В гостях у белки

— Алло, сынок, ты вернулся из командировки? — Ночью вернулся. Что-то случилось? — Не мог бы приехать меня забрать из этого ада?! — Что случилось, мам?! — еще раз спросил перепугавшийся Ромка, натягивая штаны. — Мечта, будь она неладна, Рома, мечта случилась! — Ничего не понимаю, — уже обуваясь, говорил сын. — Да я сама давно ничего не понимаю, — плакала в трубку мама. — Мы как в этот дом проклятый переехали, у меня всю картинку мира словно через нейросеть прогнали. Я схожу с ума. — Я еду, не молчи, рассказывай! Рома прыгнул в машину, включил громкую связь и начал движение. — Да нет таких слов, чтобы рассказать, Рома! Как переехали, вся жизнь перевернулась с ног на голову. — Так вы ж сами хотели! Частный дом, тишина, свобода, огород… — Не произноси это слово вслух, — прошептала испуганно мама. — Какое? Огород? — Да тихо ты! Они всё слышат… — Кто слышит? — Овощи, Рома, культуры эти бескультурные. Я-то думала, переедем, начну там с теплички маленькой да с зеленушки. Помидорка или огурчик кривой с горькой попкой проклюнется — и на том спасибо. Считай, гештальт закрыт. Я была уверена, что ничего расти не будет. Все же жалуются, что проще в магазине купить, чем эти удобрения и прочую зловонную магию использовать, а оно как попрёт… — Что попрёт? — перестраиваясь, как гонщик, Рома спешил на спасение родных. — Да овощи эти безумные: помидоры, огурцы, перцы, капуста — дрянь эта цветная устроила мне революцию. Лезут и лезут, словно мы на территории АЭС живем. — Так это же здорово, — не понимал сути огорчения сын. — Здорово, ага, как же. Я сдуру тоже так решила. Как начала грядки разбивать направо и налево, а земля рожает и рожает, точно наша тетя Люда после того, как за финансиста вышла. Всё ей мало. Палку воткни — и на следующий день там уже огурцы сами подвязываются. Рома, я в жизни банки эти проклятые не закручивала, а теперь с утра до ночи мы с твоим отцом режем, шинкуем, кипятим — морковь, помидоры и баклажаны между собой женим. — Папа тебе помогает? — удивился Рома. —Еще как помогает! Он же экономный, выбрасывать ничего не дает. У нас теперь салат на завтрак, обед и ужин: я тазик нам на двоих ставлю, и пока не съедим, из-за стола не выходим. Особенно лук обнаглел. Я уже три восстания этих Чиполлин в комбайне подавила. Отец весь пожелтел. Соседи косятся, говорят, что алкоголиком стал, а он действительно пьет много — морковный сок литрами цедит. — Ну, мам, я думаю, вы просто перегибаете. Зато тишина, никаких соседей за стеной. — Ага, тишина. Настолько тихо, что мы научились мысли друг друга читать. Ох, Ромочка, ты бы знал, что у твоего отца в голове… — Например? — Там чудеса, там глупость бродит... Взбрело ему тут мёд делать. Ульи заказал, а на пчелах решил сэкономить. Отправился на старую ферму, расставил ловушки. — И как, сработало? — Сработало. Теперь у нас целый рой домашних шершней. Мёд они, конечно, не делают, но отец с ними так хорошо обращался — хвалил, кормил, чуть ли не в брюшки целовал — что они теперь участок контролируют по периметру. Всех паразитов извели, отчего овощи еще сильнее лезут. — Ну и на что ты жалуешься? — недоумевал Рома, заходя в последний вираж. — Красота же, а про парковку вообще молчу. — Вот и правильно, сынок, ничего не говори, — оборвала мама. — Отец с этой парковкой долго мне мозги делал. Сперва щебнем засыпал, потом асфальт положил, навес возвёл, затем обшил его, утеплил, провел свет, воду, а машину все равно перед домом ставит! Говорит: «Не могу себя пересилить, когда вижу пустую обочину. Сразу хочется место занять, пока никто с работы не приехал!» — Это пройдет, не переживай, просто городская привычка. Ну а кроликов завели, как всегда хотели? Мама что-то бубнила, явно стараясь оцензурить свои мысли. — Там история, как с огородом: прут, прут и еще раз прут. А потом размножаются, гады мохнатые. У отца рука не поднимается их убивать, а я всё равно уже, кроме огурцов и кабачков, ничего есть не могу, подсела конкретно. В общем, отец этих кроликов продавать начал, а они как давай ему во сне являться и обвинять: разлучник, мол, Иуда. Так он всех обратно выкупил по двойной цене. Теперь сидит целыми днями тесты делает, родословную составляет, хочет продавать только в составе полной семьи. — А собаку-то, собаку завели? До дома оставался последний километр. — Ой, Рома… Отдельная тема. Собаку выбирали всей семьей: я, отец, шершни, соседи, с которыми мы зачем-то поздоровались в день переезда и теперь общаться приходится. В общем, у каждого было свое видение собаки этой. Кому-то, чтобы негромко лаяла, другому — чтобы лучший друг, третьим — чтобы нос в чужие жала не совала, а мне — лишь бы охраняла как следует. Короче говоря, завели мы видеокамеру 4К. Кормить не надо, дрессировать тоже, отец с ней общается, когда никто не видит, душу изливает, как лучшему другу, а я потом эти видео в интернет посылаю, уже семьсот подписчиков набрала. В общем, так и не смогли мы от цивилизации скрыться, как ни старались… Ну ты скоро там? Я уже собралась, жду. — Я подъехал, выходи! — Давно вышла. Рома, ты где? — Как где? — удивился сын. — Возле дома вашего ненавистного, в видеокамеру машу. — Так я в городе, за кофемашиной заехала. Надоело в турке варить. Забирай меня скорее, я тут больше получаса среди бетона, соседского бубнежа и выхлопов находиться не могу, домой хочу, на свежий воздух, к шершням моим ненаглядным. — Так ты же сказала, что дом проклятый и тебе тут всё не нравится! — Я про твоего отца то же самое сорок лет говорю, но это не мешает нам быть вместе и жить счастливо. Александр Райн

Степан последние три года жил так, будто его самого уже не было. После того как Нинка умерла — а умерла она тихо, во сне, даже не разбудив его, — он словно застрял где-то между явью и сном. Вставал, топил печь, варил кашу... А зачем? Непонятно. Деревня их тоже умирала потихоньку. После пожара в прошлом году, когда полдеревни выгорело, народ разъехался кто куда. Остались только самые упрямые. Или те, кому некуда было ехать. — Эй, хромуля! Опять ты. Степан стоял у калитки и смотрел на собаку. Та появилась недели две назад. Кривоногая такая — задняя лапа под странным углом, видать, давно сломана и криво срослась. Шерсть свалявшаяся, рыжая с проседью. Морда, ну, морда как морда. Только глаза какие-то слишком человеческие. Первый раз он её прогнал. Второй — бросил корку хлеба. А потом заметил странное. Собака брала еду — аккуратно так, зубами, будто боялась уронить, — и уносила. Всегда в одну сторону. К развалинам дома Михалыча, что сгорел в том пожаре. «Чудная какая-то», — думал Степан, наблюдая, как пёс прихрамывает через пустырь. Сегодня утром он специально вынес полмиски вчерашней каши. Поставил у забора и спрятался за сараем. Собака пришла через минуту — будто ждала. Понюхала кашу, потом... Господи, она начала есть прямо из миски, но как-то странно — набирала в пасть и выплёвывала обратно. Размачивала, что ли? А потом сделала то, от чего у Степана мурашки по спине побежали. Взяла миску в зубы — металлическую миску! — и потащила. Голову задрала, чтоб не расплескать, и пошла своей кривой походкой к развалинам. — Да что ж ты там делаешь-то? — вслух спросил Степан. И пошёл следом. Первый раз за три года ему стало по-настоящему любопытно. Не то чтобы интересно — просто захотелось узнать. Собака свернула за обгоревшую стену, исчезла в зарослях крапивы. Степан остановился. Дальше были одни головешки да битый кирпич. Что там делать живому существу? Но любопытство взяло верх. Степан обошёл обгоревшую стену и замер. Собака исчезла. Будто сквозь землю провалилась. — Ну куда ты подевалась, хромуля? Он прошёл дальше, раздвигая палкой заросли крапивы. Ноги в старых кирзачах не боялись жгучих листьев, но руки он берёг — подставлял палку, отводил стебли. Вот и фундамент бывшего дома Михалычей. Печная труба торчит, как памятник. А вокруг — обломки, головешки, куски шифера. Степан уже хотел повернуть обратно, когда услышал. Тихий такой звук — не то скулёж, не то мяуканье? «Да не может быть». Он пошёл на звук, перешагивая через обгоревшие брёвна. За остатками сарая — а сарай-то не весь сгорел, одна стена осталась и часть крыши — увидел вход. Небольшой лаз под завалом досок и кирпичей. И оттуда точно доносилось мяуканье. Степан опустился на корточки. Колени хрустнули — не мальчик уже. Заглянул в темноту лаза. — Матерь божья. Там, в полумраке, на каком-то тряпье лежала кошка. Тощая до невозможности — рёбра торчат, шерсть клоками. А вокруг неё котята. Три? Четыре? В темноте не разглядеть. Мелкие совсем, слепые ещё. И рядом — та самая миска с кашей. А собака лежала, прижавшись к кошке боком. Греет, что ли? Степан сел прямо на землю. Ноги подкосились не от старости — от увиденного. — Ты что ж это. Ты им, значит, — он не мог подобрать слов. Собака подняла голову, посмотрела на него. В глазах — никакого страха. Кошка даже не шевельнулась. Только дышала часто-часто, и котята елозили у её живота, тыкались мордочками. — Так ты им носишь, — Степан прочистил горло. Что-то там застряло, мешало говорить. — Кормишь их, значит. Дома он метался по кухне, как ошпаренный. Молоко! Где-то было молоко, сосед вчера приносил. Вот! Половина банки. Подогреть надо. Нет, не кипятить, чуть тёплое. Хлеб размочить. Мясо, было ли мясо? Кусок варёной курицы в холодильнике. Порвать мелко-мелко. Собрал всё в старую кастрюлю, накрыл крышкой. Подумал и добавил туда же пачку дешёвых сосисок — авось пригодятся. Когда вернулся, собака встретила его у входа в лаз. Хвостом вильнула — первый раз за всё время. — На, — Степан поставил кастрюлю. — Это вам. Но собака не ела. Взяла кусок курицы и понесла в нору. Потом вернулась за хлебом, размоченным в молоке. Потом ещё и ещё. — Да ты сама-то ешь! — не выдержал Степан. — Тебе тоже надо! Собака посмотрела на него и взяла сосиску. Но не проглотила — понесла туда же. Степан сидел на корточках и ждал. Слушал, как там, в темноте, кошка ест. — Не дотянет она, — сказал он собаке, когда та вышла снова. — Сил у неё нет. Молока ей надо нормального, тёплое место. Собака села напротив и смотрела. Просто смотрела, не моргая. — Что на меня уставилась? Я-то что могу? Но даже когда он это говорил, уже знал — может. Солнце уже клонилось к закату, когда Степан вернулся с лопатой, ломом и старым одеялом. — Всё, — сказал он собаке. — Хватит им тут. Щас разберём завал. Работал он медленно, осторожно. Доски в сторону, кирпичи — тоже. Собака сидела рядом, следила за каждым движением. Наконец проход стал достаточно широким. — Ну-ка. Степан расстелил одеяло, полез в нору. Кошка даже не дёрнулась, когда он взял её на руки. Лёгкая, как пушинка. Одни кости. — Тихо, тихо, милая. Сейчас всё будет хорошо. Вынес её, положил на одеяло. Потом — котят. Четыре штуки. Крошечные, слепые, пищат тоненько. Завернул всё семейство в одеяло, поднял. — Пошли, — сказал собаке. — Вы теперь у меня жить будете. И они пошли. Степан впереди, с драгоценной ношей. Собака сзади, прихрамывая на свою кривую лапу. Через пустырь, мимо обгоревших яблонь, к дому, где топилась печь и было тепло. Ночью Степан проснулся от странного звука — будто кто-то скребётся в дверь. Нет, не в дверь. Где-то внутри дома. Он включил свет в кухне. Кошка лежала в коробке у печки, где он её устроил. Но что-то было не так. Она дышала странно — рвано, с хрипом. — Эй, ты чего? Собака уже стояла рядом с коробкой. Скулила тихонько, тыкалась носом в кошку. Степан подошёл ближе, присел на корточки. Кошка была горячая. Очень горячая. — Температура. Чёрт! Он потрогал её нос — сухой, обжигающий. Глаза мутные, полуприкрытые. Котята пищали, тыкались в неё, искали молоко, но она даже не реагировала. - Так, спокойно. Спокойно! Но спокойствия не было. Руки тряслись, когда он наливал воду в блюдце. Попытался напоить кошку — она не глотала. Вода стекала из пасти. «Она же умирает. Прямо сейчас умирает». Степан глянул в окно. Там была чернота. И дождь. Дождь начался — сильный, косой, с ветром. У него же есть машина! Старая «копейка», стоит в сарае третий год без движения. После смерти Нинки он её не заводил ни разу. — Чёрт! Степан схватил фуфайку, сунул ноги в сапоги. Потом вернулся, завернул кошку в полотенце. Котят придётся оставить. — Ты за ними присмотри, — сказал собаке. Но та уже неслась к сараю. Машина, конечно, не заводилась. Аккумулятор сдох. Степан крутил ключ, давил на газ — бесполезно. — Ну давай же! Давай, зараза! Дождь барабанил по крыше сарая. — Толкнуть. Надо с толкача! Он выскочил из машины, упёрся в багажник. Толкнул. «Копейка» нехотя покатилась. Разогнал её по двору, на ходу запрыгнул, включил вторую передачу, отпустил сцепление. Мотор чихнул, дёрнулся и завёлся! — Есть! Собака лаяла, бежала за машиной. Степан притормозил, открыл дверь: — Залезай! И они поехали. В кромешную тьму, под стеной дождя. Фары выхватывали только метров десять размытой грязной дороги. «Копейка» буксовала, виляла, но ехала. — Держись, милая. Держись! Он говорил то ли кошке, то ли себе. На полпути машина встала. Просто заглохла посреди лужи и всё. — Нет! Нет, нет, нет! Степан выскочил под дождь, поднял капот. В темноте ничего не видно. Трамблёр? Свечи залило? Да что угодно могло быть в этой развалюхе! Собака вылезла следом, подошла к нему. Мокрая насквозь, дрожит вся. — Что делать-то? А? И тут он увидел свет. Фары! Кто-то ехал сзади! Степан выбежал на середину дороги, замахал руками: — Стой! Помоги! Машина затормозила. Из «Нивы» вылез мужик в камуфляже. - Ты чего, дед, белены объелся? Под колёса лезешь! — Помоги! У меня кошка умирает! К ветеринару надо! — Кошка? — мужик присмотрелся. — Ты из-за кошки ночью в такую погоду? — Помоги, Христом богом прошу! Что-то в голосе Степана заставило мужика замолчать. — Где она? — В машине! Мужик заглянул в «копейку», посветил фонариком. — Садись ко мне, поехали! — А собака? — И собаку бери! Какая уж теперь разница! Они перегрузились в «Ниву». Степан с кошкой сзади, собака у его ног. — В районную больницу? — Там ветклиника рядом. Может, кто дежурит. Мужик гнал, как сумасшедший. «Нива» прыгала по колдобинам, но держалась дороги уверенно. — Как тебя звать-то, дед? — Степан. — А я Михаил. Слушай, Степан, а чего ты с этой кошке так? - Не знаю, — честно ответил Степан. — Просто... нельзя, чтобы она умерла. Нельзя! Котята у нее. В ветклинике свет не горел. Михаил забарабанил в дверь: — Есть кто живой? Наконец дверь приоткрылась. Заспанный мужик в фуфайке: — Вы чего? Ночь же! — Животное погибает! — Утром приходите. Никого нет. — Да утра она не доживёт! — заорал Степан. — Я те говорю — никого! Доктора по домам! Михаил полез за телефоном: — Где живёт ваш доктор? — А я откуда знаю? — Давай адрес, или я тебя самого лечить буду! Сторож испугался — Михаил был здоровый мужик, и вид у него сейчас был решительный. — Туманова, дом восемь. Это за площадью, третья улица. Они снова неслись по ночному городу. Дождь усилился. Дворники едва справлялись. Дом восемь оказался двухэтажным. Михаил посигналил, потом пошёл звонить. Дверь открыла женщина в халате. — Вы с ума сошли? Четвёртый час ночи! — Вы ветеринар? — Да, но... — У нас кошка умирает. Прямо сейчас. Пожалуйста! Женщина посмотрела на Михаила, потом увидела Степана — мокрого, дрожащего, с завёрнутой в полотенце кошкой. — Несите сюда. Быстро! Она провела их в комнату, включила яркий свет. — На стол кладите. Развернула полотенце, пощупала кошку. — Истощение, обезвоживание, похоже на инфекцию. Когда ела последний раз? — Пыталась вечером. Но не смогла. — Котята есть? — Четверо. Дома остались. — Так. Мастит, возможно. Температура. Если не сбить сейчас... Она уже готовила шприцы, доставала ампулы. Степан держал кошку, пока ветеринар делала уколы. Руки у него тряслись. — Не факт, что поможет, — честно сказала женщина. — Она очень слаба. Но шанс есть. Собака всё это время сидела у ног Степана. Молча. Только смотрела. — А это что за пёс? — Это она её спасла. После пожара. Выкормила как-то. А теперь вот... Женщина присмотрелась к собаке. — Лапа сломана была. Давно. Неправильно срослась. — Я знаю. — Хотите, посмотрю? Может, что-то можно сделать. — Потом. Сначала кошка. Они сидели и ждали. Кошка лежала на столе под капельницей. Дождь за окном превратился в ливень. Кошка открыла глаза, когда за окном уже посветлело. Слабо мяукнула. — Жить будет, — выдохнула ветеринар. — Температура спала. Дышит ровнее. Степан сидел на стуле, не чувствуя тела. Собака спала у его ног, положив морду на его ботинок. — Спасибо вам. Я даже не знаю, как вас зовут. — Ольга Павловна. А вы молодец, дедушка. Не каждый так за животное. — Да какой я молодец, — Степан потёр глаза. — Три года как сам едва не помер. Михаил, который дремал в кресле, встрепенулся: - Поехали, Степан. Котят твоих кормить надо. — А кошку? — Оставьте пока здесь, — сказала Ольга Павловна. — Ещё капельницы нужны. Вечером заберёте. Дома котята пищали так, что слышно было с улицы. Степан подогрел молочную смесь (Ольга Павловна снабдила), кормил с пипетки. Собака помогала — согревала. — Ты знаешь, — сказал Степан собаке, — я тебе имя так и не дал. Как тебя звать-то? Собака подняла морду, вильнула хвостом. — Верка будешь. Верная ты. Согласна? Верка лизнула его руку. К вечеру они втроём — Степан, Михаил и Верка — поехали за кошкой. Та уже сидела, ела из миски. — Антибиотики проколете пять дней, — инструктировала Ольга Павловна. — И кормите понемногу, но часто. Выкарабкается. — Сколько я вам должен? — Ничего не должны. Идите домой. — Но как же... — Дедушка, вы мне веру в людей вернули. Этого достаточно. Дома Степан устроил кошку в коробке. Котята сразу прильнули к ней, засопели, зачмокали. — Всё, — сказал он. — Теперь всё хорошо. Михаил, который помог донести кошку, хмыкнул: — Слушай, Степан, а тебе помощь не нужна? Ну, с хозяйством там. — Да какое хозяйство. — Я вот что думаю. Крыша над сараем у тебя течёт — видел. Давай завтра приеду, починим? Степан посмотрел на него с удивлением: — Зачем тебе это? — Не знаю. Просто правильно как-то. Первый раз за три года Степан улыбнулся. По-настоящему. ©️Ирина Чижова

Про культуру питания. Моя бабуля обладала силой могучей исполинской. Она могла с легкостью просунуть мою руку в рукав, где уже находилась шапка и варежки. Также была способна на ходу затолкать меня в переполненный автобус и следом прыгнуть сама. И если бы я примерзла языком к качеле, уверенна, домой мы бы вернулись с этой качелью. Чтобы меня накормить, бабушка тоже применяла силу. Силу убеждения. Порции были настолько внушительные, что у нас заканчивались родственники за которых нужно съесть ложечку. Собственно поэтому я уверенно росла не только ввысь… Видимо, бабушка растила смену, чтобы однажды уже внучка забрасывала её в автобусы. Как-то на новогоднем утреннике я играла Снегурочку. Не знаю, почему выбор пал на меня. Может из-за моего блистательного актерского мастерства или хорошо поставленного голоса. А может, потому что бабушка была заведующей детского сада… Помню, ба с поднятой бровью наблюдала, как два воспитателя и одна прачка пытались застегнуть на мне костюм, и повторяла: «Да…Широкая кость у Аленки, это в деда…» Руки подмышками не смыкались. Я ходила по актовому залу в картонной короне, как борец. Это был акт бодипозитива и противоречий. Толстенькая девочка тоненько пела про изящество и хрупкость снежка. Такая Снегурочка могла принести смех и радость, даже если вам не особо надо. Был ли комплекс в детстве от лишнего веса? Не припомню такого. Правда я была не сколько толстенькой, сколько крепенькой. Ну а к подростковому возрасту вес выровнялся. ——————— Сейчас я понимаю, что бабушка пережила вторую мировую, голод и дефицит в перестройку. В их семье было пятеро детей, бабушка самая старшая. Поэтому накормить меня было для нее про жизнь, про любовь, и, как ни странно, про здоровье. Не знаю, что бы в этом случае сказали психологи. Но есть предположение, что именно поэтому бабушка и наготавливала на праздники… Много еды — хорошо. Мало еды — тревожно. Ну а последующее поколение успешно переняло это убеждение. Правда теперь у меня есть правило. Я не заставляю Влада доедать. ©️Vselennaya

Вячеслав Денисов.

Людочка не испытывала к новорожденному малышу никаких материнских чувств. Говорили, что чувства должны проснуться после того, как младенец впервые приложится к материнской груди. Но и этого не произошло: малыш так больно кусал дёсенками сосок, что у Людки выступали на глазах слёзы. Тем более, что этот не вовремя появившийся младенец просто мешал молодой женщине. Он не пускал её на фронт, туда, где, быть может, сейчас умирал её любимый. Или, что было ещё хуже, возможно, наслаждался ласками с какой-нибудь медсестричкой. Людка даже вздрагивала от такой мысли. Но Вовка этого, конечно же, не понимал, противно вопил во всю глотку, когда хотел есть или был мокрым. И тогда, с трудом преодолевая отвращение, молодая мама разворачивала сына, протирала его мокрой салфеткой и меняла пелёнки. Она не понимала, за что её так наказал Бог, послав ребёнка тогда, когда началась война, когда все её сверстники рвались защищать Родину, погибали, делая небольшой, но весомый вклад в победу. А тут ещё вдруг неожиданно у молодой мамы пересохло молоко. Нет, конечно, пересохло оно очень даже понятно от чего - от переживаний, от недоедания и недосыпа. Того пайка, который она получала ежедневно, едва хватало только позавтракать. А потом тянулся долгий день, ещё один день борьбы с сильнейшим голодом и слабостью, от которой подкашивались ноги. Конечно, теперь так жили все. Женщина разумом понимала всю безысходность положения. Но Людмиле от этого совсем не становилось легче. Скорее, наоборот. Ведь теперь ей ещё нужно было думать, чем накормить это орущее существо. Очень удачно как раз тогда пришло ей письмо из родной деревни от сестры Валентины. Валька была старой девой, замкнутой и некрасивой. Зато сверх меры доброй и жалостливой. "Людочка! Сестричка моя! Как тебе, наверное, тяжело одной в городе, да ещё с малышом на руках. А у нас благодать: вот-вот начнём копать картошечку, яблоки в саду - что бабушкины клубки. А в лесу грибов - море! Приезжайте вместе с сынишкой, хоть покушаете в волю. Наголодались, поди, в городе-то? Да и с малышом я тебе помогу: я же, почитай, тебя одна и растила, после смерти мамы..." И Людмила, недолго думая, собралась за полчаса, завернула Вовку в тоненькое одеялко и выскочила из квартиры. Раньше в их деревню можно было добраться легко: мимо селения проходила железная дорога. Попросись у любой проводницы, отдай червонец, и - вот моя деревня, вот мой дом родной! Дёргай стоп-кран и быстрым лётом выскакивай из поезда. Теперь же влезть в вагон проезжающего мимо состава было так же трудно, как перейти границу. Однако, немцы же сумели, гады, как-то же перешли... Значит, и она сможет. Володька , сначала довольно спокойно терпевший эту вынужденную прогулку, очень вовремя стал капризничать и вопить таким дурным голосом, что солдатики, битком набитые в теплушку, сжалились, вскинули в вагон мамашу с орущим чадом и сразу же как-то вновь растеклись, поглотив "зайцев". Пока всё складывалось благоприятно. Людке быстро нашли местечко, усадили на кучу чьих-то вещмешков. Но Володьке всё это было безразлично: он , как всегда, не вовремя потребовал еды. Хотя, почему не вовремя-то? После последней кормёжки прошло уже, почитай, 4 часа. Самое время ещё разок пообедать. И тут Людка вдруг с ужасом осознала, что кормить-то мальца ей и нечем! -Ты дитё-то почто мучаешь? Стесняешься, что ли? Так мы чичас отвернёмся,- склонился к ней пожилой мужик, скорей всего, доброволец. -Я, дядечка, вовсе не стесняюсь. Просто... незачем отворачиваться!- и, неожиданно для самой себя, Людка вдруг разревелась. О чём она плакала? О мучительной любви к Борису, ушедшему на фронт и оставившему её одну? О своей усталой душе, которой так нужна была сейчас хоть капелька доброты и ласки? О страхе за этого маленького, хоть и ненужного, но ведь живого существа? Она ревела, а мужик гладил её по головке, словно свою родную дочь. - Ну-ну, поплачь, оно авось и поможет... Слёзы - они душу омывают да страдания облегчают... - а другой рукой мужик осторожно шарил в своей котомке. Потом радостно улыбнулся и достал какую-то плюшку, заботливой женской рукой уложенную в дорогу.- А таперича и пообедаем! Булочка была свежей, поджаристой. От неё так изумительно пахло домашним хлебом! Голова тихонько поплыла от голода... Желудок сжало резкой болью, аж до тошноты. "Почему это от голода вдруг появилась тошнота?"- подумала Людка, но , уже почти теряя сознание, прошептала: -Нет, дядечка, что вы! Я не хочу!- и с усилием отвела от своего лица руку с плюшкой. -А я тебе и не даю. Я вот его угощаю,- добродушно усмехнулся мужчина. Людмила распахнула глубоко запавшие удивительные небесно-голубые глаза, и они заняли половину её лица. -Так он же ещё совсем маленький... Ему молока нужно. Как он будет хлеб-то есть?- с трудом шевеля губами, пробормотала она. -Эх, молодо-зелено! Как-как! А так: сама булку жуй, жуй хорошенько да слюной смачивай, а потом ему в роток-то с губ своих и впрыскивай... ПонЯла теперь, мамаша-а-а,- покачивая укоризненно головой, разъяснил ей солдат предназначение угощения. Людка осторожно взяла булку, откусила кусочек и стала тщательно жевать эту невыразимую вкуснотищу. Казалось, булка просто сама таяла, не оставляя после разжёвывания никаких следов. Но Людка всё-таки наклонялась к Вовке и "впрыскивала" в его "роток" то малое, что непостижимым образом ей удавалось сохранить у себя во рту. Вовка смешно чмокал, получая непривычную еду таким странным, до сей поры неизведанным способом. И, наконец, насытившись, утомлённо закрыл глазки. Мать неуверенно протянула солдату оставшиеся полбулки. -От еть глупышА! Кто ж теперя опосля тебя есть-то её будет? Сама закусила - сама и доёдывай!- усмехнулся мужик. И, довольный своей шуткой, отвернулся к соседу, продолжая прерванный разговор. И Людка, смущённо пробормотав "спасибо", уничтожила в мгновение ока остатки Вовкиного обеда. А через полчаса стали проезжать мимо Людкиной деревни. Она засуетилась, собираясь высаживаться. Только сама ещё толком-то и не знала, как всё это будет выглядеть. И тут ей опять помог всё тот же, добровольно взявший над ней шефство, мужик. -Давай-ка дитё к спине платком привяжем, вдруг ненароком сорвёшься. Падай только вперёд, ежели что. А мы чичас высунемся да машинисту посигналим, чтоб притормозил около твоей деревеньки-то,- помогал он матери приспосабливать младенца. И правда, солдаты помахали машинисту, высунувшись из теплушки, и состав слегка притормозил. Людку двое солдат на руках спустили чуть ли не до самой земли, потом разом отпустили. Освободившись от поддержки, она неловко проковыляла - проскакала метров двадцать и влепилась в объятия Валюхи. - Родненькая моя! А я так вас и жду! Каждый день на дорогу хожу встречать, думаю, приедут, обязательно приедут! Как ты исхудала-то, прозрачная вся! А Володька где? Ты...неужто оставила его в вагоне? - трещала Валентина без умолку. - Здесь он. Вот тут, к спине привязан,- устало пробормотала Людмила, тяжело садясь прямо на землю. ...Валентина, даром что старая дева, сразу взяла на себя все заботы о малыше. Она так ласково ворковала над ним, так нежно обмывала и заворачивала в тёпленькое, предварительно нагретое у печи, словно это был её собственный ребёнок. И от этого Людкин тайный план приобретал очертания всё чётче и чётче. А через неделю утром Валентина обнаружила отсутствие сестрицы. На неприбранной постели лежал клочок старой газеты, на котором огрызком карандаша было нацарапано: "Уехала на фронт. Люда." - Вот ведь, сучка мокрохвостая! Даже дитё её не держит,- укорила она сестру. А сама облегчённо вздохнула... И перекрестилась на маленький мамин образок, занавешенный шторкой. ...Людмила добралась до призывного пункта только на следующий день, питаясь в дороге варёной картошкой. Военному, который записывал добровольцев на фронт, она ничего не сказала про малыша, потому что ещё и не успела занести его в паспорт. Тот, правда, немного покочевряжился, удивляясь худобе и бледности женщины. Но врач, осматривающий призывников, вынес вердикт: "Здорова". А потом, немного подумав, добавил: "А на фронте хотя бы кашей отъестся..." Потом ей ещё пришлось узнавать, где сейчас находится её муж, проситься в его часть, уговаривать, угрожать, плакать, унижаться... Но она прошла все эти адовы круги и добралась, наконец, до своего родного и ненаглядного. Как же были они счастливы! А уж как им завидовали однополчане... Только судьба не даёт подряд два счастливых билета. Убили Людку в первом же бою. Снаряд прямым попаданием разнёс их передвижной госпиталь на мелкие кусочки. Только воронка осталась на этом месте. ...Остервенело воевал Борис. Мстил за жену. Сына защищал. Дошёл до самого Берлина. Был два раза ранен, имел медаль "За отвагу". Только в сентябре 45-го добрался он до Людкиной деревни, в которой до сей поры не доводилось ему ещё быть. С будущей женой они встретились в городе, где она училась в ФЗУ. Любовь как-то быстро закрутила их обоих, и они поженились без всякой свадьбы, известив о своём решении сестру Валентину письмом. Попозже хотели понаведаться на Людкину родину всем семейством. Но война перепутала все планы, продиктовав людям свои законы. И сейчас Борис шёл по незнакомой местности, чувствуя какую-то необъяснимую благодать. Такая стояла вокруг упоительная тишина, такой покой был разлит во всём, что казалось, ляг прямо посреди дороги - и ни одна мошка, ни один листочек не нарушит твой сон. Странно это было после четырёх страшных лет грохота, ужасов, криков и стонов умирающих... Эти звуки не отпускали Бориса ни на минуту, так и звучали постоянно в его мозгу. А тут вдруг разом отпустили. И благоговейная тишина обволокла его существо мягким и ласковым облаком... Он шёл, отвлечённо разглядывая деревню, потихоньку начиная осознавать, что война закончилась, и наслаждаясь новыми чувствами. И тут в одном из дворов он увидел своего сына. Да-да, это был именно он, его сынок! Да и разве могли быть ещё у кого-нибудь такие небесно-голубые Людкины глаза, такие милые непослушные пшеничные вихры? Борис остановился и спрятался за толстым стволом вяза, росшего неподалёку от дома. Он наблюдал за сыном, а щёки его щекотала... наверное, мошка. Ведь солдат, видевший столько смертей, плакать не умел. Значит, это была мошка. Вовка ловил дымчатую пушистую кошку. Та поджидала его, подпуская поближе, потом срывалась и пряталась под крыльцо. Вовка наклонялся, заглядывая в щель, а кошка неожиданно выпрыгивала в другом месте. И малец заливисто хохотал, задрав личико к чистому светлому небу! Только за один этот беззаботный детский смех не жаль было этих страшных четырёх лет жизни. Вот пацан побежал, неловко споткнулся о длинный стебель травы и упал. - Мама! Мамочка!!!- резанул слух детский горький плач. Тут же из покосившейся хибарки выскочила крупная деревенская баба, совсем непохожая на маленькую, стройную, юркую Людмилку, подлетела к малышу, подняла его и, что-то нашептывая и прицеловывая ранку на коленке, быстро его успокоила. Борис, наконец, решился и вышел из-за своего укрытия, подошёл, широко улыбаясь, к Валентине. - Здравствуйте, Валентина! Это я, Борис... И поразился, как побледнело лицо женщины, как задрожали её руки. Как безжизненно поникли плечи... - Вернулся... сынок, твой папка...вернулся...- а слёзы выскакивали из бабьих глаз и медленно ползли по восковым щекам щекам. - Папка? - мальчишка осторожно выглянул из-за Валиной юбки, внимательно вглядываясь в лицо незнакомца. Потом просиял и громко, так, чтобы слышали все вокруг, заорал. - Ура! Мой папка вернулся! Ура!!! - и бросился к отцу на шею. Борис держал в руках своё чудо, своего СЫНА. Того, за жизнь которого отдали свои жизни его жена и многие из его друзей. Он прижимал эту драгоценность к себе и жадно вдыхал детский запах, доселе незнакомый, но уже такой родной и близкий. Радость переполнила всё его существо, вырвавшись всё-таки наружу не мелкой мошкой, а чем-то горячим и солоноватым. А неподалёку стояла добрая деревенская баба и тоже плакала. Только из её глаз лились непрерывным потоком слёзы великого горя... Свисая с подбородка, они горошинами падали на грудь, оставляя на платье мокрые пятна. Потом все вместе вошли в чистую избу. Борис стал выкладывать на стол гостинца и подарки. Валентине он привёз из Германии красивый фарфоровый сервиз на 6 персон. Людка бы от такого просто сошла с ума! А эта женщина, не поднимая глаз, сунула его под кровать, даже не взглянув. Молча накрыла на стол, молча нарезала привезённый Борисом хлеб, молча поставила в центр бутылку мутного свекольного самогона, заткнутого скрученным куском газеты. И села, сложив на коленях руки. Борис вытащил из бутылки бумажную затычку, разлил по рюмкам мутноватую пахучую жидкость. Потом он поднялся из-за стола, чтобы произнести тост. - Спасибо вам, Валентина, за сына... Даже не могу найти слов, чтобы выразиться... Я... - тост не получился. Солдат вдруг заморгал и торопливо опрокинул в рот содержимое рюмки. - Вы закусывайте, Борис. Вот картошечка, своя, а вот огурчики... Помидоры в этом году не уродились... Зато тыквы , будто кабанчики, вымахали...- лепетала Валя, просто для того, чтобы не молчать. Чтобы опять не расплакаться. Она говорила и говорила, рассказывая о том, как по весне, когда картошка уже закончилась, тушила лебеду, добавляя в невысокую кастрюльку ложечку молочка и укропчика. Как варила краснопятник, конский щавель и крапиву - это был зелёный суп, он особенно хорош с сушёными грибами. А иногда Вовке даже перепадали "конфеты"- высушенные в печи кусочки тыквы, моркови и свёклы. Объеденье! Это вам не какой-то шоколад, а самые что ни на есть полезные витамины. Сок берёзовый и кленовый тоже вот собирали по весне. Кленовый намного слаще берёзового, его Вовка любит больше всего. Жаль, что на зиму сок Валентина консервировать не умеет... И Борис слушал ровный монотонный рассказ о том, как эта женщина, сидящая сейчас перед ним, боролась с трудностями, как отказывала себе во всём, не досыпала и недоедала, чтобы только взрастить ЕГО сына. И постепенно ему стало казаться, что всё, что пришлось пережить ему, сильному мужику, на передовой - ничто по сравнению с тем подвигом, который незаметно, изо дня в день, совершала Валентина. Простая баба, с таким же небесно-голубым взглядом, какой был у его сына, со скромно сложенными на коленях руками и горько опущенными плечами... А Вовка, гордо демонстрирующий в это время друзьям отцовы подарки - губную гармошку, настоящий солдатский ремень и фуражку с кокардой - вдруг в этот миг влетел в дом и заорал: - Мама! Папа! А чего бабка Семёниха дразнится и обзывает меня сиротой? Какой же я сирота, когда у меня теперь и мамка, и папка есть? Правда? На мгновение в избе воцарилась напряжённая тишина. Затем Борис поднял глаза и посмотрел на Валентину. Кончиком ложки она обводила контуры цветочков на старой, мытой-перемытой клеёнке... На тарелке так и лежала единственная картофелина, к которой женщина даже не прикоснулась. И Борису вдруг стало так легко-легко, так спокойно и так радостно, что он от всей души улыбнулся Валюхе. И, встряхнул кудрями, громко ответил мальчонке: - А и правда, сынок, ну какой же ты сирота?! Теперь у тебя есть и папка, и мамка! Иди на улицу и скажи об этом всем-всем! Пусть завтра идут к нам. Свадьбу будем играть!!! Вы согласны, Валентина?- опомнился он, обратившись к невесте. ...Свадьбу играли "всем миром", то есть в складчину. Борис так и остался жить в деревне. Его назначили председателем колхоза. Валентина родила ему ещё двоих сыновей.. Людмила Уланова

Почитывая вполглаза различной степени сомнительности паблики-каналы, я не без удовольствия отмечаю, что учёные, как наши, отечественные, так и вообще — в целом, в мировом, так сказать масштабе, не сидят на месте и вообще хлеб свой зря — не едят! Они, понимаешь, постоянно что-то там выясняют! Другое дело, что практически всё, что удаётся выяснить учёным — неизбежно вызывает ****, диабет мозговой слизи, выпадение зубов и прямой кишки одновременно и непроизвольное мочеиспускание в людных местах. Будете есть много бананов — отхватите рак печени, выяснили учёные! Не будете есть бананы, выясняют они же через неделю, получите и распишитесь, голубчик! У вас рак мизинца ноги! Вот он, тут как тут! От хронической банановой недостаточности! А вы как хотели! Надо себя заставлять было! Много воды пить чревато раком (странно, что не рыбом, ха-ха, шутеечка). Мало воды — однозначно рак слизистой и катаракта (созвучно даже в некотором роде)! Если много спать — однозначно диабет. Если недосыпать регулярно — рак мочевого пузыря и саркома носа. Спать средне тоже не особо приветствуется, особенно лёжа. Учёные выяснили, что если спать, то вероятность возникновения рака возрастает на 89%, а если не спать — то на 91. Выбирайте, но выбирайте с умом, ибо импульсивные, необдуманные поступки провоцируют онкологию пальцев на руках! Учёные врать не станут! Колбасу есть нельзя! Рак на раке и раком погоняет! Сало-масло западло... Хотя нет, это уже немного из другой оперы. Канцерогены! В кофе, в чае, но не в зелёном, там напротив — их нет и никогда не будет, в молоке неправильные гормоны, вызывают рак и геморрой, пиво убивает, красное вино помогает от сердца, но вызывает рак простаты, женщинам можно, но с осторожностью, а вот мужчинам рекомендуют квас и чайный гриб, хотя от последнего возможна холера, но в лёгкой, нелетальной форме. Сахар отрава, хлеб говно, мясо красное - рак, мясо белое - рак, в рыбе ртуть, в орехах червие, в моркови — бета каротин, полезен от всего на свете, но если понемногу и с молоком, от которого, как написано выше — рак. Отмахнёшься от учёных, в ужасе выбросив всё, что было в холодильнике — а тут уже новостных дел мастера напирают. С первого июля страшно подорожает маргарин, спички и соль, пишут. Небывалый рост цен, неистовый! Забудете каково это на вкус! Будут штрафовать на миллион денег за выход на балкон до обеда без зонта, а за неправильную расцветку газовой плиты прилюдно станут пороть линьками до первой крови. Запретят собак мелких пород, и поголовно всех переведут на сою (ну это классика, знать надо). В космосе радиоактивная звезда поменяла орбиту и вот-вот столкнётся с нашим солнцем! Погорят к чертям все транзисторы, вернёмся в средневековье! Такси станет только для богатых, а бедные будут гроздьями цепляться к богатеям за бамперы задние и с унылым пением о нелёгкой доле скользить на картонках и кусках старого линолеума, да и то не все, а только те, кто от отсутствия маргарина и манной крупы (которая тоже страшно подорожает) не заболеют диабетом и подагрой. Куры перестанут нестись в августе, с сентября по ноябрь дети будут рождаться сразу с кредитной задолженностью, а не уступающих дорогу самокатчикам будут премировать новыми валенками на резиновом ходу (тут лайк). Каменные дома вызывают депрессию, деревянные подвержены возрастным изменениям, в железных — велика опасность впасть в отчаянье! Отменят льготы водолазам и ткачихам, запретят говорить синий, но обяжут говорить лазоревый, вернут 2007, но только тем, кто наизусть расскажет все посты Упячки за три года как минимум. Аквариумы только с коллективного разрешения соседей, в багажниках отечественных автомобилей будет пахнуть ландышем, каждый должен будет уплатить налог на онанизм! Страшно, очень страшно жить. Пойду поем бананов, выпью немного воды и посплю сидя. Немного успокоюсь. Хотя успокаиваться, скорее всего, вредно. Надо почитать. Яков Коган

— Это не «мои тортики», это мои бессонные ночи и больная спина! А ты решил, что можешь просто взять эти деньги и спустить на свои игрушки?

Сухарь.

На новогодний корпоратив у Насти Никулиной были грандиозные планы... Во-первых, платье, новое, красивое, с рукавами-фонариками, и сидело, как на куколке. Его нужно обязательно всем продемонстрировать. Во-вторых, туфли, не какая-то там подделка, а настоящие, дорогущие, на них она три месяца копила. Правда, Настя не очень разбиралась в брендах, но продавец заверила ее, что это последний писк моды. На таких каблуках пищать у Насти получалось отлично, а вот ходить – не очень. Но чего не сделаешь ради любви, а любовь у нее была та самая, и звали ее Игорь Владимирович... Очень Анастасии нравился руководитель отдела продаж. Немного выше нее самой, подтянутый, улыбчивый, с такими милыми ямочками на щеках. Можно даже сказать, что Настя влюбилась, но так, знаете, издалека. Но она точно знала, что на корпоративе в этих туфлях и в платье он ее обязательно заметит, и они будут сидеть за одним столиком, и много разговаривать, и точно друг друга полюбят. И Игорь Владимирович непременно окажется рыцарем на белом коне: добрым, веселым, умным, внимательным и самым-самым... И накануне корпоратива случилось чудо! Игорь Владимирович сам подошел к Настиному столу, протянул папку и улыбнулся ей той самой улыбкой, от которой у девушки перехватило дыхание. И это была точно не тахикардия, а значит, любовь. — Анастасия, посмотрите, пожалуйста, отчеты. Нужно привести их к одному образцу и проверить даты и подписи. Успеете до завтра? — К-конечно, Игорь Владимирович. Я все сделаю! После ухода самого лучшего мужчины на земле розовый туман начал понемногу рассеиваться, и Настя схватилась за голову. Потому что это были не отчеты, это были сочинения в вольном стиле на тему «Как я провел этот год». И привести их к единому образцу займет весь день, а у нее и своя работа есть. А этим вообще должна заниматься Лидочка... Девушка взяла трубку и набрала номер Веры, которая занималась кадрами и попутно собирала компромат на всех и вся. — Вера, подскажи номер Лиды из отдела продаж. — Ой, а Лида убежала где-то час назад, ее нет на месте. — Как убежала? — Отпросилась у начальства. Ей подарили сертификат в СПА-салон, убегала довольная. Наверное, к корпоративу готовится... — Ясссно, — прошипела Настя и бросила трубку. Вот так, кому-то СПА и массаж, а кому-то отчеты. От несправедливости хотелось разрыдаться, но Настя быстро взяла себя в руки. Есть ведь и плюсы. Во-первых, она поможет Игорю Владимировичу. Во-вторых, будет повод заговорить с ним на корпоративе. В-третьих, он поймет, какая она ответственная и замечательная и пригласит работать в своем отделе. И на этой позитивной ноте она приступила к работе... К концу дня, уже даже не рабочего, а просто – дня, от позитива остались только крошки и кружка с остывшим кофе. Погода была мерзкая, вместо снега – дождь, вместо снеговиков – лужи, а вместо новогоднего настроения – хлюпающие звуки в сапогах. Пустая остановка выглядела совсем грустно, но где-то еще теплилась надежда, что хуже быть не может, и последний автобус не передумает за ней приезжать. В общем, надежда, конечно, оправдалась, и до дома Настя добиралась на автобусе. Но легче от этого не стало – в салоне было холодно, из окон порядочно дуло, а музыка у водителя вообще походила на похоронный марш. И девушку начало знобить. — Хоть бы не заболеть, — с этой мыслью Настя залезла под одеяло и провалилась в сон... А утром проснулась с заложенным носом, температурой и жуткой головной болью. — Ты с ума сошла? Какая работа? Какой корпоратив? — разорялась подруга по телефону, — Тебе лежать нужно! — Я сейчас выпью пару таблеток и мне станет легче, — упрямо гундосила Настя, — Ну не могу, я так ждала этого дня. — Ой, дуреха, — вздыхали в трубке, — Береги себя. Я через неделю вернусь, чтоб была здорова! Лучшая подруга Лена уехала знакомиться с родителями будущего мужа и Новый год планировала встречать в кругу новой семьи. А Настя все-таки отправилась на работу, шмыгая носом и сетуя на всеобщую несправедливость... В офисе царила предпраздничная суета, почти никто не занимался делом, все бегали из кабинета в кабинет, вручали сувениры, пили чай, а кто-то даже умудрился открыть шампанское. Не успела Настя сесть за свой стол, как дверь открылась, и в кабинет вплыл улыбающийся Игорь Владимирович. Но при взгляде на нее улыбка немного увяла. — Анастасия, с вами все в порядке? — обеспокоенно спросил он. — Все в порядке, Игорь Владимирович, — гнусаво ответила Настя, — Вот, возьмите отчеты, — она протянула ему папку и... Апхи! И лучший мужчина на земле одним прыжком отскочил от нее на два метра к самой двери. — Вы заболели! — возмущенно воскликнул начальник. — Просто немного простыла, — начала оправдываться девушка, — к корпоративу буду, как огурчик... Но «будущий муж» почему-то не поверил: — Какой корпоратив?! Вы с ума сошли? Вам дома надо сидеть, а не бациллы разносить. Хотите, чтобы весь офис с простудой слег? — Но я… Апхи! — Где Константин Иванович? Я сейчас же скажу ему, чтоб отправил вас домой. И любовь всей ее жизни сбежала от бацилл жаловаться начальству. Даже папку с отчетами не взял. Начальство ее, конечно, поругало, но по-доброму. Константин Иванович вообще Насте отца напоминал: пышные усы, суровый взгляд, зато домой на такси отправил, и не пришлось страдать в автобусе. Дома Насте стало еще хуже. Температура снова поднялась, на корпоратив не попала, еще и Игорь Владимирович оказался не рыцарем, а ябедой. Горе Настя запила горячим чаем и таблеткой жаропонижающего, а перед сном даже хотела поплакать, но не успела — уснула... Сил не было совсем, голова была словно чугунная, пару раз у Насти получилось встать, чтобы сделать себе чай и выпить очередную таблетку, но легче не становилось. Наверное, стоило вызвать скорую, но Настя тянула и снова засыпала... В очередной раз Настя открыла глаза и пыталась найти в себе силы дойти до кухни, но услышала странный звук и с трудом приподнялась на локтях. Хотела вскрикнуть, но из горла вырвался только хрип. — Ты кто? — шепотом спросила девушка. Напротив дивана, на котором она спала, под метровой искусственной елочкой сидела собака. Рыженькая, пушистая, с карими, будто подведенными, глазками. И виляла хвостом. А рядом с диваном, на столике стоял термос, кружка и таблетки. Тут же лежал листик, на котором аккуратным почерком было расписано, что и как принимать. — Гав! Настя посмотрела на гостью. — Это ты мне чай приготовила? — спросила и сама хихикнула, — Спасибо. Она честно выпила лекарства, чай и снова провалилась в сон. Сквозь дрему ей мерещилось, что кто-то трогает ее лоб, а потом неприятно кольнуло в плечо... В следующее пробуждение Настя поняла, что ей правда становится легче. На журнальном столике снова был полный термос с горячим чаем, к таблеткам добавились носовые платки и спреи для горла и носа. А под елкой сидела собака... — Привет. — Гав. — То есть ты мне не приснилась? — удивленно спросила Настя. — Гав. — Интересно... — Настя все-таки смогла подняться с кровати, с любопытством осмотрела квартиру, но ничего в ее доме не изменилось. На телефоне оказалось куча пропущенных звонков и сообщений с поздравлениями. — Нда, я проспала Новый Год, — грустно вздохнула она. Собака, все это время ходившая за ней хвостиком, снова гавкнула и нетерпеливо потянула ее за штанину к дивану. — Ложусь я, ложусь, — девушка со смехом села на диван и позвала собаку. — Ну что, давай знакомиться. Собачка словно только этого и ждала и с радостью запрыгнула на постель. Настя с удовольствием почесала пушистика за ушами, потом пузико, спинку и заметила аккуратный розовый ошейник. — Так ты девочка. Та согласно гавкнула. Но на ошейнике не было ни клички, ни номера телефона, только маленькая серебряная подвеска в виде уточки. — Ты Уточка? — удивленно спросила Настя у гостьи. А та в ответ еще активнее завиляла хвостом. Так они и уснули вместе... Следующее пробуждение вышло еще лучше – в обнимку с пушистой Уточкой, да и голова почти не болела. Осталась только слабость, и голос до конца не вернулся. А еще, в Настиной маленькой однушке пахло… едой. Едой? Настя подскочила, немного постояла, чтоб прошло головокружение, и отправилась на кухню. На выключенной плите стояла ее старенькая кастрюлька, полная куриного бульона. А на столе лежал пакет с ароматными булочками, и запах корицы кружил голову не хуже карусели. — Чудеса какие-то, — пробормотала девушка и под урчание живота села обедать. Утка сидела рядом, и ей Настя тоже налила бульона. — Давай рассуждать логически, Лена приедет только через неделю. Верно? — Гав. — Если бы приехали родители, они бы позвонили, да и вообще были бы здесь. Верно? — Гав. — Ну не ты же приготовила бульон и в магазин ходила? — Гав. — Ясно. Размышления прервал звонок, Настя посмотрела на телефон и замерла. На экране крупными буквами было написано «Игорь Владимирович». Внутри затеплилась надежда — вдруг это он? Вот эти все лекарства, еда и собака, вдруг он и правда ее рыцарь? А бациллы... У всех свои тараканы, кто-то боится пчел, кто-то – высоты, а вот ее будущий муж – микробов. В голове тут же возникла картинка, как Игорь Владимирович в противогазе и костюме химзащиты заходит к ней в квартиру и становится на одно колено. Настя усмехнулась и подняла трубку. — Слушаю, — хрипло сказала она. — Анастасия, здравствуйте! Как ваше самочувствие? — ну точно рыцарь! — Спасибо, — прошептала в трубку, — Мне уже гораздо легче. — Это замечательно! — искренне обрадовался собеседник, — Анастасия, раз уж вы дома на праздниках, вы не могли бы мне помочь? — Конечно, Игорь Владимирович! — Я тут ведомости о продажах закрыть не успел, вы поможете? — Ведомости? — переспросила Настя. А как же кольцо, колено и противогаз? Но все же уточнила: — А разве это не Лида должна сделать? — Эм.., Анастасия, Лидия летит со мной в командировку, она тоже не успевает. — Вот как? Лиде СПА, командировка, а мне за нее работу выполнять?! — Ну вы же все равно дома... — Я занята! — рявкнула Настя, правда шепотом, голос еще не вернулся, поэтому получилось не так уж грозно. И обиженно положила трубку. Грустно отложив телефон, она погладила Утку и улыбнулась: — Ну и ладно, без мужа обойдусь. Сейчас запишусь на дополнительные курсы, отучусь, получу повышение и заживем. А в отпуск возьму тебя с родителями знакомиться, — хихикнула девушка и отправилась обратно в кровать. Но стоило Насте с собакой удобно устроиться на диване, как открылась балконная дверь, и в проеме появился... пожарный. Огромный такой, в форме, он закрыл собой весь проем, снял каску и крикнул: — Утка, а ну брысь с кровати! Утка послушно слезла, с укором глядя на хозяина, а Настя смотрела на гостя круглыми от удивления глазами, и нежданный посетитель смутился: — Я смотрю, вам уже лучше. — Да, спасибо, — пробормотала она, — А вы…? — Ярослав, я ваш сосед слева. — Ааааа. Ну конечно. В огромной малосемейке все однушки соединялись между собой балконами. Можно даже сказать, что у них был общий балкон на всех, и, если открыть люки, можно даже по металлической лестнице сходить к соседям сверху и снизу. Каждый отделял свою часть балкона, как мог: кто-то – кирпичами, кто-то – металлопрофилем, а у Насти просто стояли два куска гипсокартона, давно разбухшие от сырости и холода. — А как вы... — Настя обвела глазами все вокруг. — Это не я, — широко улыбнулся Ярослав, — Это все Утка. Она сама к вам залезла и меня затащила. Прям с ума сходила, скулила, выла, и прогрызла перегородку. Я пришел, а вы тут еле живая. — Еле живая? — У вас была очень высокая температура. Вы были в шаге от воспаления легких. Так сказала Елена Андреевна с третьего этажа. Она в скорой работает, я первым делом ее позвал. Она вас осмотрела и все прописала. А антибиотики уже я вам колол. — Куда? — испуганно спросила Настя. — Исключительно в плечо, — засмеялся парень. — Ну, расскажите, как вас зовут и как вы себя до такого состояния довели? Ярослав оказался очень милым молодым человеком с отличным чувством юмора. Все праздники он провел на дежурстве, но старался заскакивать и проверять самочувствие Насти, а Утку оставил присматривать. Так началась новая глава в Настиной жизни, с радостями, горестями, чудесами и проблемами. Но все невзгоды пролетали, не оставляя и следа, потому что дальше они все делили на двоих. К выходным Настя окончательно поправилась, и Рождество они уже встречали вместе. В знак признательности девушка испекла смородиновый пирог и накрыла рождественский стол. Утка ходила к Насте, как к себе домой, и вскоре и здесь обзавелась собственной миской и лежанкой, но предпочитала отдыхать на диване. Так что перегородка между балконами больше не понадобилась. На работе тоже было все хорошо. То, что Настя ответственная и внимательная, заметил ее начальник Константин Иванович и пожаловал повышение. И когда спрашивали, что ей Дед Мороз положил под елку, Настя уверенно отвечала: — Утку. Самую замечательную Утку на свете! Автор КИРИЛЛКА СЕВЕР

Началом моей танцевальной карьеры я считаю утренник в честь 8 марта в старшей группе детского сада номер 5. Мероприятие проходило несколько скомкано: артистов косил ОРВИ, лучшие из нас отправились домой в соплях, давиться горячим молоком с пенками. Но праздник состоялся, назло всем бактериям. И кульминацией был украинский танец «Гопак». Танцовщиц катастрофически не хватало. Помню, воспитательница долго оценивающее смотрела то на меня, то на моего одногруппника Андрюшку, потом тяжело вздохнула, напялила мне на голову венок с разноцветными лентами и велела танцевать тихонечко и стоять во втором ряду. Мне было всего 6 лет, но я чувствовала нутром, что гопак нельзя танцевать тихонечко. Это против природы. Гопак надо танцевать как в последний раз. Это страсть, это вызов, это нечто среднее между поединком тушканчиков за лучшую норку и брачными играми трясогузок. Мои пятки в белых чешках вбивались в пол со звуком, заглушающим музыку. Ленты взмывали в потолок при каждом подскоке, которому позавидовал бы любой кенгуру. А девочки из первого ряда сами расступились передо мной в благоговении. Ну или потому, что мои ноги вскидывались до небес и попадали им под зад. И главное, что я усвоила на репетициях: артисты должны улыбаться зрителям. Тут я тоже старалась. Зрители рыдали, папа сказал, что это от восторга. Мой пубертат пришелся на ранние 90-тые. На школьных дискотеках крутили Ace of Base, Кар-мен, Мальчишник, а сверху, как майонез на салате, – «Чернокожий парень» Агутина. Никто не переживал о содержании песен, возрастных рейтингах, психотравмах и прочей фигне. Впрочем, сама жизнь вокруг тогда была с рейтингом 18+. Но вернемся к танцам. В этом плане мне повезло – под все вышеописанное искусство дамам было достаточно просто томно раскачиваться в хаотичном порядке, переступая ногами и периодически выставляя локти. Вид при этом нужно было иметь равнодушный и не забывать жевать жвачку. Танцующие выстраивались кружком, в середине обязательно стояли сумки. Такие танцы были доступны всем: сиамским близнецам, лицам, глухим от рождения, медведям-шатунам и мне. Поэтому комплексов, что я как-то не так танцую, у меня не было. Выпускной тоже был отмечен моим танцевальным талантом. Скучища на городской площади, помню, стояла смертная, как и жара. Администрация нашего маленького города вещала выпускникам о вечном с трибуны, а дедушка Ленин ласково смотрел с постамента и недвусмысленно указывал рукой в сторону городского вокзала. Когда наконец-то выпустили воздушные шары в небо (тогда еще никто не знал, что ими давятся птицы и самолеты), заиграл какой-то ужасно слезовыжимательный вальс про школу. И вот тогда, по сценарию, должен был настать звездный час скромных тургеневских девочек с косами до пояса и хороших мальчиков, струсивших в свое время сказать «нет» мамам, отправивших их учиться хореографии. По тому же сценарию остальные корявые неудачники должны были стоять и взирать на прекрасное. Но мы с друганом-одноклассником Максом переглянулись, подбоченились и молодыми горными козлами заскакали по площади, станцевав одновременно вальс, сальсу, буги-вуги и, возможно, рэп. Наш класс с готовностью взревел от восторга и высыпал паясничать следом. Торжественность момента пошла по жопе. Где-то на ламбаде нас с Максом настиг уже бывший завуч и велел дыхнуть. Но что он мог нам сделать? Написать в дневнике «Были безобразно пьяны от молодости и свободы?» В середине 2000-ных на свадьбах считалось модным удивлять родню первым танцем молодоженов. К сожалению, моего будущего мужа обидел тот же самый медведь, который вдоволь потоптался на мне. После долгих размышлений мы решили, что танцу на свадьбе быть, но без помощи профессионала в нашем случае не обойтись. Так в этой истории появился хореограф Олег. Олег нам очень обрадовался. Он мысленно уже закрыл нашими деньгами ипотеку, а на сдачу поехал в отпуск на Бали. Пришли мы только поздно, конечно, до свадьбы каких-то полгода осталось. После первого урока мы шли домой молча, с прямыми спинами (ноги в первой позиции, тянем носки). Мой будущий муж задумчиво рассуждал, можно ли заплатить хореографу Олегу, чтобы тот станцевал вместо жениха на свадьбе. -Между вами разница 30 кг, кабанчик мой - мягко и деликатно напомнила я личинке главы семьи, – Только слепой не заметит подмену. А вот если одеть на Олега фату… Олег действительно оказался хорошим хореографом, возможно он раньше работал в цирке дрессировщиком. Через полгода мы вполне сносно станцевали на свадьбе (вполне сносно – это никого в процессе не затоптали, со столов ничего не смахнули и никто не ржал в голос во время танца). С тех пор я танцую регулярно, когда никого нет дома. Включаю Муз-ТВ, занавешиваю окна, закрываю дверь на ключ. Каждый раз моя кошка думает, что настал конец света, хозяйка сошла с ума, открывать консервы с кормом больше некому, а-а-а-а-ааа, мы все умрем. Поэтому она с перекошенной мордой бегает по шкафам и диванам и периодически мне подвывает. Но я все равно танцую. И сальсу, и ламбаду, и вот это вот все стильное-молодежное. Стриптиз только не танцую. Не мое это. Сколько раз пробовала – все равно Гопак получается. Жанна Шульц