамельки. И в ее руку легла маленькая ладошка. Удивительные, самые лучшие в мире ощущения! И Алиса, которая постоянно не могла согреться и которой было так холодно, вдруг почувствовала тепло. Словно принесла его со своим дыханием эта девочка с красивым именем "Эмма". - Спасибо! - одними губами сказала Юлька, видя, как Алиса держит на руках ее дочь. Они живут пока втроем. Алиса начала улыбаться. Юльке удалось сделать невозможное - заставить ее выбросить черные одежды, осветлить волосы. Теперь местным кумушкам не до сплетен. Вороной Алису никто больше не называет. Она просто красивая женщина, какой была и всегда. Часто гуляют по поселку втроем. Эмма держит обеих за руки. А сама, гуляя одна, сжимает в своих Чучу... Они очень разные, эти Юлька и Алиса.Первая не знает, сколько ей еще отпущено. Вторая пытается привыкнуть к новым людям в ее жизни. И вроде бы любви между ними нет. Но есть связующая ниточка - Эмма. И разные необъяснимые события. Как недавнее, когда Алиса, показав племяннице на красивую немецкую овчарку, которая гуляла с хозяином, вдруг спросила: - А ты хотела бы такую же, Эмма? Девочка кивнула и ответила: - Я бы назвала его Барон! Вот только Алиса никогда не говорила ей, как звали ее любимого питомца... А еще Эмма нарисовала рисунок. Там в небе парит каменный выступ, поросший изумрудным мхом. И сияют ярко звезды. Все тонет в голубовато-золотистой дымке. И у самого края, стоят и с нежностью смотрят на землю, которая там внизу, за облаками, грозный пес и маленькая девочка в белом платье...

Эпиляция - страшная вещь В какой бы финансовой жопе ни находилась женщина, у неё обязана быть заначка для эпиляции всего тела на случай спонтанного секса с Томом Харди © Эпиляция - страшная вещь, скажу я вам. Нет, это не так чтоб уж очень больно, это очень страшно на другом уровне. Когда ты приходишь к мастеру и говоришь: мне б вот ножки бы повыдрать. А тебя спокойно спрашивают: как будем делать? До колена или выше тоже? А ты такая: ой, а надо, да? А тебе: Ну, это по желанию, конечно, но как не надо-то? Вы себя сзади-то вот не видите, а там ооооооооооо И ты такая сразу: Огосподи!!!!! Прям вот ООООООООООО??? Конечно, рвите тогда всё!!!!! А тебе: С руками-то чо делать будем-не будем? И ты уже прям в состоянии, близком к обмороку, спрашиваешь: А там тоже оооооооооо? - Конечно. - Отвечают тебе. - Так-то не видно, а на солнце-то вот руку подставьте. Видите? Тут всё у вас волосатое!!!!!!! И дальше без остановки: - Бикини делаем глубокое? А то вам-то сверху не видно, а кто-то снизу-то каааак посмотрит! А там оооооооооооооооооо! А ещё, я смотрю, у вас усы же есть, да? И ты такая: Огосподи!!! Ещё и усы??? Прям вот УСЫ??????? Не, - говорят тебе, - ну не прям вот УСЫ. Но так, усята. И их бы тоже надо выдрать. В общем, ложитесь, приступим. И вот это всё - очень страшно. Потому что ты пришла к мастеру, ощущая себя немного мохноногой лошадкой, а сейчас лежишь на столе и чувствуешь себя волосатой самкой йети. С усятами и чем-то таким "оооооооооооо!" глубоко внизу и внутри. А потом у тебя вдруг звонит телефон, и твой муж в трубке весело спрашивает: "А ты где?" А ты ему со слезами и отчаянием в голосе кричишь в трубку, в рифму: "В пи.........!!!!!! У меня! Человек! Сейчас! Делает мне! Очень! Больно!!!! Чтобы ты вот заглянул куда не надо, и не сказал потом ООООООООООООО! Пошёл в жопу, сволочь, ненавижу!!!" И кладёшь трубку. И тебе рвут усы. Которых ты сроду у себя и не замечала, а поди ж ты: они есть! Страшное дело, говорю, эта эпиляция. Самооценку убивает напрочь. Говорят, мода идёт по спирали. Когда там вернётся мода семидесятых, никто не в курсе? Очень бы уже надо © Лидия Раевская

Когда-то я смотрела на мальчика, который бился в истерике в магазине, требуя шоколадку, и думала - фи. Вы просто не умеете их воспитывать. В доме, где на полках стоят книги, а в воздухе звучит классическая музыка, ребенок не бьется в истерике. Он отодвигает от себя томик Шопенгауэра и спрашивает "Мамочка, я могу сьесть шоколадку?". Я смотрела на девочку, которая дубасила лопаткой напарницу в песочнице, и думала - фи. Мой ребенок никогда не будет никого бить лопаткой. Никогда и никого. В доме, где на полках музыка, далее по тексту. А потом я родила двоих детей. Одного за другим, не приходя в сознание. С тех пор девочка с лопаткой приходит в мои сны. Она дубасит меня по комполу и голосом Шопенгауэра спрашивает: "Ну что? Получила? Получила? Ты просто не умеешь их правильно воспитывать!". То, что я не умею их правильно воспитывать, было открытием номер раз. То, что все дети - сюрпрааайз! - разные, стало открытием номер два. Вот возьмем девочку Санечку. В комнате бардак. А давай-ка, говорю, прибeремся. Утром уборка, говорю, вечером - мультики. Девочка Санечка честно убирает комнату и смотрит заслуженные мультики. А теперь возьмем мальчика Сережу. Сережа сначала интересуется, сколько мультиков он сможет посмотреть, если уберет комнату. О цене договариваются на берегу, справедливо полагает мальчик Сережа. Потом Сережа торгуется. Он со вкусом скандалит на тему того что 2 мультика - это мало, и ему нужно 3. Потому что 3 мультика, мамочка, это лучше, чем 2 мультика, мамочка, ты какая-то глупая мамочка. После этого Сережа строит замок, рисует динозавра и беседует с игрушечным хомяком. Потом приходит и сообщает что Сейезинька отинь устай, что животик хочет кушать, a глазки хотят мультик, а ручки и ножки совсем, совсем не могут ничего делать. Я не знаю, как заставить Сережу прибирать комнату. Привет тебе, о девочка с лопаткой. Или вот возьмем врача и прививку. Девочка Санечка боится врачей и прививок. Она кричит и вырывается. Она дерется как лев и не идет на уступки. Девочка Санечка - честный боец. В меня - гордо говорит муж. Я не знаю, как убедить Санечку не бояться прививок. Да вижу, вижу тебя, девочка с лопаткой, сгинь уже. Или вот возьмем кактыпровелдень. Девочка Санечка очень любит рассказывать, как она провела день. Как с утра она пришла в школу. Встретила Нину. Потом они пошли на завтрак. На завтрак была невкусная каша, потом была математика, потом они ходили в буфет, и так коротенько минут на 40. Мальчик Сережа информацией нас не балует. Началя папа пьивёй меня в сад, мы кусийи, потом меня побий Максим, потом я побий Максима, потом я спай, потом папа пьисёй. Се! Девочка Санечка любит заныкать свои конфеты в красивую шкатулку, а потом любоваться и пересчитывать. Мальчик Сережа любит сожрать свои конфеты, а потом тырить чужие из красивой шкатулки. Девочка Санечка пошла в школу с 6 лет. Когда мы были на собеседовании, Санечка узрела на столе у секретарши стеклянную фигурку оленя. Стеклянный олень, вашумать! Это ж надо додуматься. Санечка два часа прорыдала горючими слезами о том, что ей без такого оленя теперь жизнь не мила. Прямо там, в школе, и рыдала. Мимо ходили ученики, строго смотрели учителя, а под секретаршиным столом злорадно хихикала девочка с лопаткой. Саня выковыривает из пирога изюм и ест только тесто. Сережа выковыривает из пирога изюм и ест только изюм. Сережа спит днем по два часа. Саня не спит днем с двух лет. Я не знаю, это про дети-разные, или про девочку с лопаткой, сами придумайте. Саня никогда не таскала в рот монетки, бусинки и детальки от конструктора. Никогда никогда никогда. Сережа радует нас до сих пор. Недавно проглотил монетку и начал задыхаться. Если б не моя сестра, которая быстро перевернула его вверх тормашками и вытрясла эту монету, то я даже не хочу думать. Ни Саня, ни Сережа не умеют ходить в музей. Все, что их интересует в музее - это пожрать. Пожрать в музеях обычно не бывает, поэтому музеи их не интересуют. Хеллоу, книги на полках и журчащая в бачке музыка. Еще я всегда мечтала печь вместе с детьми. Знаете, вот эта идиллическая картинка, красивая мама в фартуке, а рядом два причесанных ребенка вырезают формочками из теста рождественское печенье. У меня было три попытки. В первый раз выяснилось, что у меня опасные формочки. Если надавить ими на тесто не с той стороны, то можно здорово порезаться. В тот раз Саня залила кровью всю кухню, у меня тряслись руки, а формочки я выкинула. Вторая попытка произошла уже после того как родился и слегка подрос Сережа. С новыми, безопасными пластиковыми формочками. Выяснилось, что Сережа очень любит тесто. Стоило мне отвернуться, как Сережа жрал тесто. Собственно, на печенье теста не хватило. В третий раз звезды были на нашей стороне. Никто не порезался, и не какал потом сырым тестом два дня подряд. Я просто полдня отмывала кухню, коридор, себя и детей. А потом решила - ну его в пень, это печенье. Но вчера я зачем-то снова сделала тесто! Лежит в холодильнике, угрожает. Я тоже немножко боец. Горжусь! А вот с оленем - проблема. Вы не знаете, где можно купить маленького стеклянного оленя, вашумать? Подозреваю, что девочка с лопаткой знает. Но не говорит! Svetlana Bagiyan

Пророчество старой цыганки. Светлана Гесс.

Нас испортило отсутствие нянек. Ну, если не нянек, то правильных бабок. Не вот этих вот, которые на вавку дуют, а таких, которые могут зычно крикнуть: - Куда,блять, по грядкам?! Знаете, есть такие дамы, при которых лучше молчать. Как правило, у них шквырчит папироска, сердце и что-то безумно вкусное на сковороде. У таких бабушек в заначке обычно грамм двести коньяку и что-нибудь эдакое. Они загасят любой бунт в зародыше взглядом. Такие няни и бабки, совершенно не заморачиваясь на вселенскую толерантность, могут сказать - Ведёте себя, как говно, молодой человек. Пфуй, Альоша! Ведь к чему привело отсутствие таких персонажей в жизни?! Взлелеянный мамой зая, испещрит слезами и каракулями тетрадный листок, и пряча за спину грязную ручонку прочитает с гордостью: - Она лежала в гамаке Над рекою вдалеке Я мечтал бы к ней подъехать На роскошном крузаке! И мама всплеснёт руками. Крикнет: - Гений! Срочно в печать! Ты лучший! Задурит дитятке голову. Почувствует зая себя избранным. Начнёт творить, а в печать не берут. А гений, оказывается, не признанный. И он ищет себя. Ищет, и к тридцати годам находит алкоголизм, инфантилизм и импотенцию. А была бы у него нормальная бабушка. Она бы прочитала это, посмотрела задумчиво в потолок, и несколько отстраненно произнесла бы: - Нет, дитя моё, это не пончик. Это от **** кончик. Переделывай! И всё! Правда она лечит. И общество бы получило достойного члена. Нет, нас погубит отсутствие правильных бабок и нянек. Сергей Сергеевич Серёгин

Секс в браке В женской раздевалке болтали про секс. А как все началось. Самая красивенькая из нас, сверкая голыми сиськами, натягивала чулки и подсчитывала синяки на ляжках. - Раз, два, три - все помню. - А этот? - ткнула в синяк на коленке ее подруга. - Ой, а этот не знаю откуда. - Ну, может, оттуда же? - Нет, в такой позе он ничего со мной не делал. - Ты просто забыла. - Я помню, что он делал и как. - Не замужем? – спросила я. - Ой! Как ты догадалась? - Дедукция. Красивенькая только ресницами хлопнула. Молодая! Не стала я ей объяснять, что так в ее жизни будет не всегда. Отношения не то чтобы остывают, они переходят на другой уровень. И тогда не синячки свои ласково подсчитываешь, а не можешь вспомнить, откуда у тебя на руке ожог в пол-лица: то ли уснула неудачно, то ли горячую сковороду на скаку останавливала. Просто в молодости между вами только секс, остальное еще туманно. А со временем в него превращаются все ваши дела. И совместный поход в Икею – пока сквозь толпу протиснешься, пока найдешь на складе этот Кноксхульт, пока до дома его дотарабанишь – так затрахаешься. Но самый оргазм, конечно, сборка, и наорешься, и наплачешься, и заслуженное удовлетворение испытаешь в конце – ах, как красиво висит! Потом при взгляде на это еще дня три кончать можно. Совместное приготовление пельменей, вообще, ролевые игры. Сначала конкурс – кто лучше слепит, потом – кто быстрее съест, а если дети принимают участие – то еще и драка за последний пельмень. Семейный поход на лыжах – зимний секс. С препятствиями. Ибо даже собраться четырем человекам в одной квартире – непреодолимый квест. Потом кто-то из детей на подъемнике встрянет – и вся очередь такая «ну ****». А мать в этой ситуации ты! Или кто-то в ограждение влетит. Или, вообще, откажется ехать. Столько эмоций разного уровня тяжести, что секс по сравнению с этим – скукота. Ремонт, вообще, затяжная оргия с участием посторонних. А сообщить мужу, сколько потратила на шмотки? Это же как, скажем, сесть на него сверху, когда он за рулем, и на спидометре сто двадцать. Адреналин! Короче, секс в браке это не когда любовно подсчитываешь синяки. А когда ложитесь, и он такой: - Хочешь? - Не знаю. - А давно у нас был? - На прошлой неделе… Или в прошлом месяце... - Надо бы трубы продуть. - Завтра вставать рано. - Ладно. Давай в выходные. А вы говорите, секс. Он вообще сильно переоценен в современном мире. Мария Косовская