В гостях у белки

ОДНОГЛАЗЫЙ. Пятеро их было. Лежали в коробке из-под микроволновки, скулили и шуршали коготками по плотному картону. Четверо нормальных и один одноглазый. Трех забрали почти сразу, не успела старушка встать на углу и положить у коробки картонку - «Щенята в добрые руки». Забрали красивых, с рыже-белыми пятнами на боку и черной кляксой на лбу. Остался один серенький и один одноглазый. Так и лежали они, прижавшись друг к другу, ловя тепло, и дрожали, когда кто-то брал их на руки. Серенького брали часто. Сюсюкались с ним, смотрели на зубы и зачем-то под хвост, спрашивали старушку, а та отвечала. Одноглазого не брал никто. А он скулил и шуршал коготками по плотному картону, потеряв теплый бок брата. И тотчас успокаивался, когда серого возвращали обратно. - Звонкий, милок, - отвечала старушка на очередной вопрос и улыбалась, смотря, как елозит в чужих руках серенький. - Большой будет? - Большой, - отвечала она, вспоминая свою зеленоглазую Багрянку. Кивал прохожий, не замечая блеска в старых глазах. - Злой? – спрашивал он. - Как воспитаешь, милок. Все от тебя зависит. Либо друга в тебе он видеть будет, либо врага. Либо защитит, либо сбежит. - А этого-то чего не утопила? – старушка поджала губы и улыбнулась, посмотрев на скулящего щенка, который дрожал в середине коробки. – Хворый же. - Хворый, - соглашалась она. – И хворый найдет любящее сердце. - Давай его другу возьму. Забавный он. - Не дам, - отвечала старушка. - Почему? – улыбался прохожий. – Кому он нужен? Хворый же. - Нужен кому-то, но не другу твоему. Серенького бери, а этого не дам. - Ладно. Давай серого, - согласился прохожий, и одноглазый остался один. Первое время пищал он от страха, да теплый бок брата искал. И на старушку смотрел блестящим глазом, словно требовал у неё ответа. Но та, завернув его в теплый платок, прижимала к сердцу и баюкала, пока скулеж не утихал. Летели дни, сменяя друг друга, а старушка так и стояла на углу, держа в руках побледневшую бумажку. «Щеночек в добрые руки». Стояла молча, не зазывая людей. Лишь улыбалась, когда кто-то останавливался рядом. Или хмурилась, что случалось гораздо чаще. - Почем щенок? - Бесплатно. - А… одноглазый он. Хворый. Выбрось его лучше, мать. Кому он нужен? - Кому-то нужен. Но не тебе. - Давай возьму. На цепь посажу, пусть дачу охраняет. - Нет, - качала головой старушка, внимательно осматривая очередного прохожего, который останавливался рядом. – Не нужен он тебе. Не дом он охранять должен, а любящее его сердце. - Дурная ты, бабка. - Какая есть. Но тебе не дам, - вздрогнула старушка, услышав жесткий смех прохожего, но лишь крепче прижала к себе щенка. – И не проси. Так и стояла она на углу, провожая взглядом подслеповатых старых глаз прохожих, иногда улыбалась в ответ на приторное сюсюканье, иногда поджимала губы, когда щенок начинал вырываться, стоило прохожему коснуться его шерстки. Мокла старушка под дождем, но не сдавалась. Ждала. Ждал и одноглазый, свернувшийся клубочком в теплом платке. - Здравствуйте, - старушка вздрогнула и рассмеялась, когда остановившийся рядом с ней мужчина, попятился и поднял руки. – Простите, не хотел вас напугать. - Полно тебе, милок. Задумалась я о своем, вот и испугалась. Тебя-то чего пугаться? Человек как человек. - Многие пугаются, - хмыкнул мужчина, поправляя на лице солнцезащитные очки. Старушка не удивилась этому, хотя солнце давно уже спряталось за серыми тучами. Привыкла уже к странным людям. Мужчина улыбнулся, когда из платка старушки на его голос вылезла мордочка щенка. Одноглазый осторожно понюхал воздух, потом руку незнакомца и, лизнув горячим языком пальцы, заставил мужчину рассмеяться. - Понравился ты ему. Сколько стою здесь, а только ты ему понравился. - Да. Похожи мы с ним, - туманно ответил мужчина и, пожав плечами, спросил. – Можно подержать? - Нужно, милок. Не к каждому он так идет, - кивнула старушка и, вытащив дрожащего щенка из теплого платка, протянула его мужчине. - Не бойся, маленький, - улыбнулся прохожий и принялся почесывать одноглазого за ушком. – Он вздохнул, когда маленький хвостик щенка принялся описывать восьмерки от удовольствия и радости. – Не нужен ты никому? - Нужен. Да только я абы кому не отдам, - прищурившись, ответила старушка. А потом удивленно приподняла бровь, когда вместо ехидства и насмешек, услышала понимание. - И не надо. Такие, как он, ранимые очень. Им забота нужна. Только люди пугаются. - Верно, милок, - ответила старушка. – Хворый он для них. А любви-то в нем сколько, сам посмотри. - Вижу, - кивнул мужчина. Одноглазый принялся слабо покусывать его пальцы и ворчать от удовольствия. Прохожий грустно вздохнул и пытливо посмотрел на старушку. – Только не нужна его любовь никому. Дальше увечья мало кто смотрит. Я знаю, о чем говорю. - Вижу, - ответила старушка и слабо улыбнулась, когда мужчина снял очки и посмотрел на неё. Один его глаз был веселым и голубым, а второй был мутным и смотрел в пустоту. – Вижу, что дом твой пустой и холодный. И в сердце давно нет тепла. - Сколько вы за него хотите? – мужчина поджал губы и сглотнул тягучий комок, застрявший в горле, когда одноглазый свернулся у него на руках калачиком и задремал. - Люби его, как он тебя любит. Вот все, что я хочу, - тихо ответила старушка. – И хворым нужно любящее сердце, милок. Оно им нужнее всего. Теплый дождь без предупреждения хлынул на землю, смывая с серого асфальта грязь. Он смывал грязь с тротуаров, с быстро движущихся машин и с ярких витрин многочисленных магазинов. Дождь барабанил по картонке, прислоненной к углу, смывая неровные буквы – «Щеночек в добрые руки». Дождь знал, что щенок нашел не только добрые руки, но и любящее его сердце. Хворым оно нужнее всего... Автор: Гектор Шульц

Нести крест. С тех пор, как муж Елизаветы погиб, ее жизнь стала предсказуемой и однообразной. Уже больше семи лет она проводила каждый свой день на работе, а каждый вечер дома: готовила ужин, в одиночестве съедала его и ложилась спать. Брала дополнительные рабочие часы, лишь бы возвращаться домой позже и быстрее засыпать. В выходные вообще не покидала квартиру; никто никуда не приглашал, а она того и не хотела. В один из темных зимних вечеров Елизавета в задумчивости возвращалась домой с работы через сквер. Единственное, что хоть немного отличало этот вечер от остальных — намерение посетить отделение банка. Мысли лениво сменяли одна другую: что купить на завтрашний обед, не забыт ли дома паспорт, не стоит ли завести кошку, а если стоит, то сколько раз в день ее нужно будет кормить… Елизавета намеренно годами создавала себе кокон из таких простых и безопасных мыслей, старательно избегая всего, что может поменять рутину. Добравшись, наконец, до банка, Елизавета взяла талон с номером очереди и расположилась на одном из мягких диванчиков. Рассеянно теребя в руках бумажку, она со скукой ожидала приглашения. Через несколько минут по залу пронеслись резкие, громкие фразы — вестники надвигающегося скандала. Елизавета, повинуясь любопытству, как и все остальные, повернула голову на шум. За одним из столов по ту сторону стекла, сложив руки, будто в мольбе, сидел сотрудник банка — мужчина лет сорока пяти. Он тщетно пытался что-то внушить клиентке, но та не давала ему закончить ни одной фразы. — Я внесла платеж по графику! Откуда взялись проценты? Вы хоть сами понимаете, как работает кредитка? Мужчина все время пытался что-то сказать в перерывах между претензиями, но говорил тихо и, в отличие от своей собеседницы, выглядел растерянным и даже напуганным. От своих коллег —молодых парней и девушек, обслуживающих клиентов в банках — этот человек заметно отличался как возрастом, так и кротким нравом. Елизавете стало жаль запуганного клерка и, не будь она сама замкнутой и осторожной, возможно, даже решилась бы встать на его защиту. Ей вдруг почудилось что-то знакомое в этом странном человеке, и она принялась разглядывать его черты, перебирая воспоминания. Однако нужное все время ускользало. Поскандалив еще немного, клиентка оставила свою жертву и покинула отделение, напоследок бросив пару язвительных комментариев на тему того, что ей ничем не смогли помочь. После ее ухода в банке, наконец, воцарилось привычное спокойствие. — Клиент с номером двадцать девять, подойдите ко второму окну. Елизавета, услышав свой номер, только сейчас осознала, что сотрудник, которого она разглядывала исподтишка, работал как раз из второго окна. Он еще не оправился от пережитого скандала и все еще выглядел слегка взволнованным. — Здравствуйте, — произнесла Елизавета. — Здравствуйте. Спасибо за ожидание. Слушаю вас, — тихим голосом, почти скороговоркой ответил мужчина. Елизавета уже заметила, что он избегает смотреть людям в глаза. — Мне нужно забрать дебетовую карту. Я получила уведомление, что она готова. Сотрудник банка взял паспорт Елизаветы, раскрыл его и принялся что-то набирать на клавиатуре. Стандартная процедура. Елизавета, наблюдала, как Евгений (она прочитала имя на бэдже) нервно стучит по клавишам. Немного погодя он вдруг перестал печатать и произнес: — К сожалению, у нас возникла техническая неполадка. Нужно немного подождать… Евгений вздохнул, быстро набрал номер на стоявшем рядом телефоне и принялся описывать возникшую проблему коллеге на другом конце провода. Когда он положил трубку, Елизавета сказала: — Вечер у вас не задался сегодня. Евгений кивнул и ответил неохотно: — Вы правы. Приношу извинения. — Ничего страшного. Я никуда не спешу. Они замолчали. Елизавету не покидала мысль, что где-то уже видела Евгения. — Извините, мы с вами знакомы? Евгений впервые поднял на нее взгляд и покачал головой. Однако, уловив в его глазах замешательство, Елизавета все-таки вспомнила, где и при каких обстоятельствах они виделись. Другая прическа, одежда, совсем другой взгляд — но это определенно был он. Прошло уже семь лет и три месяца с тех пор, как муж Елизаветы у нее на глазах был сбит автомобилем и скончался на месте. Это Евгений был за рулем. Он в ужасе выбрался из машины и, осознавая произошедшее, опустился на колени прямо на дорогу. Больше Елизавета не помнила ничего из того, что происходило в тот день. Обстоятельства произошедшего для Елизаветы утяжелялись тем фактом, что перед трагедией случилась семейная ссора. Впоследствии Елизавета винила себя в гибели мужа, убежденная, что на дорогу в опасном месте он вышел именно из-за этого: был на нервах, а в таком состоянии немудрено потерять бдительность. Той же версии придерживались и в суде. Вина Евгения не была доказана. Нашлись и смягчающие обстоятельства. Вдова в первое время после трагедии почти ничего вокруг не видела и не слышала, полностью ушла в себя. Она не должна была видеться с Евгением, но после суда он сам каким-то образом ее нашел и пытался поговорить. Память сохранила от этого разговора лишь короткие обрывки, в которых Евгений просил прощения и, кажется, плакал. Она тогда сказала ему что-то грубое и прогнала. Не из ненависти, а просто потому, что не могла ни слышать, ни говорить о произошедшем. Несколько лет спустя вдова успокоилась и смирилась с потерей, признав в том что случилось, трагическое стечение обстоятельств, в котором нельзя найти виноватого. На того кто, по несчастью, убил ее мужа, она зла не держала. Елизавета вообще о нем не думала, и до этого дня они больше не встречались. И вот, Евгений сидит перед ней и она видит, что он не может найти себе места: прячет взгляд и постукивает пальцами по столу. — Я вспомнила вас, — произнесла Елизавета. Евгений побледнел. Несколько секунд спустя он, проведя рукой по волосам, произнес: — Я тоже вас вспомнил. Просто надеялся, что не узнаете меня, не станете тревожиться. Елизавета не успела ничего ответить: в этот момент подошел другой сотрудник банка и принялся решать проблему с компьютером. Тем временем, глядя на Евгения, измученного и постаревшего, Елизавета впервые за эти годы задумалась, что ведь он тоже тогда пережил трагедию. Пусть и по-другому, не как она сама, но он страдал. Этот тихий и мягкий, даже слабый но, судя по всему, добрый человек, не мог легко перенести случившееся. Кто знает, что ему пришлось пережить и какой след оставили в его жизни те горестные дни. Елизавета и Евгений сидели друг напротив друга, размышляя каждый о своем. Неполадка между тем была устранена и Евгений все-таки смог закончить процедуру выдачи карты. В процессе он старался не подавать виду, что что-то не так, но оставался бледным и молчаливым. Приняв карту из рук Евгения, Елизавета снова услышала его робкий голос: — Знаете, мы могли бы поговорить с вами. Если позволите, конечно. Она пожала плечами и, задумавшись ненадолго, произнесла: — Не хочу. Не о чем. Евгений слегка нахмурился и покачал головой. — Понимаю. Я лишь надеюсь, что вы держитесь и у вас все хорошо. Елизавета поджала губы. Она сама не понимала, может ли быть довольной своей жизнью после того, что случилось. Однако и человек перед ней тоже не выглядел счастливым. — Одно сказать могу: вы только себя не вините. Я знаю, что на вашем месте мог оказаться кто угодно, — произнесла она. Она спрятала карту в кошелек и поднялась с места. — Прощайте. Будьте счастливы, — сказал Евгений, впервые посмотрев Елизавете в глаза. — И вы будьте счастливы, Евгений, — сказала Елизавета. — Я желаю этого вам. Она слегка улыбнулась перед тем, как уйти. Евгений кивнул в знак прощания, а после, задумавшись о своем, грустно улыбнулся. *** Каждый их этих двоих продолжил жить со своей ношей но, когда они вспоминали эту случайную встречу, им почему-то было легче.. Автор: Инна Х.

— Что это? — спросила я Гошу, разглядывая клетку в его руках, в которой копошилось что-то огромное серое и страшно любопытное. — Да вот, выкинул кто-то. Жалко, замерзнет. Да и восьмое марта на носу. Подарок тебе, короче. Я приблизилась к клетке и едва не заорала от ужаса. Подарок, притараненый Гошей, превзошел все мои даже смелые мечты. На меня бусинками красных глаз смотрел огромный «пасюк», обладатель длинного безволосо розового хвоста и зубов, похожих на башибузукские сабли. — Ты нормальный, нет? У нас ребенку два года, а ты в дом крысу с улицы тащишь. А вдруг она больная? — зашипела я, косясь на невозмутимо разглядывающего меня грызуна. Перед глазами встали картинки из книги про чуму и образ доктора, одетого в клювастую маску. — Завтра к айболиту свожу, но выкинуть не дам. Сдохнет животинка, — безоговорочным тоном сказал муж и поставил клетку на холодильник, чтобы мелкий тогда Димка не смог дотянуться. Ночью я встала попить воды и услышала копошение со стороны холодильного агрегата. Отогревшаяся крыска стояла на задних лапах, сложа передние в молящемся жесте. Пушистое пузо трогательно отсвечивало розовым, она улыбалась. «Ну надо же», — подумала я и сунула сквозь прутья кусочек моркови. Грызун принял подношение и, как мне показалось, поклонился. — Куда это ты потащил Кларису Павловну? — спросила я Гошу, поймав его рано утром в дверях с клеткой в руках. — Кого? — не понял муж, с тревогой глянув в мою сторону. — Куда, спрашиваю, ты понес мой подарок, оглоед? — повторила я по слогам. — В ветеринарку. Ты ж велела. С каких пор тебя склероз ломает? — пожал плечами благоверный. — С тех пор, как я в нее влюбилась. Мы с ней полночи чаи гоняли с морковью и за жизнь терли, — мое признание выбило из Гоши остатки серьезности, и он разразился сотрясающим стены смехом. Кларисой Павловной я назвала крысу неслучайно. Была у меня в университете педагог, ну копия моей новой приятельницы: и внешне и по повадкам. — Я хотел ее Ларисой назвать, — вздохнул благоверный и достал из клетки зверя. — Гоша, это же банальщина, — фыркнула я и протянула руку. Клариса Павловна принюхалась, но от своего спасителя не ушла. Прижалась к нему теплым боком и запищала. С этого дня она передвигалась по квартире, только сидя у Гоши на плече, за что тот тут же получил погоняло «Капитан Флинт». — Гиди, гиди, пакитан Флинт писел, — азартно шепелявил Димка, показывая на отца пальцем. Так мы и зажили: я, Гоша, Димка и Клариса Павловна. Через неделю картина повторилась. — Что это? — вопрошала я, глядя на огромный сверток из Димкиного одеяла в руках любимого мужа, воняющего нечистотами так, что у меня заслезились глаза. — Вот нашел, — ответил муж, аккуратно, словно ядерную боеголовку, опуская на пол куль, — умрет от голода, — закончил Гоша и развернул одеяло. На полу лежал огромный пес породы боксер, больше похожий на супнабор моего советского детства. Мяса под кожей не наблюдалось вообще, только ощетинившийся частоколом ребер остов, который назвать собакой язык у меня не повернулся бы. Существо дышало, ходя освенцимными боками, и я поняла, что он теперь тоже наш. — Гоша, у нас маленький ребенок, — вздохнула я и пошла варить бульон , отправив мужа в аптеку за спринцовкой. Благоверный старатанул так, что пыль под ногами заклубилась. — Где же ты нашел бедолагу? — вливая из спринцовки в пасть, похожую на чемодан, куриный бульон поинтересовалась я. — В мусоропроводе, — заиграл желваками Гоша. — Услышал, стонет кто-то. А там он. Убил бы тварей, если бы нашел. Пса мы назвали Баксом. Истратив на его лечение сумму величиной в бюджет маленького государства, мы получили в личное пользование шкодливого полудурка, а Димка закадычного друга и приятеля по всевозможным шалостям. Бакс до конца не выправился. Рахит выгнул все его кости странными дугами, потому и передвигался он непонятно: хромал на все четыре лапы и был похож на лилипута-горбуна, по ошибке засунутого в собачье тело очень красивой шоколадной расцветки с трогательными белыми носками на конечностях. Спустя неделю в нашей квартире не было ни одного непомеченного угла, и совсем исчезли обои в прихожей. Пес скучал, когда оставался один. — Нюська, Клариса Пална умирает, — рыдал у меня над ухом Гоша, а я думала, что это сон, и никак не могла проснуться. — Вставай, бездушная ты женщина, — надрывался любимый, сдергивая с меня одеяло. — Вскочив, как ошпаренная, я кинулась к холодильнику, на котором так и прижилась клетка крыски Клариски. Старую, правда, Гоша выкинул, купив своей любимице розовый дворец с трубами для лазанья, домиком, колесом и еще кучей других приблуд, которые неблагодарная свинья, тьфу, то есть крыса, сожрала сразу же после новоселья, превратив красивые финтифлюшки в разноцветную пыль. Клариса Павловна лежала на боку и тяжело дышала, откинув в сторону лысый хвост. — Спаси ее. Нюська, видишь, из нее лезут какие-то черви, — рыдал Гоша, показывая пальцем. — Это твои первые внуки, — заржала я, разглядывая приплод. Одиннадцать прозрачно-розовых уродцев, похожих на червяков. — Спасибо тебе, любимый. Подарок на восьмое марта ты мне преподнес — огонь просто. Роды мы принимали весь остаток ночи. Вернее, как принимали. Сочувствовали и наблюдали. Свалились в кровать под утро и забылись тяжелым сном. — Вставайте, лядители, — спустя пятнадцать минут разбудил нас Димка. — Я лесил, хацу пипугая. Плямо чичас, или буду леветь, — угрожающе насупился маленький шантажист и сморщил личико, готовясь разразиться оглушающим ревом. Попугая породы корелла сын назвал Гошей. Через неделю новый Гоша бодро болтал на языке Димки, произнося — не бездумно, кстати — «Куда пясел» или «Бакс дуляк». По-другому говорить он так никогда и не научился. Гоша, человек, был уже не капитаном флинтом. — Я похож на городского сумасшедшего, — жаловался муж, выводя на прогулку колченогого Бакса. На одном его плече гордо восседала Клариса Павловна, на другом полный тезка лопочущий на детском суахили. Бабки, сидящие на лавке, крутили пальцем у виска, глядя вслед крупной фигуре моего мужа, остальное население двора старалось моего мужа избегать. Мало ли, что там у него в голове. Крысята выросли, обзавелись рыжей, зачесанной на бок челочкой и черными усишками. — На Гитлеров похожи, — восхищался Гоша, разглядывая «внуков». Димка красил Баксу губы безумно дорогой помадой, подаренной мне коллегами, ею же рисовал круг вокруг пса. «Как в Вие», — пояснил сын, испаряясь. В конце концов гитлерята выросли и разбежались по квартире. Как уж они выбрались из клетки — загадка из разряда теоремы Ферма. Гоша ловил их три дня. Поймав, сложил в банку и отнес в зоомагазин, из которого его погнали к ветеринару за справками о здоровье. Ветеринар заломил за бумажки такую цену, что у мужа отпала челюсть. С трудом вернув ее на место, Гошик спросил: — А без справок нельзя? — Можно, — ответил «Айболит». — В унитаз и смыть. Зря он это сказал. Гоша такого не прощает. Короче, справки мой муж получил, дав крысятам дорогу в жизнь. Клариса Павловна прожила у нас два года. Гоша колотил ломом промерзшую землю и тайком вытирал слезы. — Гош, может, не мучайся? Заклеим тело в коробку и в мусоропровод выкинем? — предложила я. — Думай, что говоришь, женщина. Я друзей в помойку не выкидываю, — ответил муж. У нас было много животных после этого: хомяки, черепахи, рыбки, попугаи, кошки, собаки. Они умирали — это естественно, но даже рыбок Гоша хоронил и хоронит. А если занят, то копать приходится мне. — Ты похожа на похоронную команду, — смеется он, видя, как я в очередной раз хватаюсь за лопату. Бакс тоже издох, прожив с нами долгие семь лет. Он умер не своей смертью. Пса зарезал пьяный подонок, от которого Баксюша пытался защитить свою хозяйку, то есть меня. Я до сих пор оплакиваю храброго мальчишку, изуродованного волей каких-то живодеров, оставивших его умирать, но не растерявшего при этом благородства и огромной любви ко всему человечеству. Наша дочь, как и Гоша, тащит в дом различную, несчастную, брошенную живность. А я радуюсь. Мои дети растут добрыми и сострадательными людьми. Сейчас в нашем доме живут знакомая вам уже Падла, хомяк Мандаринка, рыбка Флэппи, мыши Сплинтер и Кукис. И, поверите, в доме тепло и уютно. Я не люблю чистых до скрипа домов, в которых нет душ, радости и смеха. Желаю всем полного дома счастья. И пусть так будет всегда. Автор: Инга Максимовская

В дeтстве я тaк хотeла быть солдaтом, что однaжды, когда мы с пaпой были на рыбaлке, я нaдела себе на голову цинковое вeдро и для верности зaкрепила под подбородком ручкой. Ну, типа я такой вот солдат в крaсивой новой каске. Прaвда, я ни хрена не видела, кроме своих сандaлий, и ведро очeнь неприятно давило на уши, но я все равно была страшно довольна своей выдумкой. И металлически-гулко спросила у папы, закидывающего донки, возьмут ли меня теперь в армию. Папа некоторое время молчал, а потом сказал плохое слово, означающее, что рыбалке пришел конец, и стал стаскивать с меня ведро. Тогда-то я и испытала на себе все тяготы военной жизни: ведро жутко врезалось ручкой мне в подбородок, когда папа тянул его вверх, то натягивалось на голову и сжимало мой глупый детский череп при попытках вытащить ручку. Папа припомнил мне не так давно засунутые в нос вишневые косточки, когда я хотела быть похожей на Муслима Магомаева, и сказал еще одно плохое слово. Тогда он мне грозился отрезать нос, а сейчас — всю голову сразу. Потому что все равно с такой дурной головой, с натугой говорил папа, стараясь разделить нас с ведром, мне нормальной жизни не будет. Мою голову, папину рыбалку и советскую армию спас проезжающий мимо автомобиль с пассатижами в багажнике. Папа разогнул ими одно крепление ведерной ручки и освободил своего дурацкого отпрыска. А потом долго ржал. А вечером рассказал об этом случае дяденьке, который мне тогда жутко нравился. И, наверное, именно поэтому у нас с тем дяденькой так любви и не вышло. С возрастом моя тяга к металлическим предметам не уменьшилась, а мозгов не прибавилось. Уж не помню, когда там в школе делают первую флюорографию, но предполагается, что голова уже должна быть и даже иногда работать. Тогда я еще не знала о существовании гинекологов, поэтому флюорографии боялась страшно, просто жутко. И поэтому соображала еще хуже, чем обычно. Зайдя в кабинет на негнущихся ножках, я увидела ужасного вида конструкцию, состоящую из двух панелей выше меня ростом, между которыми натянута какая-то ржавая унитазная цепь. Типа, входить между панелями запрещено, пока врач цепь не снимет. Ну конечно, а то набегут без спросу, наделают себе снимков и убегут… Короче, впустила меня тетенька-врач наконец-то внутрь шайтан-агрегата, рассказала, к чему каким местом и как сильно прижиматься надо, и свалила в другую комнату. А я одна, мне холодно и страшно. И вдруг — чу! Голос свыше: — Цепочку в рот возьмите! Я решила не сопротивляться Голосу и покорно взяла в рот эту жуткую цепь, которую неизвестно, сколько до меня народу брало в то же место. Цепь была очень невкусная и очень холодная. Наверное, она служит каким-то передатчиком рентгеновских волн — подумала я, одновременно пытаясь сообразить, надо ли брать в рот всю цепь целиком или можно ограничиться небольшим ее фрагментом. Догадавшись, что раз цепь ржавая вся, то совершенно очевидно, что придется заталкивать ее в себя до самого колечка, я добросовестно запихала ее за щеку. Минут через 15, когда тетенька-врач снова смогла говорить, она мне объяснила, что вообще-то имела в виду серебряную цепочку с кулоном, висящую у меня на шее, но и так тоже неплохо получилось. И сказала, что белой завистью завидует тому гинекологу, к которому я приду на свой первый осмотр. Когда я все это рассказала папе, он ответил, что еще после вишневых косточек понял, что жить мне будет сложно, но интересно и нескучно. И хотя я вот уже несколько лет как перестала надевать на голову и брать в рот неподходящие предметы, пожаловаться на однообразие в своей жизни я и правда не могу. Чего и вам желаю. Автор: Светлана Котелкова

Чужие судьбы - Есть люди, которым жить бы не надо. - Это как? - Они живут не свою судьбу. Они должны были умереть, но живут. Вот смотри, шла я как-то домой и около мусорки увидела и услышала крошечного котенка. У него только глазки открылись, а какая-то сволота его выкинула. Он так кричал... а у меня кошка как раз окатилась, я и подумала, что она котенка выкормит. Не тут-то было! Не приняла его Мурка. Мне пришлось кроху носить в нагрудном кармане, кормить из пипетки, еле-еле его вытянула... Женщина замолчала, вспоминая те дни, когда вся ее жизнь крутилась вокруг крошечного котенка. Девушка, сидящая напротив, кашлянула. - Да, вырос он в красавца кота и ты думаешь, он был мне благодарен за спасенную жизнь? Абсолютно наоборот. Он вырос в кусючего, нелюдимого, неласкового зверя, его невозможно было погладить, он шипел и царапался. Ему было около года, когда он заболел. Не ел, рвал постоянно, но как только я приходила с работы и собиралась его везти к ветеринару, он уходил, приходил поздно ночью, а утром уходил опять. Я думала, раз бегает, ему не так уж и плохо, обожрался какой-то дряни, травы пожует, да поправится. А он пришел, когда уже совсем дело плохо было. Я его свозила на вет станцию, но поздно. Не спасли. Как я по нему убивалась, не передать словами. Он душу мою забрал с собой. И отдал не скоро и не всю, кусочек так и остался в лесу, где я его закопала. Женщина замолчала и вытерла глаза. Девушка остолбенела. Ей говорили, что Евдокия Михайловна - баба - кремень, вообще без эмоций и нервов, не любит никого, а терпят ее только потому, что специалист она незаменимый. Ее к кому только не вызывали, вены, казалось, ей прямо под иглу прыгали, не успеешь глазом моргнуть, а она уже систему поставила и пошла к следующему больному. Наташе сказали смотреть в оба, учиться, наблюдать, да помалкивать, потому что Евдокия, ежели что, смешает с чем хошь и на помойку выкинет. - Разнюнилась я что-то с тобой. Если хоть словечко кому вякнешь, расскажу, как ты с хирургом в процедурке обжималась. - Не было же этого! - у Наташи задрожали губы и сердце забилось от такой гнусности. - Не было. А я расскажу и мне поверят, поэтому помалкивай, усекла? Евдокия сама не поняла, почему ее понесло в такие откровения. Наверное, сил уже не осталось все в себе держать. А тут девчонка - молоденькая, наивная, сопереживает всей душой, вот и захотелось поплакаться. - Вы говорили о людях, которым жить не суждено, - Наташа, еще не оправившись от угрозы, решила все-таки дослушать. Евдокия интересно рассказывала. - Да, так вот тому коту судьба была - сдохнуть в мусорке, но что-то пошло не так и я его выходила, он сам на меня и злился поэтому, я всю жизнь, то есть смерть ему испортила. Он поэтому и не приходил лечиться, да и у меня Господь мозги забрал, не догадалась ему антибиотик, да витамины ширнуть. Умер-то он все равно, но куда-то там опоздал почти на год. Так и с людьми. Иногда судьбы путаются и они живут жизнью другого, а им бы помереть надо. - А как они путаются? - Ты в реанимации еще не дежурила? - Нет. - Вот там тела отдельно, а души отдельно. Души разное все видят, потом, когда возвращаются, такое рассказывают, волосы дыбом. Они потом и в сознании могут видеть то, что не положено, я ушла оттуда именно из-за этого, не выдержала. Пациенты и с мертвыми, бывало, говорили и смерть мне показывали и говорили, кто умрет следующий. Евдокия поежилась и налила себе еще вина. Это было строжайше запрещено и она никогда в жизни не пила спиртное на работе. А сегодня все было странно и непривычно: и ее бесстыдное выворачивание души перед новенькой мед сестричкой, да и вообще эти воспоминания, которые она запрятала глубоко, в самый край души, куда и не заглядывала никогда. Там хранились смерти родителей и Лешеньки, развод, смерть Мурика и всякие мелочи вроде предательства, одиночества и тоски. В тот уголок своего сердца она не заглядывала так давно, что там все заросло паутиной и пылью и она вспоминала Мурика с трудом, прилагая усилия, даже не веря сейчас, что это все произошло тогда с ней, что она приходила на работу с опухшим от крика и слез лицом и врала про аллергию, а сама каждый день ездила на могилу кота и выла там, как безумная. "Да, что это со мной?" - она глотнула отвратительно-сладкое пойло. "Почему никто мед сестрам не дарит водку? Почему думают, что раз баба, значит все приторно сладкое?" У нее даже был соблазн разбавить вино спиртом, но вовремя одумалась. Ночь, скорее всего, будет тихой, а утром все отделение капать. Девчонке она ничего не доверит, все придется самой. - Евдокия Михайловна, а как вы вены находите? - Наташа, маленькая чувствительная пичужка, робкая, но понимающая больше, чем сама подозревала, решила сменить тему разговора. - Это, дорогая моя, практика, знания и чутье. Когда с мое поработаешь, ты тоже их с закрытыми глазами найдешь, - Евдокия говорила вроде бы всерьез, а сама думала, что если она признается Наташке, что человеческие руки она будто бы видит насквозь, но та не поверит, а и зря, ведь именно поэтому ни одна, даже самая поганенькая венка от нее не может убежать. - Все, хватит на сегодня откровений, - Евдокия вылила остатки вина в раковину, пустую бутылку спрятала в сумку, упаси Господь, если ее утром кто увидит, стыда не оберешься. Они спокойно поспали до самого утра, а потом, как всегда - капельницы, назначения, пересменка. Пациенты Евдокию любили. Оно-то конечно лучше, когда тебя и назовут ласково и пожалеют и поговорят, от нее этого не дождешься, зато иголки мгновенно втыкались в трусливые, ускользающие вены, уколы кололись молниеносно, халаты, да штаны дольше поправляли и Евдокия летала по отделению, как ангел... Нет, ангелы так не ругаются и не бурчат... И не как фея... Не с кем ее было сравнить. Просто все в ее руках спорилось. Все утро Евдокия загоняла в тот самый тайный уголок сознания мысль: зачем она так душу перед девчонкой выворачивала. Что это на нее нашло. Наташа, которой было доверено разносить таблетки и убирать штативы капельниц в процедурку, тоже не могла отделаться от какой-то свербящей мысли и ходила понурая и задумчивая. Они вышли из больницы вместе. Пожилая мед сестра - одинокая, циничная, чего только не повидавшая на своем веку и молоденькая девочка - новенькая, у которой все было впереди. Эта ночь связала их непонятной тайной и странным знанием. Они смущенно попрощались и пошли в разные стороны. Их свербила одна и та же мысль: а они свою ли судьбу проживают? Впрочем, Наташа вскоре перестала об этом думать. Дома ее ждала мама, горячий завтрак, уют, любовь и целая жизнь. А Евдокия пришла в свою маленькую, вылизанную до скрипа квартиру, легла на кровать и завыла. Как тогда, когда похоронила Мурика. * * * - Как же его жалко, - Наташа плакала, сидя в процедурке. Она сама не понимала, почему ноги ее принесли именно сюда, к Евдокии Михайловне. - Третий инсульт трудно, почти невозможно пережить. А ты если по каждому убиваться будешь, лезь сразу в петлю. Быстрее будет, все равно загнешься, - от Евдокии, как всегда, доброго слова было не дождаться. Да и некогда ей было. - Он так переживал, у него кот и кошка, кот - белый, а кошка - черная, представляете? И родственников нет. - Раз квартира у него была, родственники мигом объявятся. - А коты? - А что коты? Заберет кто-нибудь. - А может быть вы их возьмете? - Ты сдурела, милая? Если мы всех кошек, да собак померших в больнице людей себе оставлять будем, приют надо будет строить. - Вы посмотрите, какие они красивые, он мне фотографию скинул, - Наташа протянула телефон Евдокии. Та взяла его и почти сразу выронила. Хорошо он упал на кушетку рядом с девушкой. - Извини, что-то руки задрожали. Покажи еще раз. С экрана на нее смотрел ее Мурик. Тот самый, так неудачно ею спасенный. Взрослый и красивый. - Это ваша душа, - прошептала Наташа. - Что? - Вы сказали, что часть души Мурик унес с собой. Он вам ее возвращает. - Я тебе говорила, чтобы ты молчала? - Евдокия в ярости почти зашипела на Наташу, - иди отсюда! Чтобы я тебя тут больше не видела! Остаток дня она грызла и корила себя за откровения. "Старая дура! Нашла с кем разговаривать!" А вечером зашла в реанимацию и узнала адрес умершего от третьего инсульта одинокого мужчины. * * * - Баба Дуня, почему у тебя такое странное имя? - Почему это странное? Хорошее русское имя, а если ты еще раз Мурику дашь колбасу, я тебя в угол поставлю. - Не поставишь! - Поспорим? Евдокия прищурилась и грозно посмотрела на подопечного. Тот радостно рассмеялся. Баба Дуня только грозилась. Это его всегда веселило. Она такая мрачная и серьезная шла на кухню и приносила ему что-нибудь вкусненькое. А влетало наоборот, от улыбчивой и веселой мамы. Раньше он глупым был и рассказывал, за что его баба Дуня ругала и грозилась в угол поставить, но потом передумывала. А мама ругалась еще больше и хлопала по попе. Не больно, но стыдно. Он уже большой, а его вот так, по попе... он даже один раз папе пожаловался, но это было совсем зря. От папы влетело еще больше. - Давай, голубь, собирайся, мама скоро за тобой приедет, - баба Дуня многозначительно посмотрела на разбросанные игрушки и пошла мыть посуду. Мурик и Лелька побежали за ней. Они любили сидеть на столе, на специальном покрывале и смотреть, как хозяйка "играет" с водой. А Макс лениво собирал игрушки, зная, что если мама будет торопиться, то она сама быстренько покидает их в сумку, поэтому можно особо и не усердствовать и намного интереснее поговорить с бабой. - Баб Дунь, а это правда, что ты нам неродная? - Правда, конечно! У тебя сколько бабушек? Макс задумался. Баба Дуня - раз, баба Катя - два, баба Ира - три. - Три? - Правильно, две - родные, мамы твоих мамы и папы, а я неродная, я с твоей мамой когда-то работала, сейчас на пенсии, поэтому маме и помогаю, а две другие бабушки еще работают. - А почему ты нам помогаешь? - Потому что мы с твоей мамой - лучшие друзья. - А почему? Евдокия вздохнула. Мальчишка весь в мать, любопытный и настырный, вопросы может с утра до ночи задавать. - А потому, - она вытерла руки, ласково погладила пацаненка по голове, не удержалась и поцеловала во вкусно пахнущую макушку, - а потому, что когда-то твоя мама помогла мне найти очень важную вещь. И это секрет! - она строго посмотрела на Макса, уже открывшего рот для очевидного вопроса и приложила палец к губам. - А теперь иди и все-таки собери игрушки. Макс неохотно побрел обратно в комнату, а Евдокия включила воду, посмотрела на Мурика и тихо сказала: - Наташа мне душу нашла. Мою, заплутавшую. Правда, Мурик? Кот замурчал и запрыгнул ей на плечо. Автор: Оксана Нарейко

"Кому меня хоронить?" - сказал однажды актёр Готлиб Ронинсон в интервью - "Вот именно, что некому. Я заранее заказал для самого себя гроб и мемориальный камень, на котором было высечено моё имя и дата рождения. Принёс всё это добро в наш театральный склад. На меня смотрели, как на безумца, но всем было понятно, что заставило меня на это пойти. Я одинокий человек. Никто бы не стал организовывать мои похороны, вот я и позаботился обо всем сам". Готлиб Ронинсон преимущество снимался в комедийных фильмах, а вот жизнь его была далеко не веселой. Из-за ревнивой матери, он не смог построить семью и чувствовал себя очень одиноким, особенно в последние годы жизни, когда рядом совсем никого не осталось, кроме его любимой кошки. Готлиб Ронинсон родился и рос в Вильнюсе. Отец по имени Мендель ушёл из семьи спустя два года после рождения сына, а затем переехал с новой возлюбленной в Витебск. Больше Готлиб отца никогда не видел. Так что, воспитывала его только мама, которая работала в Вильнюсе инкассатором. Она безумно любила единственного сына и постоянно его контролировала: провожала в школу и забирала оттуда, не разрешала одному выходить на улицу, отгораживала от сверстников. Готлиб жил по строгому расписанию. Более-менее свободно мальчик начал чувствовать себя в ранние подростковые годы, когда ему исполнилось двенадцать лет. Тогда он вместе с матерью перебрался в Москву и чрезмерно заботливая женщина записала его в два кружка: театральный и танцевальный. Мама обустраивалась в новом городе и на новом месте работы (она снова устроилась инкассатором), из-за чего ей не хватало времени на сына. Вот и отдала его в кружки с мыслью о том, что будет лучше, если он начнет заниматься творчеством вместо того, чтобы бессмысленно тратить время на прогулки и общение с местными ребятами. Готлиб Ронинсон никому не представлялся своим настоящим именем. Он называл себя "Гошей". Важно сказать, что также его называли до конца жизни близкие друзья и актёры, которые были с ним знакомы лично. Со временем Готлиб стал вокалистом в детском хоре и, вдобавок, уже подростком начал выступать в мимическом ансамбле Большого театра. Там, в мимическом ансамбле, парень служил до двадцати пяти лет, а потом началась война. Готлиб хотел попасть на передовую, но он был болен эпилепсией, поэтому его не взяли. Пришлось вместе с матерью эвакуироваться в город Верхнеуральск, в котором он организовывал платные сольные спектакли, а все вырученные деньги отдавал на нужды бойцов. На собственные нужды он зарабатывал другим образом - работал воспитателем в детском доме вплоть до 1945 года. После завершения войны, он с мамой вернулся в столицу и поступил в театральное училище. В студенческие годы у него был короткий роман с Татьяной Коптевой, начинающей актрисой. Готлиб сильно был в неё влюблен, но, спустя несколько месяцев романтических отношений, Татьяна рассталась с ним, не объяснив причин. Актёр кратко вспоминал её в интервью: "Я наивно верил, что она станет моей женой. В день последней нашей встречи, она резко бросила фразу: "между нами всё кончено", и навсегда исчезла из моей жизни". Возможно, в этом была каким-то образом виновата его ревнивая мама, которая на протяжении всей жизни мешала его отношениям с девушками. Готлиб Ронинсон был не особо популярен среди женщин. Во время общения с ними, актёр смущался и заикался, не мог подобрать правильные слова. Всё же, у него было около десяти скоротечных романов, но все они заканчивались примерно одинаково. Готлиб приводил возлюбленных домой, а его мама устраивала истерики, хватала их за шкирку и силой выгоняла из квартиры. Женщина была рада видеть в своем доме только друзей сына, а именно - Владимира Высоцкого и его свиту. Знаменитый бард часто захаживал в гости к Готлибу, чтобы поделиться своими неудачами и попросить совета. Высоцкий даже посвятил в его честь эпиграмму: Кроме того, Высоцкий знакомил Готлиба Ронинсона со своими поклонницами. Бард прекрасно знал, как сильно его друг хочет создать семью и пытался с этим помочь. Случалось, что Готлиб тайно от мамы встречался с женщинами, никогда не приводя их к себе домой, но мать всё равно каким-то образом узнавала о его романах или же просто чувствовала интуитивно, что у него кто-то есть. И даже в таких случаях она мешала отношениям, запугивая сына тем, что наложит на себя руки, если он уйдет от неё к какой-нибудь женщине. Устав от ревности мамы, Готлиб Ронинсон оставил все попытки создать семью. Он полностью сконцентрировался на карьере - играл в таких известных фильмах и телепередачах, как: "Кабачок "13 стульев"", "Ералаш", "Берегись автомобиля", "Зигзаг удачи", "12 стульев", "Не может быть", "Афоня", "Большая перемена" и многих других, которые заслуженно считаются знаковыми. Ещё он играл почти во всех постановках Театра на Таганке. Сразу после работы, он бежал домой со всех ног, чтобы мать не переживала и не устраивала беспочвенные истерики В 1963 году мама Готлиба Ронинсона ушла из жизни. На тот момент актёру было сорок семь лет. Его вера в то, что он когда-нибудь сможет найти жену полностью пропала. "Кому я нужен в таком возрасте?" - жаловался он своим коллегам - "Никто на меня и не посмотрит". Хотя, как по мне, в этом он ошибался, ведь 47 лет - это далеко не старость, и любовь в таком возрасте отыскать вполне возможно, пусть и не так легко, как, например, в двадцать-тридцать лет. Готлиб был разочарован в своей жизни. Он был зациклен на своем одиночестве. Даже заранее заказал гроб и памятник для самого себя, потому что думал, что он никому не нужен, и что никто не станет хоронить его должным образом. В своей маленькой квартирке на улице Крымский Вал он жил лишь с кошкой, которую любил, как родного ребёнка. В 1991 году Готлиб Ронинсон готовился к спектаклю "Мастер и Маргарита" и за несколько минут до выхода на сцену потерял сознание. В постановке его заменил другой актёр, а сам он отправился домой на машине одного из работников театра. В тот же день сердце Готлиба остановилось навсегда. Актёр Валерий Погорельцев решил вместе с коллегами проведать его после завершения спектакля и обнаружил бездыханное тело. Похоронили Готлиба Ронинсона на Введенском кладбище, в заказанном им же гробу. После того, как его не стало, квартира артиста опустела за считанные дни. Соседи взломали дверь и вынесли абсолютно все вещи. Остались только голые стены и одиноко стоящее в углу кухни мусорное ведро. ©

Между жизнью и смертью очень тонкая грань Доктор Серегин в сопровождении ассистента вышел из операционной. В ту же секунду к нему кинулись родители пациента: – Как он, доктор? Нейрохирург вытер пот со лба: – Операция прошла успешно. Ему повезло, что жизненно важные центры мозга не пострадали. Мы ввели его в медикаментозную кому. Дней через десять он очнется, и вы сможете с ним пообщаться. Парень крепкий и с ним все будет хорошо. Мать не смогла сдержать слез и, вздрагивая, уткнулось в плечо своего мужа. Тот, поглаживая её по плечу, сухо сказал: – Спасибо, доктор!.. Серегин устало побрел в ординаторскую… Он любил свою работу, а людская благодарность всегда приятна. Для них он почти Бог – вершитель судеб. Такая искренняя благодарность дорогого стоит!.. Ассистент Калганов после шестичасовой операции ещё полон сил. Он без умолку делился своими впечатлениями и задавал вопросы: – Андрей Иванович, я удивляюсь вашей энергии и терпению. Шесть часов в постоянном напряжении на ногах выдержит не каждый. В чём ваш секрет? – Зарядку по утрам делаю, – полушутливо буркнул нейрохирург. – Пару раз в неделю бегаю по парку. Это было правдой. Калганов и сам не раз видел его бегущим по аллеям городского парка. Он совсем не спортсмен, но ведёт здоровый образ жизни. С виду поджарый, чуть седоватый, среднего роста мужчина с заостренными чертами лица, в возрасте за пятьдесят. Даже странно, почему его прозвали «танком» – совсем не похож… Вероятно, за характер: не признает авторитеты и начальство, правду рубит, как из пушки стреляет, всегда уперто идёт напролом к своей цели. Про него ходили байки, что пару раз он возвращал к жизни пациентов с уже погибшим мозгом. Сам же Серегин на это улыбался и шутил: «Ошибка Бога в диагностике смерти!» Да, за последние годы многое изменилось. Появилось современное компьютерное оборудование и микроманипуляторы, новые технологии проведения операций. А искусственный интеллект теперь не просто помогал, но и имел свое веское слово в принятии самых сложных решений. *** Этот наряд ДПС на месте автокатастрофы оказался первым. Они случайно проезжали мимо, когда многотонная фура выскочила на встречную полосу… Грохот удара мощным эхом разнесся далеко по округе. Белый «Солярис» оказался не в то время и не в том месте – на пути железного монстра. Разметав, как брызги, собственные куски искореженного металла и пластика, бывшая легковушка смялась, подобно жестяной банке от Колы. Её останки беспомощно закрутило и выбросило в кусты придорожного кювета. Фура же какое-то время продолжала еще своё движение под углом к встречной полосе, а потом тяжело и плавно легла на бок недалеко от того, что еще секунду назад называлось «Солярисом». Движение на трассе мгновенно остановилось. Несколько человек бросились к искореженному автомобилю. В салоне среди спущенных подушек безопасности, скорчившись в предсмертной агонии, лежали два молодых парня. Один из них тихо стонал, а другой, упершись окровавленной головой в искореженную переднюю стойку, уже не подавал признаков жизни. Увидев такое, спешащие им на помощь люди, отшатнулись назад. Через несколько минут прибыла скорая помощь. Как оказалось, она просто ехала с вызова. Несколько инъекций и наложение повязок выполнили прямо на месте, но вытащить парней из искореженной груды металла смогли только спасатели МЧС с помощью специального инструмента. К этому времени подъехали ещё два реанимобиля. Доктор Звягин оценил состояние обоих пострадавших: – Этот, который в сознании, похоже, сломал несколько рёбер и мечевидный отросток. Он касается стенки сердца и создаёт мощное внутренне кровотечение. Можем не довезти до больницы. А парень с разбитой головой – он в коме!.. Пролом височной кости вызвал обширное кровоизлияние в мозг. Этот точно уже не жилец!.. *** Доктор Серегин едва присел на диван в ординаторской, как раздался звонок от дежурного врача. Он поднял трубку. Доктор Камнев взволнованно заикался: – Андрей Иванович, к нам по скорой после ДТП доставили двух пострадавших. Один из них ваш сын!.. – Не понял тебя… – невольно вздрогнув, нервно отозвался Серегин. – Я видел, как ваш сын подвозил вас на машине. Этот парень очень похож на него!.. Сейчас посмотрю документы… Серегин встал и, пошатываясь, побрел по коридору к лифту. В приёмном покое двух парней на тележках-каталках уже грузили в лифт. И да, один из них был его сын – Роман!.. А другой – его же племянник – Олег!.. У Андрея Ивановича безвольно подкосились ноги, и помутилось в глазах… Его поддержал под локоть дежурный врач Камнев: – Представляете, водитель фуры заснул за рулём и выскочил на встречку. Ваш сын в сознании – стонет. – Что с ним?! – Предположительно, кость мечевидного отростка повредила стенку сердца. Бригада кардиологов уже готовится к операции. А второй парень… получил пролом височной кости. Сами понимаете – не жилец. Сердце очень сильное – еще пульсирует!.. Но ему все равно недолго осталось!.. Вы должны сделать заключение о смерти его мозга… Мы его везём в ваше отделение. Возможно, что он станет донором для вашего сына… – Да – это идеальный донор… – тихо прошептал Серегин. – Он мой племянник. Дежурный врач так и замер на полуслове с открытым ртом… Ассистент Калганов подключил к голове Олега необходимую компьютерную аппаратуру. Серегин тем временем проверил реакцию зрачков на свет. Её полное отсутствие подтверждало диагноз Камнева о смерти мозга. Но!.. Упертый компьютер улавливал идущие от него какие-то странные и едва уловимые, непостоянные импульсы. Оба врача знали и понимали реальное положение ситуации. Кардиолог подтвердил, что для Романа срочно нужно донорское сердце: – Сейчас… или очень скоро будет уже поздно!.. Калганов настойчиво подтолкнул нейрохирурга Серегина: – Нет реакции зрачков!.. Совсем!.. Значит, мозг мёртв. Комп ловит лишь его остаточные импульсы. Я пишу время смерти… Андрей Иванович был в замешательстве. Он всем своим нутром чувствовал, что его племянник жив. Он слабо дышал, а сердце тоже слабо, но еще более или менее ритмично билось. Скорее, это было даже не биение, а судорожные предсмертные вибрации… Такое бывает даже при смерти мозга!.. Но доктор не мог видеть, как в верхнем углу палаты реанимации полупрозрачным облачком висит воспарившая душа юноши – его племянника. Она с тихой грустью смотрит на своё изуродованное тело, от которого к самой душе еще тянется тоненькая и, невидимая простым смертным, Божественная серебряная нить. Несчастная душа молодого человека очень хочет вернуться в свое родное тело, но тяжёлая травма мозга лишает ее такой возможности. И тогда она, душа племянника, обращается к душе своего дяди… Обращается на уровне незримых и неведомых нам телепатических импульсов. Перед глазами доктора Серегина неожиданно возникает босоногое детство двух мальчишек – двоюродных братьев. Погодки – они выросли вместе – и были роднее родных. Вот и сегодня они вдвоём ехали к своим подругам – невестам... «Мистика какая-то!» – доктор Серегин вдруг увидел аварию глазами своего племянника. За рулём был его сын Роман, а племянник Олег – на месте пассажира. Все сомнения отпали. Калганов снова переспросил его: – Андрей Иванович, какое время смерти писать? Это… или время аварии? Наверное, лучше второе. Не стоит нам статистику смертности в клинике портить. Нейрохирург резко обернулся к нему: – Звони срочно кардиологу! Скажи, что донора не будет!.. Пусть спасает моего сына, как сможет!.. А мы – готовимся к операции!.. Серегин не смог пойти против себя – против своих духовных устоев и принципов. Против своей сестры, против жизни племянника – ее сына!.. Даже для спасения своего сына!!! Иначе, он не простил бы себе этого никогда. Калганов впервые увидел навернувшуюся слезу на лице своего кумира. Он тоже понял, что не так-то легко преступить эту грань внутренней духовной справедливости – грань добра и зла. Через двадцать минут они приступили к операции… Всё это время душа Олега с благодарностью смотрела на них откуда-то сверху. Операция не из лёгких. Скорее, на грани фола. И они сделали всё, что смогли. Через три дня Олег открыл глаза и улыбнулся лечащему доктору – своему дяде. Сын Роман – тоже выжил!.. Кардиолог от Бога совершил профессиональное чудо! Он, в порядке эксперимента, «заварил» рану на сердечной мышце лазерным скальпелем. Так появилась новая технология проведения подобных операций. Позднее, перед самой выпиской из больницы Олег сказал своему дяде: – Вы не поверите, но я всё видел откуда-то сверху. Даже чувствовал и слышал ваши мысли и сомнения. Вам пришлось делать нелёгкий выбор между мной и Ромкой. Андрей Иванович устало вздохнул: – Ты о душе? Да, я тоже в это верю. Это она не даёт нам преступить грань добра и зла. Иначе – гореть ей в аду!.. – произнес он в задумчивости и улыбнулся. – Хорошо, что всё закончилось именно так. У вас с Романом даже девчонки похожие друг на друга. Симпатичные! – Дядя Андрей, так они же тоже двоюродные сестры! – Вот как? Не удивлюсь, если и свадьбы у вас будут в один день. Они оба от души рассмеялась… Так, будто ничего сверхъестественного между ними никогда и не было... Автор: Валерий Проняев

ОЧКИ В ЧЁРНОЙ ОПРАВЕ Одни метко стреляют, не натыкаются на углы домов. Их мир чёток и полон мелких деталей. У других всё иначе, они не могут разглядеть номер приближающегося троллейбуса, сосчитать медведей на картине Шишкина, отличить жену от посторонней женщины похожей комплекции расстояния более двух метров. Они прислушиваются, принюхиваются, чтобы не совершить ошибку ложной идентификации. Но другого мира они не знают, поэтому довольствуются тем, что имеют. Врач светил в его глаз ярким лучом, смотрел в дно. - Надо хрусталики менять. Не прооперируем, в течение года совсем ослепните. " Обидно сказал как-то - "совсем ослепните"? - Хоть он и не был изощрён в зрении, но слепым себя не считал. Уже через неделю была назначена операция. Решили поставить специальные хрусталики, корректирующие астигматизм делая зрение стопроцентным. Операция прошла излишне успешно и уже на следующий день ему открылся удивительный мир, мир, который был скрыт от него с рождения. Мир муравьиной суеты, мир пчел, мир обсыпанных пыльцой тычинок. Восторг его поначалу не знал предела, но со временем стала появляться и оборотная сторона идеального зрения. С улиц исчезли симпатичные люди, люди, останавливающие на себе взгляд. Хотелось закрыть глаза и не смотреть на прохожих. Но если прохожих можно было не замечать, не замечать людей, деливших с ним жизненное пространство, было намного сложнее. Размытый силуэт расплывшейся жены, давно не вызывавший эмоций, после операции стал удручать. Она и раньше не подвигала к свершениям, а сейчас вызывала депрессию, нежелание жить. Он понял, что фраза: " С лица воду не пить" придумана подслеповатыми, такими, каким был и он сам до замены хрусталиков. Он стал нагружать себя дополнительной работой, стал задерживаться в офисе до полуночи. Самое лучшее время — это когда коллеги уже ушли. Он с теплотой вспоминал КОВИД-ные времена, когда на улицах было много симпатичных людей в масках. Но КОВИД прошёл, оголив неприятные лица, злые ухмылки. Он бесшумно открыл дверь, крадучись пробрался на кухню, чтобы не разбудить её. Но она не спала, заполняла собой пространство маленькой кухоньки. Он не ел с утра, и мучительно хотел залезть в холодильник и восторженным щенком насладиться любым пищевым предметом. Потому, что, когда голоден, не до рябчиков, икры и прочих пищевых изысков. Просроченной шпротине рад будешь. Она сидела за столом в ночной рубашке и потягивала из бокала красное вино. - Садись, проголодался, наверное, - Она поставила на стол тарелку. Навалила туда жареной картошки и кусок мяса прямо из шкворчащей сковородки. Он кивнул головой, а про себя подумал: " Вот если бы она ушла, праздник просто был бы какой-то". Но она не уходила, лишая своим присутствием желания наслаждаться вкусом пищи. - Вина хочешь. К мясу, говорят, красное подходит. А к рыбе - белое. Правда я не знаю, почему. Она налила вина, и он запил им горячий картофельный кубик. - Я давно хотела с тобой поговорить, но ты домой приходишь, когда я уже сплю, уходишь, когда ещё сплю. Вот и решила сегодня дождаться. Знаешь, после твоей операции на глазах нас не стало, не стало вместе. Ты и раньше не особенно жаловал меня своим вниманием, а сейчас и подавно. Ты стал видеть во мне то, чего не видел раньше? Расскажи пожалуйста, мы ведь не чужие. Он занервничал. Ну как расскажешь женщине, с которой живёшь, что короткие волосики на её небритых ногах рождают в нём образ кабана, дикого хрюкающего зверя, весело гоняющегося по лесной поляне за бабочками. Что обкусанные ногти на пальцах не вызывают в нём желания обнять её сзади. Что наполовину выдавленный прыщ на правой щеке вызывает крушение образа женщины, с которой возможно игривое счастье. - Ну ты понимаешь, работы много, проекты, навалилось всё разом, - залепетал он лживым голосом. - Хочешь я побрею ноги, сделаю эпиляцию, схожу к хорошему косметологу, приведу в порядок кожу? Ему стало не по себе. "Она поймала его взгляд, взгляд, скользящий по её телу" - подумал он. - В твоих словах есть смысл. Со старыми хрусталиками и мир и ты были прекраснее, верней не такими жуткими, как теперь. Знаешь, как я этим мучим? Я вижу на твоей коже мельчайшие прыщики, трещинки, дефекты всякие, папилломы или как их там. Он не стал рассказывать про кабана, бегающего за бабочками посчитав это излишним. - И что с этим делать? Ведь даже самая ухоженная женщина не бывает совершенной. Я уверена, что и после нескольких сеансов у профессионала эстетического дела, ты своими хрусталиками всё равно разглядишь во мне изъяны. Он кивнул: - А может мне поменять хрусталики на прежние? Тогда всё станет как было раньше. Ну буду щуриться, разглядывая номера и буквы. Зато мир опять замутится и станет меньше раздражать несовершенством деталей? - Но это же опять операция, месяц капанья в глаза антибиотиков, стероидов? - Ты права, не хотелось бы, - он задумался, - слушай, а может попробовать твои старые очки в чёрной оправе со преломляющими реальность здоровущими стёклами? А вдруг они мне исказят мир так, что в нём можно будет счастливо жить. Она принесла очки с надломанным ушком и здоровенными стёклами. И хоть они были исковерканы временем, и по одному из стёкол проходила трещина, очки вернули миру привычные очертания. Более того, сделали его ещё более адекватным, чем прежде. Они открыли ещё бутылку, и перешли с наполненными до краёв бокалами в спальню. Проснулись они только к полудню, забив на истошные звуки будильника. Его жизнь вошла в привычное русло. Радовали суетой прохожие, коллеги милыми улыбками. Он практически не снимал очки. Только изредка, когда людей рядом не было осторожно приподнимал тяжёлую оправу и рассматривал пчелу на цветке, паучка, плетущего сеть, наблюдал за клином летящих на юг птиц. А. Котляр

Жизнь. Мавридика де Монбазон.

РАКУШКА — Мамочка, мамочка! Прости! Мне, правда, пора! — Корицына отчаянно прыгала на одной ноге, пытаясь заточить вторую в тесный карцер замшевого сапога. — Такси уже ждёт. — Что это за работа такая, где человека даже в день рожденья дёргают? — Мам. Не начинай. Меня премии лишат! — Раз в сто лет заезжаешь, и то сбегаешь как от чумной! Беги-беги. Премия ж важнее родной матери-то. — Я позвоню. — Стой! — Что? — Пирог возьми! Сейчас я его в пакетик заверну. Где-то у меня был из «Дикси» чистый… — Мам, не надо. — Я зря у плиты корячилась, что ли? …И винегрета баночку. — Ма-ам! — На. Бери, сказала! — Спасибо. — С Днём рождения. Ты… ты позвонишь? — Мам, не плачь. Люблю! И лекарства пей! Пока! …Навигатор клялся мамой таксиста, что до конца маршрута осталось 27 минут. А значит Корицына успеет домой. Нет, не на работу, как она соврала матери (а врала она частенько, как всякая любящая дочь). Никакой шеф её не ждал. Корицыну ждала ракушка. …Это была очень красивая, крупная раковина, отделанная розовым перламутром изнутри. Сначала она долго жила на большой красной звезде на самом дне Балтийского моря. Потом течение сорвало её со звезды и понесло, понесло всё дальше от дома, выплюнуло в районе янтарной Юрмалы и отдало в руки безработного Зейдникса. Безработный Зейдникс восхитился сим подарком, покрыл ракушку дешёвым лаком и продал её слегка подвыпившей туристке Корицыной по какой-то безумной цене. С тех пор ракушка поселилась в корицынском серванте по соседству с гжелиным слонёнком и «счастливой» китайской лягушкой (Корицына всё забывала её выбросить после перелома бедра). Два года ракушка вела себя как подобает любой прилично ракушке — молчала и собирала пыль. Но месяцев восемь назад она заговорила. — Шшшшш… шшшшш… «Причал», ответьте! ШШШШШ… «Причал»… Ответьте, «Причал»! Вначале Корицына подумала, что это вещает реклама, перебив «Удивительную миссис Мэйзел» на самом интересном месте. — Что-то новенькое от «Азино три топора», — вслух подумала Корицына. Но голос, пробивающийся сквозь помехи, шёл явно не из ноутбука. — Шшшшш… Кто-нибудь, ответьте… Шшшшш… Корицына ухом вперёд исследовала комнату и подошла к серванту. Взяла ракушку, тут же почувствовала вибрацию от звука. — «Причал», это «Касатка»… шшшш… ответьте… — Алё? — прошептала Корицына, чувствуя себя идиоткой. …Так началось знакомство Корицыной с экипажем подлодки Щ-313 «Касатка», затонувшей холодной октябрьской ночью 1942-го года. Они преследовали вражеский эсминец и в кураже погони не заметили второй. Немцы ухнули глубинными бомбами, и одна из них повредила корпус, отчего «Касатка», вооруженная последней торпедой, клюнула носом и опустилась на дно в 22:30. Вторая бомба застряла между радиоантеннами. И взорвалась в 1:30. Каждый вечер, ровно в половину одиннадцатого, ракушка запрашивала «Причал» голосом командира Ляхова. Корицына отвечала, первые полчаса доказывала ему, что она из будущего, а затем общалась со всем экипажем — Ляхов включал громкую связь. Корицына вещала морякам о будущем, о победе над немцами, мобильниках и компьютерах, ценах на сахар и космической программе — обо всём на свете, кроме того, что произойдёт в 1:30. Потом она слышала грохот. Плакала всю ночь и ложилась на пару часов спать, чтобы следующим вечером, ровно в 22:30, снова ответить на запрос «Касатки». И опять терпеливо объяснять, что происходит, рассказывать о победе, мобильниках, моде… Позже Корицына погуглила и узнала, что лодку нашли какие-то дайверы-любители только в 96-м. На ней было тридцать семь человек. В папке «Избранное» она хранила 37 чёрно-белых фотографий. 37 разных мужчин, старых и молодых, улыбающихся и хмурых, смотрели со снимков в будущую жизнь, которая одинаково для всех оборвётся в 1:30 27 октября 1942-го года на глубине 88 метров. Старлей Ляхов, молодой командир. Умное лицо, не по возрасту даже. Нижнюю челюсть специально выставляет вперед, чтобы выглядеть героически — наверное, комплексует из-за неправильного прикуса. Боцман Пинчук — родом из Ровно, пошляк страшный. При этом взгляд мудрый — прям мужик салтыково-щедринский. Политрук Ребензя. Каждый раз запрещает личному составу общаться «с этой шлюхой абвера» Корицыной. За что его постоянно закрывают в трюме, а он оттуда грозит всех расстрелять по закону военного времени. А всем каждый раз наплевать. Она так жалела их всех! И не могла, не решалась сказать им, что произойдёт в 1:30. Она врала, что всё будет хорошо. Им ответят, их спасут, они все, все 37 человек вернутся домой, победив немцев, и проживут долгую счастливую советскую жизнь. За восемь месяцев она полюбила каждого из них. Теперь это была и её команда, её мужчины. Каждый вечер ровно в 22:30 она была у ракушки, чтобы сделать их всех счастливыми. И каждую ночь всех их теряла. Единственным подводником, которого Корицына потеряла один раз, был её отец. Рослый, бородатый каперанг на атомной подлодке, которого боялось даже командование. От одного взгляда из-под пушистой брови хотелось схватить швабру и что-нибудь отдраивать до потери пульса. Он доставал своими нравоучениями всех и всегда, но учил всему, что умел сам. Всё контролировал, даже личную жизнь. Одного хахаля дочери выставил из дому за вопрос «На чём Вы плаваете?». Трёх других сначала знакомил со своим наградным пистолетом и пятью обоймами, намекая на то, что всё содержимое обойм окажется в голове второй дочерней половинки, «если хоть один, сука, волос…!». Корицына ненавидела его. И всё ему прощала, когда он возвращался, сгребал их с матерью в охапку и бросал короткое «Соскучился». И становилось уютно, будто вокруг тебя вырастает стена и тебе нестрашно, даже хорошо и тепло. Но однажды он не вернулся. А по телевизору просто сказали: «Она утонула». Отдали лишь орден и компенсацию. Мама всё потратила на памятник. В воду бросили венок. Стены вокруг больше не было. Корицына не могла его спасти. Но экипаж «Касатки» — честно пыталась. Она писала в СМИ, военным историкам и Администрацию, даже «случайно» познакомилась и заманила к себе морского инженера. Но никто ей не верил, а морской инженер даже искал по всей квартире скрытые камеры, думая, что Корицына — блогер-хайполов. Тем временем «касатики» погибли уже 246 раз. И сегодня будет 247-й… (Кстати, называть их «касатиками» было рискованно. За это, например, был коллективно избит экипаж Щ-312 «Нерпа», причём в полном составе). …Корицына напомаженным снарядом влетела в квартиру. На часах 22:26. Успела. Налила вина, чтобы отпраздновать ДР с отражением. Выпила. — Шшшшшш… «Причал», ответьте! — Алё! Да! Алё! — «Причал», это… — Я не «Причал», ребят. Всем приветик. Сейчас я всё объясню… …В этот раз был поставлен рекорд — уже в 23:04 команда поверила Корицыной, а карающий словом политрук Ребензя закрыт в трюме. — …А ещё у меня день рождения! — ляпнула Корицына, откупорив вторую бутылку игристого. — УУУУУУУУ!!! — Так с этого и надо было начинать, барышня! — весело крикнул старый радист Смольский. — Боцман! — скомандовал Ляхов. — Спирт на капитанский мостик! — Та с удовольствием «Есть», таищ капитан! — Пьянство во время ведения боевых действий категорически осуждается товарищем Сталиным… — слабо донеслось из трюма. — ЗАТКНИСЬ!! Гогот. Корицыной стало уютно. И она расслабилась. — Товарищи! — взвизгнула именинница. — Ну выпустите вы мужчину! Пусть и он перед смер… Костицына чуть не откусила себе руку. Но вроде вовремя спохватилась. — Перед чем? — спросил Ляхов. Не вовремя. На том конце ракушки замолчали. — Перед смертью, да? Корицына уменьшилась в размерах до кончика иглы. — Подставляй кружки, хлопцы, я сразу канистру, шоб два раза не… — Помолчи, боцман. Товарищ Корицина? — Я… я тут, товарищи. Я хотела сказать — перед сме-е-е-е-еро-о-оа-а-а… — Девушка. — Было слышно, как капитан сглотнул. — Вы… Вы могли бы не отвечать на мой запрос. Испугаться там или… проигнорировать как-то. Но вы ответили. Вы смелая, правда, смелая. Мы тоже, да, товарищи? — Да, так точно, так точно, так точно, да… — раздалось сдавленное многоголосье. — Так ответьте нам честно, товарищ Корицына: что нас ждёт? Товарищ Корицына? Корицына залпом выдула половину бутылки, чтобы слова легче проскальзывали наружу. — У… у вас там бомба… В этих вот штучках сверху… — Антеннах, да, мы слышали стук. Она взорвется? Когда? — Через… через 40 минут. Простите… Ребят… Ребят… На том конце молчали. Тушь бросилась вниз по щекам. — Товарищ Корицына? — Первый раз она услышала сталь в боцманском голосе. — Разрешите серьёзный вопрос? — Д-да. Конечно. — А скажите — чи большая у Вас грудь? Ракушку чуть не разорвало от хохота. — Ля! А шо, мне интересно!.. Ой, товарищ капитан, это рукоприкладство! — АХХХХАХАХАХАХАХАХАХАХА!!! — Большая! — почти честно ответствовала Корицына. — Ооооооооо! — И с родинкой. — ОООООООООО! — Закройте юнге уши, он ще дэтына! — АХХХХААХАХАХАХАХАХА! — Боцман, **** ты ржёшь, наливай давай! …1:02. — …А вот шо мы без музыки?! Мадам Корицына, а ответьте-ка всему личному составу: шо вы там в своём будущем поёте? — Я лучше поставлю. Корицына открыла плейлист и врубила «Витаминку» Тимы Белорусских. Экипаж молча прослушал весь трек до конца и продолжал молчать еще минуту. — Мужички? — вкрадчиво поинтересовалась Корицына. — Знаете шо, хлопцы. Я под это вот дерьмище помирать категорически отказываюсь. — АХХХХАХАХАХАХАХАХАХА! — Земцов! Тащи тальянку! — Товарищи, взываю к вашей ответственности! Игра на музыкальных инструментах строго запрещена, вражеские сонары не дремлют и… — ЗАТКНИСЬ!! …1:12. — …Зачем мы уходим от милой земли, зачем мы плывём под волной? Затем, чтоб враги никогда не смогли отнять у нас берег родной… — Песня, зафактуренная помехами, мягким, тёплым приливом наполняла спальню, обволакивала, закрывала собою Корицыну, гладила её по волосам, по щекам и трясущимся от слёз плечам. Они завтра опять будут на связи, думала она. И послезавтра, и потом, и каждый вечер. Они никогда не умрут. Её мужчины. Её любимые мужчины. — Товарищ Корицына? — А? — А почему вы не поёте? — Я не могу найти текст в гугле. — Я ни хрена не понял, товарищи. …1:22. — Товарищ Корицына? — Да-да? — Это командир Ляхов. Скажите, что вам подарить на день рождения? Корицына задумалась. Игристое добавило ей здоровой женской наглости. — Скажите, Ляхов, у вас же осталась одна торпеда? — Та да, мадам, её в данный момент политрук у трюме полируе! — АХХАХАХАХАХАХАХАХА! — Боцман, отставить!.. Так точно, товарищ Корицына. Одна осталась, а что? — Хочу салют! — Ого! Что думаете, товарищи? «Шмшмшмшмшмшмшмшм!» — Будет вам салют, товарищ Корицына. — Непонятно как, но Корицына очетливо услышала улыбку Ляхова, который переключил тон на командный. — Торпедный отсек, товсь! Торпеду в боевое положение! О готовности доложить, в норматив уложиться! — Есть! — Есть! — Задачу понял, выполняю! По переборкам «бум-бум-бум». — Товарищ командир! — У аппарата! — Торпеда в боевом положении, готова к пуску! — Всем приготовиться!.. От всего личного состава в честь боевой подруги товарища Корицыной… Огонь. 1:26. — Ляхов? Ребята? — Корицына до снежных костяшек сжала ракушку. Ответа не было. Даже помехи пропали. Полная тишина. Странно, подумало игристое в корицынском мозгу. Еще же 4 минуты. А нет, не полная тишина. Стук… Стук-стук… Что-то стучало за дверью. — Оля, иди за стол, сколько можно там сидеть? — Материнский голос в секунду выгнал из Корицыной всё игристое через холодный пот. Стук… Стук… Корицына приоткрыла дверь и выглянула на кухню: мать расставляла тарелки для торта. — Даже в свой день рождения торчишь за компьютером своим! — Мам?! Когда ты пришла?! — Ты там в спальне прибухивала, что ль?! Стук… Стук-стук… Стучала не мама. Звук шел из прихожей. — Мам, кто там стучит? — В смысле — кто? — МАМА, КТО ТАМ?! — Значит так, дочь. — Отец вошёл на кухню и бросил молоток на табурет. — Вешалку я тебе повесил. Но давай-ка ты уже найдёшь мужика нормального, я подчеркиваю, НОРМАЛЬНОГО, который будет тебе по дому… — …!!!!!!!!!!!!!!!! — Так, ты это… Отставить падать в обморок!!! Мать, стакан воды ей в лицо! Я вызову медицинскую помощь!.. Никому не паниковать! …По экрану телевизора поползли финальные титры фильма, которого и в дневное-то время лучше не показывать людям. Корицына нехотя приподняла голову с отцовского плеча, глянула в окно — светает. Из спальни доносился материнский храп. — Ну что, отбой! — приказал зевнувший отец. — Погоди, пап. А расскажи, как ты спасся? Ну, тогда, в двухтысячном? — Я ж тыщу раз рассказывал. — Ну пожа-а-а-алуйста. — Ладно. Заклинило у нас, так-скать, ходовую. Плюхнулись на дно. Ну, думаю, попали в оказию. Понимаю ж, что кранты — это ж Тихий, глубина. Старпом крест целует, кто-то плачет. Но! Я ж в академии книжки читал, а не шуры-муры разводил, как ты в институтах. — Ну па-а-а-ап! — Отставить перебивать! Так вот. Вспомнил я книжку умную адмирала Ляхова. — Ад-ми-ра-ла?! — Да, начбалтфлота в 60-х. Он там случай один интересный описывал. В октябре 42-го торчал он, вот как я, на глубине. Лопасти заклинило, в антенне бомба глубинная. И что он делает? Палит со всей дури последней торпедой. Казалось бы, зачем? Дебилизм! Ан нет! Отдачей бомбу скидывает с лодки! Лодка отрывается от грунта, лопасти запускаются! Тихонечко всплыли и тихой сапой домой уползли раны зализывать. Герой! Тридцать семь человек спас! Я думаю, шанс один на миллион! Ну а что терять-то? Я и бахнул. И вот я дома. Как и остальные сто шесть человек экипажа. Мне, конечно, по шапке нехило влетело. Зато… А ты чего разревелась? А? Дочь? Кирилл Ситников