Душевные истории

Ася с интересом наблюдала за Яной, которая после своих слов вся сжалась и стала похожа на потерянного котенка, выброшенного на улицу. - Я хотела бы вас попросить... Оставьте моего мужа в покое... У нас семья. Двое детей и квартира в ипотеку... Ася покачала головой. Жена любовника не вызывала жалости, скорее раздражение. Если бы не любопытство, то она никогда бы не впустила эту женщину на порог. Яна всхлипнула и продолжила: - Он вам не нужен. Зачем разрушать чужую семью... Скажите... - у нее плохо получалось скрыть боль в голосе, и Ася уже начинала жалеть о том, что открыла ей дверь. Яна была невысокой слегка полноватой женщиной. В неброском сером пуховике и застиранной шапке, она напоминала замученную жизнью женщину. Обувь Яны тоже оставляла желать лучшего. Облупившиеся сапоги и бесформенная сумка, напоминающая больше мешок для картошки, не красили жену любовника. Эта женщина или себя не уважала или же не придавала значения своему внешнему виду. Ася перевела взгляд на свою норковую шубку, которую подарил ей любовник и невольно поежилась. Такой жизни, как была у Яны, она боялась больше всего. - Вот, - женщина достала из сумки телефон и зайдя в галерею, показала фотографию своих дочерей. – Маше три года, а Юле шесть лет... В марте будет семь. В сентябре пойдет в школу, а Маша первый год в саду... Девочки часто болеют, приходится с ними много заниматься... Асе почувствовала скуку. Слушать про детей Яны и Кирилла было неинтересно. Встречу с женой любовника Ася много раз прокручивала в голове. Было любопытно посмотреть на то, как она будет себя вести, что будет говорить или делать... Всякий раз фантазируя, Ася представляла, как в конечном счете Яна на нее накидывается и дело заканчивается дракой. По крайней мере это было вполне логично. Любая бы нормальная женщина не стала унижаться перед любовницей мужа, а как следует бы проучила негодяйку. Или вовсе выставила вещи подлеца за дверь. - Не разрушайте наш брак. Я прошу, - чуть ли не плакала Яна, продолжая уговаривать любовницу. - Нечего разрушать. – Пожала плечами Ася. - Оставьте моего мужа в покое. – Промямлила женщина и тут же извиняясь добавила, – не отбирайте его у меня. - Мы говорим про мужчину или про игрушку? – Спросила Ася. Яна, всхлипнув, удивлено посмотрела на женщину. - Про моего мужа. Кирилла. Ася усмехнулась. - А мне показалось, что про игрушки идет речь... Знаете, как это бывает у детей, когда те не могут поделить какую-то вещь... Или ребята спорят и дерутся за интересную игрушку или плачут и умоляют им ее отдать. Вопрос в другом, нужна ли такая вещь из-за которой столько проблем? - Это неуместно... - Глаза Яны округлились, - сравнивать живого человека с вещью... - Вы правы, - Ася безразлично кивнула. – Неуместно. Я не выспалась. Человек не игрушка и сам решает с кем ему быть. - Зачем вам он? – Яна расстегнула пуховик, ее щеки были пунцовыми. – Что хорошего встречаться с женатым мужчиной? Ася зевнула, разговор был скучен. А еще очень хотелось спать. Как-никак раннее утро, а если учесть, что раньше обеда она обычно не открывала глаза, то сегодняшнее пробуждение можно считать подвигом. На банальный вопрос отвечать не хотелось. - Вы, как хотите, а я если сейчас не выпью кофе, то потеряю сознание. Ася оставила гостью в прихожей и ушла на кухню, надеясь что Яна уйдет. Взяв капсулу, женщина установила ее в кофемашину. Тоже подарок от Кирилла. Распахнув занавески и открыв окно, Ася вдохнула воздух полной грудью. Нет, все-таки иногда вставать по утрам приятно. За окном еще темно и холодно, а люди уже спешат по своим делам, торопятся на работу. Самое прекрасное в этом, что ей никуда не надо. Она может весь день лежать в своей постели и не беспокоиться о деньгах. - Вы не ответили на вопрос. – Яна застыла в проходе на кухню, ее руки дрожали, - зачем вам женатый мужчина? Что хорошего от этих отношений? - Есть одно будоражащее чувство, которое возникает только когда делаешь нечто запретное. Некий драйв от игры в отношения, если хотите. - Что хорошего? – Яна вновь повторила вопрос, - вы разрушаете мою семью... Ася вздохнула. Жена любовника ничего не понимала или не хотела понимать. - Невозможно разрушить то, что уже разрушено. Кофе был готов. Ася села за стол и с наслаждением сделала глоток. По горлу разлился горячий горький напиток, настроение разом улучшилось. - Ошибаетесь, у нас дети, семья. Если бы не вы, то ничего бы не было. Он любит меня, просто запутался, все еще можно изменить. Мы всю жизнь вместе. У нас самая настоящая любовь. Ася посмотрела на Яну, как на душевнобольную. Задумалась: не спросить ли у нее про психические отклонения ? Но посчитав это грубостью, решила оставить свой сарказм при себе. Того и гляди эта мямля действительно вытащит справку. Своих детей же показала чужой тетке. Да ладно бы прохожей... А то ведь ей, Асе. - Поймите, я не смогу жить без него. – Яна вновь собиралась заплакать. Меньше всего Асе хотелось видеть ее сопли и слюни. До какой стадии отчаяния нужно дойти, чтобы унижаться перед любовницей мужа? - Как ты узнала об его измене? – Ася решила перейти на «ты». Впрочем, Яна этого не заметила. Женщина кивнула, принимая вопрос, и шмыгнув носом ответила: - Посмотрела в его телефон, а там ваши сообщения. Ася разочарованно фыркнула, еле удержавшись от того, чтобы не закатить глаза. Вот же банальщина какая. - Ясно. А зачем в телефон мужа полезла? Яна шмыгнула носом. - Ну как... Проверить... - Что? - Изменяет ли он мне. - Ага, хорошо. А с чего вдруг появились такие мысли? – Ася почувствовала себя в роли психолога. Задавая наводящие вопросы, хотелось подтолкнуть женщину к одному очень важному выводу. - Ну он... - Яна развела руками, - вел себя в последнее время странно. Задерживаться начал и врать... срываться по мелочам. Словно я с детьми ему надоели. У нас так никогда не было. И я решила, что возможно он мне изменяет. Возможно, кто-то решил его у меня забрать. Он забыл, как мы любили друг друга... А другая... вы... решили воспользоваться... - Мы опять говорим об игрушке? А тебе не приходила в голову мысль, что его никто не забирал. Он сам ушел. – Перебила ее Ася. - Он любит нас детьми. Он никогда бы сам не пошел на этот шаг. Как и множества других мужчин. - Хочешь сказать, что я заставила его тебе изменить? Что все любовницы караулят чужих мужчин у ЗАГСА, а потом под дулом пистолета ведут в кровать? – Рассмеялась Ася. Такого она еще не слышала. Нет, безусловно, людям тяжело разочаровываться в близком человеке. Все склонны придумывать оправдания, но это уже перебор. Они словно разговаривают на двух разных языках. Яна не нашла, что ответить. Женщина видимо почувствовала себя уязвленной. - Вы не будете с ним больше встречаться? – Аккуратно спросила она. Ася сделала еще пару глотков кофе и закурила сигарету. - Не буду. Уже неинтересно. Из-за тебя пропадет вся интрига в отношениях, а я так не люблю. Лицо Яны на секунду просияло. - Спасибо. – Весьма одушевленно ответила женщина и сжала в руках свою сумку, видимо собираясь уйти. Теперь Асе стало ее действительно жаль. - Знаешь что? – Стряхивая пепел, спросила у Яны. - Что? - Вместо меня будет другая, а потом еще одна и еще... Неужели тебе нравится так жить? - Как? - Как в тумане, слепо стараясь ничего не замечать. Всегда было интересно, что у таких женщин в голове. - Я не понимаю... - Видела мою шубку? Кофемашину? Золотой браслет? – Ася вытянула руку, любуясь украшением. Яна кивнула. - Твой муж подарил. Знаешь почему? Жена любовника отвела глаза, не собираясь ничего отвечать. - А потому что иначе никак, - ответила Ася. – Не было бы этих отношений. А теперь посмотри на свою одежду, да вообще на себя в зеркало. Нравится? То-то. А знаешь почему так? Потому что ты себя не уважаешь. Удел такой. В ногах валяться и слепо верить, что любят. Искать причины и оправдывать негодяя, унижаясь перед очередной любовницей. - Побрякушки не показатель любви. – Яна, кажется, начала злиться. – Я себя уважаю, хотя бы потому что не завожу романы на стороне. Я ценю свой выбор и буду бороться за свою семью до конца. Ася допила свой кофе и устало посмотрела в окно. - Порой выбор бывает паршивым. И отпуская мы приобретаем больше, чем теряем. Яна ушла из квартиры Аси не оглядываясь. Она совершенно не понимала любовницу мужа, которой кажется вообще не было стыдно. Оставалось только удивляться и негодовать, что такие люди существуют и мыслят так как им удобно. Яна слепо верила в то, что нет плохих мужчин, есть коварные женщины. Женщины, которые разрушают семьи. И задача хорошей жены, остановить этот процесс и сделать все возможное, чтобы сохранить свой брак. Так учили Яну с самого детства. Так жила ее мать, ее бабушка и так будут жить ее дочери. И, не было в мире такой силы, которая смогла бы ее переубедить в том, что вдалбливали с детства. В тот день Яна спала спокойно, радуясь, что спасла свой брак и в принципе ощущала себя полностью счастливой. Вторая любовница в жизни ее мужа больше не проблема. Асе в ту ночь не спалось. Весь день не выходила Яна из головы и ее слова про уважение к себе. Одновременно становилось смешно и грустно, когда Ася вспоминала диалог. А ведь в чем-то жена любовника была права, говоря про роман на стороне... Возможно Ася действительно себя не уважает, раз довольствуется тем, что встречается с женатыми мужчинами? Отношения, которые никогда не будут здоровыми, ведь изначально строятся на обмане, обречены на один печальный конец. Никогда ей не стать женой своего любовника и никогда не быть единственной женщиной. Ася даже нашла сходство между собой и Яной. Если Яна обманывает саму себя в том, что ее семейные отношения вполне здоровые и ее любят искренне и честно, то Ася обманывала себя в другом. Всегда ей быть второй женщиной в жизни женатого мужчины. Не унижение ли это самой себя? Настолько эта мысль въелась в голову, что Ася долго не могла успокоиться. Подумала о том, что нужно что-то менять. И даже постаралась представить то, как берется за голову, перестает жить за чужой счет, устраивается на работу, там влюбляется и выходит замуж, а затем рожает детишек. Живет обычной жизнью, а потом... Нет, Ася не верила, что потенциальный муж будет ей изменять. С ней такого не может случиться. Ведь не может? Бумеранг выдумали люди для собственного успокоения. Жизнь по-другому устроена. И все же... Некий страх присутствовал. Ася остановилась в прихожей. Закрыла глаза. Еще раз постаралась представить тихую семейную жизнь. Любящего мужа, что спешит после работы домой, себя, готовящую семье ужин, и своих детей, играющих в разные игры. Никаких интриг, обманов, страстей. Только уют, тепло и домашние хлопоты. Ася открыла глаза и посмотрела на норковую шубку. Провела ладонью по блестящему меху и улыбнулась сама себе. Нет, не нужно ей никакого тихого счастья. Хочется взглядов вслед, дорогих подарков и осознания, что лучше той... законной супруги, что ходит в дешевом сером пуховике. Впрочем, каждому свое. Ася заснула лишь под утро, чувствуя себя, как и жена любовника, полностью счастливой. Автор: Adler. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

— Юлька непутёвая у нас уродилась. — Мама разговаривала по телефону. — У сестёр семьи, дети. А эта всё порхает. Юлька — это я. И, если честно, порхать мне совершенно некогда. Я работаю переводчиком в крупной торговой компании и в командировки езжу чаще, чем бываю дома. Но езжу совсем не развлекаться, как считает мама. Красный диплом просто так не вручают. Мой шеф считает меня ценным специалистом и доверяет работу на самых важных переговорах. Но она говорит обо мне со знакомыми, недовольно поджав губы. Нет, я люблю свою семью, обожаю возиться с племянницами, когда есть время, с удовольствием выбираю и покупаю подарки. Надюшка и Света, мои сёстры, не стесняются подбрасывать мне малышек. Свой прошлый отпуск я практически провела в их компании. — Юль, тебе же всё равно нечем заняться. — Света подталкивает вглубь квартиры шестилетнюю Анечку. — А мы с Олегом на дачу к друзьям съездим. Там не детский формат мероприятия, ну куда её? И потом, мы хотели побыть вдвоём. Тебе, правда, этого не понять. Разумеется. Я ведь не замужем. Но против присутствия Ани ничего не имею. Она хороший ребёнок, к тому же довольно умненькая для своих лет. — И почитай с ней, ладно? — закрывая дверь, бросает сестра. — Почитаем. — говорю я защёлкнувшемуся замку. Ане скоро в школу, буквы племянница знает, а вот складывать их в слова получается не очень. — Юля, а мы много будем читать? — осторожно интересуется она, услышав последние слова матери. — Нет, много не будем. — обещаю я. — Чуть-чуть, чтобы интерес не пропал. Анечка веселеет и взахлёб рассказывает мне о своих детских заботах. Снова разрывается телефон. Надя. Кто б сомневался. — Юль, Светка сказала, Анюта у тебя. — У меня. — Осторожно отвечаю я, уже зная, что услышу дальше. — Кира с Полинкой так соскучились… — Елейно начинает Надежда. — И Анечке будет веселее. Три ребёнка — это уже не один. Однако я понимаю, что скажи сейчас «нет», и обида вырастет до катастрофических размеров. — Так я собираю девчонок? — Собирай. — Я сбрасываю звонок. — Анютка, давай сейчас почитаем, а то приедут Кира с Полей, и будет не до этого. — А можно только Поля? — Аня смотрит на меня вопросительно. — Ну её, эту Кирку. — Киру. — машинально поправляю я. — Ну скажи, почему вы с ней никак не поладите? — Она вредная. — Вздыхает Аня, уже поняв, что ничего не изменится. — Ты знаешь, что она даже Полю бьёт? — Так уж и бьёт? Вообще Кирюша может наподдать любому. Она девица решительная. Но, зная Надежду, не думаю, что та позволяет дочери бить младшую сестру. Наша мама, например, всегда строго следила за подобными вещами. — Ну не бьёт. — Идёт на попятный племяшка. — Но дразнилась и конфеты отнимала. Не веришь? — Верю. — Киваю я. — А вот напраслину возводить не надо. Постарайтесь подружиться. Вы же сестрички. И вообще, тащи книжку. Как-то так. По крайней мере, было, пока я не познакомилась с Алемом. Его отец африканец, мама — русская, а потому внешность молодого человека притягивала взгляд. Кажется, таких людей называют мулатами. И хотя отцовские гены оказались сильнее, Алем был по-настоящему красивым парнем. Работал в одной из корпораций, с которой мы сотрудничали. Несколько раз мы с ним встречались на переговорах, но не общались, а потом он вдруг подошёл. — Простите, Юля. — Он отлично говорил по-русски. Не знаю почему, но это меня удивило. — Не согласитесь выпить со мной кофе? Почему бы и нет. Он был приятен мне и, что скрывать, красив. — Хорошо. Так мы начали встречаться. Спустя некоторое время я была полностью очарована этим человеком. Он чувствовал меня так, как никогда и никто, даже самые близкие. — Откуда ты знаешь? — С некоторых пор эта фраза слишком часто звучала из моих уст. Алем хитро прищуривался. — Знаешь, что означает моё имя? Алем — это «человек, знающий всё». Когда он сделал мне предложение, я, не задумываясь, ответила согласием. И ничего не сказала своим. Почему? Казалось бы, странно, да? Ведь мама так мечтала о моём замужестве. Вот только цвет кожи жениха её дочери не вписывался в эти мечты. И совершенно неважно то, что он родился и жил в России, что он самый лучший человек на свете, добрый, умный, порядочный. Ничто из этого не убедило бы её в моём выборе. И не её одну. Как-то в тёплый весенний вечер мы шли по набережной. Машину оставили у кафе, хотелось пройтись, подышать, подержаться за руки. В нашей жизни мало счастливых моментов просто потому, что мы их не замечаем, не умеем выделить среди суеты и вечных проблем. Счастье нельзя откладывать на потом, потому что позже для него может просто не остаться времени. У Алема зазвонил телефон, он посмотрел на номер. — Извини, Юля, мне надо ответить. Отошёл в сторону, чтобы поговорить, а я смотрела на воду и мечтала, как хорошо мы будем жить… — Ты что, с…ка, своего парня найти не могла? Что ж вас так к этим тянет? От резкого, полного ненависти возгласа за спиной я вздрогнула. Вы знаете, что словами можно ударить? Тогда мне показалось, что невысокий, налысо бритый парень хлестнул меня по щеке. Ещё двое, стоявших рядом, смотрели глумливо. — Ей показать надо, что свои есть, чтоб сравнила. — Отойдите от девушки! — Алем, не задумываясь, бросился ко мне. Их было трое, и спас нас тогда только дежуривший на набережной полицейский патруль. — Испугалась? Я сразу поняла, о чём он спросил, имея в виду, что так будет, если и не всегда, то часто, и отрицательно покачала головой. — Тогда позволь мне всё же познакомиться с вашей семьёй. Я хочу просить твоей руки. Звучало старомодно, но, как знать, может быть, именно это растопит мамино сердце. — Хорошо, давай через неделю, после следующих переговоров. Он широко улыбнулся и прижал меня к себе. * * * * * Переговоры прошли успешно. Мой шеф, чрезвычайно довольный результатом, любезно предложил подвезти нас. — Сейчас купим цветы… — Алем держал меня за руку. — Не волнуйся. Всё будет хорошо. Это было последнее, что я услышала. Нет, последним всё же ввинтился в мозг визг тормозов. Потом я уже так и не увидела моего любимого человека. Когда очнулась в больнице, вдруг отчётливо поняла, что его больше нет. — Вы, видимо, в рубашке родились. — Тихо сказал мне врач. — Единственная, кто выжил. Травмы вылечим. Главное, ребёнка удалось сохранить. — Ребёнка? — Я смотрела и не понимала. — Не знали? — Доктор вздохнул. — Да, срок ещё совсем небольшой. Везунчик он у вас. Будете оставлять? — Буду. — Прошептала я. — Только пока, пожалуйста, не говорите никому. — Не скажу. — Он внимательно посмотрел на меня. — Будьте спокойны. Вам волноваться нельзя. Мама узнала потом, когда уже основные волнения остались позади, а о страшной аварии напоминали лишь лёгкая хромота и шрам над бровью. — И до того замуж не брали, а теперь как? — шептала она в трубку, думая, что я сплю. — И с работы как пить дать попросят, там строго с этим. Попросят. Я и сама знала. Ещё когда шеф был жив, многие шептались, что он слишком выделяет меня. А теперь, после смены руководства… Но до этого были больничные, потом декрет, беременную нельзя уволить просто так. А ещё мамины истерики, заламывание рук, требования отказаться от «нагулянного» ребёнка — позора семьи. Спасибо бабушке, папиной маме, когда-то оставившей мне, как «последышку», свою крохотную квартиру в старом доме. — А то и не достанется тебе ничего. — Она гладила меня по голове. — Родители твои всю заботу на старших растратили. — Твоя мать сделала это назло мне. — Говорила мама отцу. Он, как всегда, отстранённо пожимал плечами. Честно, я думала, что как только мама поймёт бесплодность своих попыток заставить меня отказаться от того, кто мне дорог, она успокоится и смирится с ситуацией, но нет. Девочка родилась очень похожей на своего отца. Я ловила на себе осуждающие взгляды, когда Амелию приносили кормить. Даже санитарки шептались за спиной. И лишь одна из соседок по палате присела рядом. — Хорошенькая девчонка у тебя какая. Муж-то где? Чего не приходит? — Погиб. — Я старалась держаться. — Ну ничего-ничего. — Она гладила меня по спине. — Ты молодая ещё, встретишь своего человека. А не встретишь, так тоже не страшно. Меня мать одна вырастила, трудно жили, но не пропали же. Родители-то живы твои? — Живы. И сёстры старшие есть, племянницы. — Вот видишь, какая богатая. Нянек сколько. На одежду для малышки тратиться не придётся, на кроватку, коляску. У меня две первых тоже девочки. Так я младшей почти ничего не покупала. Теперь вот парень, тут уж придётся. Я не стала говорить, что кроватка и коляска давно стоят в небольшой комнате. Ни одна из сестёр не предложила свою помощь. Они словно договорились не замечать меня и моего ребёнка. Покупали мы всё вдвоём с Ариной, коллегой по работе и подругой по жизни. Аринка — единственная, кто никогда не завидовал. Мы подружились сразу же, как только я устроилась в компанию, потому что и там оказались самыми молодыми. Только Арина видела и знала Алема, только она была со мной все эти дни. И она же приехала забирать нас с дочкой из роддома. — Какая красавица! — Подруга с восхищением рассматривала малышку. — Я уверена, что она будет даже красивее своего отца. Будешь вписывать Алема в свидетельство о рождении? — Нет. — Я посмотрела на тёмный ободок ресниц, лежащих на смуглых щёчках. — Амелия только моя дочь. Алем уже не сможет увидеть её, а другим совсем не обязательно знать. Его матери не было в стране, и она слышала только о том, что сын начал встречаться с девушкой. Мы даже не знакомы с ней лично. — А твои? — Отправила маме фотографию. Не хотела недоговорённости. Я замолчала, и она сама всё поняла. — Поэтому сегодня и не приехали? — Не захотели, чтобы на них показывали пальцем. Теперь я не просто родила без мужа, теперь я их вселенский позор. Мама, наверное, замирает от ужаса, представляя, как будут смаковать эту новость окружающие. Она никогда не станет бабушкой для моей дочери. — Амелия… Красивое имя для красивой девочки. Ты назвала её так, чтобы сохранить память об Алеме? — Наверное. — Мне вдруг захотелось плакать. — Просто почему-то решила, что ему понравилось бы. И значение у имени хорошее, хотя версии его происхождения разнятся. Если я всё сделаю правильно, то наша дочь вырастет милой и трудолюбивой девочкой. И очень надеюсь, что она будет счастлива. Я всё же заревела. Слишком уж всё в малышке напоминало мне о её погибшем отце. Я ведь действительно любила его. — Юлька, ну что ты, в самом деле. — Арина огорчённо вытирала мои щёки своим платком. — Прости, это всё я со своими расспросами. — Нет, Ариш. Спасибо тебе за то, что ты пришла. — А как я могла не прийти? — Удивилась она. — Но они же смогли. Как бы мне ни было горько от такого отношения самых близких людей, я готова была забыть всё и обрадовалась бы их приходу. Но мы провели этот день втроём. Проводив Арину, я долго не могла уснуть. Смотрела на спящую дочь и молилась только о том, чтобы судьба была справедлива к ней. А любовь… Ей хватит моей, потому что я знала, что буду любить её так сильно, как только смогу. Мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, что только дети, которых любят искренне и бескорыстно, способны чувствовать себя счастливыми. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇

Когда у тебя весёлая жена

Но женщина вышла, легко подхватила сумку Валентины, поставила в багажник, спросила – где она предпочитает ехать, Валентина выбрала – сидеть впереди, рядом с водителем. Дорога длинная – почти до Сочи, ещё успеет везде посидеть, а может и полежать. – Меня Даша зовут, а Вас? – сразу представилась водитель. На вид ей было лет сорок. Валентине – за шестьдесят. – Валентина Антоновна, можно просто – Валентина. Я и не знала, что женщины возят на такое расстояние. – Так я ведь не везу. Просто сама еду, а одной скучно. Да и подзаработать хочется, бензин оправдать, вот и... Я уже не первый раз так: и туда, и обратно. Хорошее направление, всегда пассажиры есть. Да и ехать приятнее. – Отдыхать едете? – Я? К маме. Можно сказать – отдыхать душой, – ответила водитель и улыбнулась. – А я – к сыну. Он у меня недавно в Сочи переехал отсюда. Скучаю... Хорошо, когда встретишь такого попутчика, с кем приятно беседовать. А Валентина поняла сразу – приятная женщина эта Даша, и дорога будет не утомительной. Она так красиво и уместно смотрелась за рулём, легко управляла машиной – нельзя не залюбоваться. Одета просто и изящно: голубые лёгкие джинсы, светлая просторная футболка. Симпатичная, худощавая, большие серые глаза, красивый изгиб бровей и забранные в хвост светлые волосы. Они разговорились. Даша была замужем, двое детей, хороший муж. Вот только переводят их с места на место – он у нее занимает какую-то солидную должность в департаменте водных ресурсов. Так уж вышло, что приходится переезжать. Валентина рассказывала о сыне – жалела, что разошелся с женой, семья распалась. Потому и уехал из Воронежа. Двое детей у него, с женой остались. – Ох, и без детей плохо, и с детьми много проблем, – вздыхала Валентина. Они останавливались на заправках, пили кофе, бегали в туалет, и часа через четыре забыли, что едва знакомы, совсем разоткровенничались. С человеком, с которым скоро расстанешься, и возможно больше никогда не встретишься, откровенничать легко. Вот Валентина и жаловалась, что первый ребенок сына – и не его вовсе, от первого брака жены, а он, глупый, взял да усыновил. Кто ж знал, что расстанутся они. А теперь – алименты. – Разве можно ответственность такую на себя взваливать!? – Валентина хлопнула себя по коленям, покосилась на притихшую Дарью, – Я что-то не так говорю? Мне ведь сына жалко... – Да нет. Наверное, Вы правы. Ребенок – это ответственность, но раз уж взял ... Валентина замолчала. Не хотелось казаться такой уж жестокой. Просто накипело. Она почувствовала, что эти слова Даше не понравились. Дорога летела под колеса, лес как будто по большому сказочному кругу зеленью мелькал за окном. И тут Дарья заговорила, как будто изливая то, что копилось в ее душе, поясняя свою настороженность к словам собеседницы. Как будто хотела извиниться за высказанное несогласие. – Мне мама тоже не родная. Она меня из детдома взяла. Ну... или я – её. Тут даже мы с ней разобраться до конца никак не можем, спорим, – Дарья улыбнулась. – Правда? Это ж надо! Расскажете? – Да, почему бы и нет. Дорога длинная... И Даша начала свой рассказ. – Маме врачи окончательно вынесли приговор ещё в молодости – своих детей не будет. Тогда случился у них с папой первый негативный опыт удочерения. До меня еще. Они взяли девочку Олю в опеку. Ей было три годика. Мать этой Оли пребывала в местах не столь отдаленных, материнских прав лишена. А вернувшись, вдруг уцепилась за идею восстановиться в правах, решила вернуть дочь. Оле уже было восемь лет, пять лет жила она у мамы под опекой. И до сих пор мама жалеет, что из соображений материальных не стали они с папой ее тогда удочерять. Вернуть пришлось Олю родной матери. Тогда мама даже попала в больницу с нервным срывом. А папа поддерживал ее, боялся за жену. Замечательный был он человек – добрейшей души. Но это я знаю только по рассказам мамы. Я ведь его никогда не видела, и папой он мне никогда не был, а вот почему-то так и называю всю жизнь – папа Гена. – И Вы, значит – Дарья Геннадьевна? – Не-ет. Все сложнее гораздо. Я Дарья Александровна, хотя отца моего родного звали Мирон. – Я..., – Валентина захлопала глазами. – Говорю же. Сложно всё. И в тоже время – очень просто. В общем, муж моей мамы Веры, Геннадий, умер ещё до того, как мама меня встретила. Затаил он, видать, горе в себе, а вскоре – инфаркт. Маме очень тяжело было перенести его потерю, но нужно было жить дальше ... Вот и осталась она одна. Совсем одна, хандра, одиночество навалились. По папе очень горевала. А когда еще с Олей дела решала, сдружилась с сотрудницами отдела опеки. Уж очень хотелось ей не выпускать из-под контроля жизнь Оли. С директором детского дома Людмилой Павловной Березиной познакомилась, и, так уж вышло – через некоторое время стала работать в этом детдоме. Ну-у, льготы там, да и коллектив дружный, в отличие от той школы, из которой уволилась... Ну, вот ... Они встали в пробку, отвлеклись от рассказа. А он, в общем-то, только начался. Дарья рассказывала все со слов матери, Веры. А та помнила всё до мелочей. Дети в детдоме были трудные. Никак не могла забыть, как, придя работать, в первый же день получила она шишку на лбу с кулак – железной машинкой от мальчика, которого хотела просто обнять. Да, у здешних детей много было боли, негативное прошлое, душевные изъяны, множество проблем, и они часто делают ошибки. Нужен был опыт, и через три года работы он уже был приобретен. Дети привязывались, тянулись, жалко было всех, но и строгость здесь была необходима. Без нее никак. – За мной, за новенькой девочкой, поехали они с завхозом в больницу. Уж не первого ребенка забирали они из местного приюта. Так уж вышло, что пока я находилась в больнице, документы на отправку в детдом были готовы. Вот и решили они: из больницы – сразу в другое место ребенка. Пусть уже привыкает. Мама вспоминает: декабрь был снежным. Как-то быстро тогда спустилась на город зима. А с собой, с утренней теменью, принесла и депрессию. Маме в эти дни ничего не хотелось – только закутаться в одеяло с головой и лежать. Ей было сорок два года, а она уже бездетная вдова. Ей казалось, что от отсутствия детей она не сильно страдает, разве что по Олечке скучает. А дети... Детей у нее было много. Была, например, Анечка, выпускница их детдома, которая приезжала, звонила, помнила свою любимую воспитательницу, и до сих пор звонит маме. Был Вася Иголкин, рядом жил. Прибежит, если надо чего дома подремонтировать. Никогда не отказывал. За него она переживала. Выпивает Вася, жена с ребенком ушла... И была ещё толпа воспитанников в стенах детдома, каждый со своими проблемами, а к ней, как к матери. И все же ... Нельзя было растворяться в них. Всегда надо было помнить, что ей они не принадлежат, да и она им – человек чужой. Мама говорит, что, наверное, тогда уже она очень хотела взять ребенка, но всё не решалась. Они ехали за мной – обычная работа. Говорит, едем, а на улице, на обочинах сугробы тусклые, серо-бурые, снег – мокрой кашей, и на душе такая тоска! Мама все думала, что надо было б прихватить ребенку резиновые сапожки, Бог знает в какой она обуви поступила в больницу. Я, то есть. Долго пришлось ждать выписных документов. Она решила сначала всё оформить, а уж потом идти в палату. И вот все было готово – вместе с медсестрой зашли они в палату. Говорит, я тихо так сидела на койке, смотрела в пол. – Даш, тут за тобой приехали, – медсестра мне. А я глаза вверх, а потом – потухшая надежда. Мама Вера встречала эти взгляды часто – все их дети всегда ждали маму. Мне шесть лет только исполнилось. А она мне: – Дашенька, меня тетя Вера зовут. Ты со мной поедешь в учреждение. У нас тебе понравится. Там много деток. А я ей: – А мама? Мама моя погибла в дорожно-транспортом происшествии. Я тоже была в машине, но отделалась переломом руки и ушибами. Сейчас в больнице я лежала уже повторно, подлечивалась – успела пожить в приюте. Бабушка забирать меня отказалась, честно, я вообще не знала никакую бабушку. А папы у меня не было. Мама – мать-одиночка, и жили мы, как выяснилось, в съемной квартире. О том, что мамы нет, мне, конечно, говорили, но детское сердечко не верило – а вдруг ... В общем, я не понимала: как это – нет мамы? – Мама всегда с тобой. В твоём сердечке, – отвечали мне, а я ничего не пойму. Мама Вера говорит, что я была худенькая, голенастая, воробышком прижалась к ней в машине, смотрю из-под козырька шапочки серенькими глазёнками. Она обняла меня… И одежка у меня была хорошая, и сапожки добротные. А вот судьба – жить в детском доме. Уже тогда почуяла мама в себе необычайную жалость. И снег вдруг показался не таким серым, и декабрь – не промозглым. Сама себе говорит – нельзя привязываться, проверено опытом. А сердце так и бьётся. Может там уж и решила. По крайней мере потом так казалось. Приехали. Наш детский дом снаружи очень похож был на детский сад. Да и сейчас он работает. Вокруг здания ухоженные клумбочки, детский городок, детвора. Как и у всех детдомов были у него и проблемы, но были и помощники – спонсоры. А в те доперестроечные времена были ими главы администраций и партийные лидеры. Дружбу с ними нужно было поддерживать, тогда и работать будет легче, а главное – легче будет определять в будущую жизнь выпускников. Это всегда было головной болью сотрудников. В общем, осталась я замкнутой. Больше в детдоме ни к кому и не привязалась. Как только появлялась она, прыгала и бежала к ней, ходила по пятам, следила глазами. Это все заметили. Людмила Павловна, пожилая директриса подтолкнула и посодействовала. – Ну что? – говорит, – Вижу ведь, что Дашка уж твоя. Чего скажешь, Вера Алексеевна? В школу ей на следующий год. – Подаю на опеку, Люд, – мама – ей. Люблю... и все такое. Да и совсем одна, тоскливо бывает. Переживала – дадут ли? Директриса заверила – дадут. – Бесспорно. Я им такие бумаги напишу! Да и Галина... Неуж не поможет? – Людмила Павловна говорит. Галина была их общей подругой, руководителем отдела опеки. И дела закрутились довольно быстро. Им помогали. Родня же мною не заинтересовалась. Казалось, все уж решено. Они тогда и мне рассказали. Нельзя ведь этого делать было, а они рассказали. Мама Вера так и сказала: "Теперь я тебе – мама. Ко мне жить пойдешь." И забрала. Документы ещё юридические не были оформлены, суд не состоялся, а я уж у нее дома. Вот так... И сказала это Даша как-то грустно. А потом выруливала, объезжая дтп впереди. Замолчала. – Даша, но ведь это не конец? Да? Что-то случилось потом? – Валентине не терпелось услышать. – Да-а. Случилось. Перевернули всё. Буквально за пару дней до суда. Он не состоялся просто, отменили. – Почему? – Маме удочерить меня не дали, – Даша повернула руль. – Как так? Вы ж говорили, что много знакомых было в отделе опеки, даже руководительница? – Было, но даже руководительница не смогла противостоять тем, кто мною вдруг заинтересовался. Вернее – тому. Партийный чиновник из области – Мирон Платонович Самсонов. На сцену вышел мой родной отец. Он был много старше моей родной погибшей мамы, был глубоко и надёжно женат, слыл добрым семьянином, партийным идейным работником, и не собирался ничего менять. Мама, видимо, была его случайной любовью, или ... В общем, это мы уже не узнаем. Возможно, ссорилась мама со своей матерью, ну, бабушкой моей, как раз из-за этого. Ведь не захотела она меня забирать. Почему? Странно... Думаю, наличие у мамы машины – это как раз от Самсонова. По тем временам женщина за рулём была редкостью. – Да, это факт. – Видимо, о смерти мамы он не знал, а тут вдруг узнал. Решил, что должен принять участие в судьбе незаконнорожденной, но родной его дочери, то бишь – меня. Кстати, отчество – Александровна у меня от деда. Мама родная сама мне об этом говорила. Наверное, не хотела компрометировать Мирона Платоновича. – Так Вы его совсем не знали? – Нет. До этого момента ни разу не видела. По крайней мере не помнила. И ведь прав он никаких не имел, но тогда сыграла роль его властная должность. Меня тогда срочным порядком вернули в детдом, там поднялся переполох – всё мыли, чистили, белили. Творилось что-то необычное – ждали высокое начальство. Даже обед задержали, он был особый – праздничный. Помню нянечка из дома посуду приносила даже для гостей – красивый такой чайный сервиз. Меня нарядили в белое пушистое платье. Да и всех детей одели в лучшее. А потом к детдому подъехали две черные машины. Мы все липли к окнам. И самое главное, что я – как все. Я и не подозревала, что весь этот переполох из-за моей личности. Не понимала только, почему мама Вера такая грустная, и почему я ночью ночевала опять тут – в детдоме. Но не переживала, решила это потому, что мама тоже была рядом. А потом мама Вера подошла ко мне, положила руки на плечи и вдруг сказала: – Дашенька, к сожалению, я не смогу тебя забрать и стать твоей мамой. Но мама у тебя будет. Она тоже хорошая. Поверь мне, – а сама еле говорит, задыхается. Людмила Павловна меня за руку быстренько хвать, и привела в кабинет. Я оглядываюсь, всё маму Веру ищу. А ее нет. И я ничегошеньки не понимаю. А в кабинете все незнакомые. Один такой большой, громоздкий, холеный в черном костюме подошёл, наклонился ко мне. Это был мой папенька. – Я знал твою маму, девочка. Мне очень жаль. Но теперь твоей мамой будет эта тетя. А папой – этот дядя, – и подводит меня к кучерявой худой тётке. Взгляд у нее жалостливый, слезы на глазах. Я ее не знаю, абсолютно чужой незнакомый и, почему-то, неприятный мне человек. Я как побегу! Даша выдохнула, видимо воспоминания эти были нелегки. – Я поняла, Даша, – кивнула Валентина, чтобы дать собеседнице передохнуть, – Он, этот Ваш родной отец, так сказать, пожалел Вас, нашел родителей Вам подходящих. Но открываться, что Вы ему родная дочь, не захотел. Так? Дарья кивнула. Валентина посмотрела на нее, и ей вдруг стало неловко. – Даша, если Вам неприятно это вспоминать, то и не нужно. А то... – Нет-нет. Уж начала... Просто все время думаю о том, как странно люди устроены. Вот понимал же он тогда, что я – его дочь, что осталась я сиротой, решал мою проблему, но берег свое имя – трусил. – Да, но он пытался сделать, как лучше для Вас. Пытался ведь. – Да-а... Уж потом я все узнала от мамы и от Людмилы Павловны. В общем, навел он справки о Вере Алексеевне. Живёт в деревянном доме с частичными удобствами, одна, с маленьким доходом. Не подходила она под роль матери его родной дочки. Вот и нашел он семейную пару из Ленинграда – там все: деньги, блага, жилищные условия, должность. Я тогда, как подвели меня к тётке этой, убежала так быстро, что догнали уж в коридоре. Я к маме бежала – к маме Вере. Мне другой мамы и не надо было. Поймали, орала, дралась, кричала на весь детдом, пока маму Веру не позвали – только она успокоила. Собрали меня и отправили с тем семейством. И мама Вера сама меня в машину посадила, а я всё думала, что и она поедет. А она осталась. Я – на колени, за шторки в машине сзади хватаюсь, а тетка эта меня силой усаживает. А потом – то ревела в машине, то к маме Вере просилась, то спала. Очень смутно помню эту дорогу. И одна мысль – вернуться надо. Эту маму новую звали Еленой. Наверное, сначала она пыталась со мной сладить, но я – ни в какую. Весь свой характер тогда показала. Скатерть на себя тянула, посуду тихонько так со стола подвигала, чтоб разбить, даже описалась однажды специально прямо на улице, чтоб насолить, разревелась. Начали они меня по врачам тягать. Конечно, столько проблем у ребенка. А я там ... Господи, как вспомню. Как смогла только? То скакать начинала козой, то заору ни с того, ни с сего. А потом ещё случайно разговор услышала, что вернуть меня хотят. Плакала эта мама Лена, муж ее успокаивал. А мне того и надо – лишь бы вернули. Яа – давай ещё пуще дурковать. В конце концов убежала я в магазине как-то. Нашли довольно быстро, но через некоторое время приехал за мной Мирон Платонович собственной персоной. Долго разговаривал с новыми моими родителями и, слава Богу, забрал. По дороге ругал меня, бурчал, высказывал. Горевал, что приходится вести меня обратно в детдом. А я как услышала это, целовать его бросилась. Он аж отпрянул. Всю дорогу была золотой, в глаза ему заглядывала – лишь бы не передумал, не повернул обратно. Раскусил он меня уж к концу пути. – Ох, Дашка, да ты лиса! Вся в мать. Никакая ты не больная, как я посмотрю. Выкрутасы это твои. Не пришлись тебе, видать, новые родители. А ведь как хорошо бы было, а! – качал головой, – Как хорошо. Я приехала, из машины бегом – лечу по коридору, а навстречу Людмила Павловна. Оказалось, что мама Вера моя опять слегла – в больнице она. Второй раз лишили ее ребенка. Переживи-ка. Поехали вместе с отцом и Людмилой Павловной. Ох! Я как увидела ее в палате, мою маму Веру, за талию ухватила ее, шепчу: – Я тебя выбираю мамой! Тебя! Не отдавай меня больше. В общем, так и осталась я с мамой Верой. Вот и пойми, кто кого в дочки-матери выбрал: она – меня, или я – ее? – А Мирон, отец? Больше не помогал? – Отец? Умер он, когда мне тринадцать было. Но ... Вот мы сейчас в Сочи едем, домик там у мамы хороший. Это он, Мирон Платонович, маме купил. Не мог он смириться, чтоб его дочь в плохих условиях жила. Спасибо ему и на том. Ну и главное, что вернул тогда. Даша вздохнула, посмотрела на Валентину, в глазах ее вольфрамовой нитью светилась любовь. – Сейчас маме 75, живёт одна. Вот и езжу частенько, чтоб не скучала. Ждёт меня. Дом у нее просторный, хороший сад и огородик. Лучшая мама на свете! Выбирать не каждому дано, а мне вот позволила судьба выбрать. И выбор мой – самый правильный. Валентина смотрела на красивый профиль Дарьи, а та смотрела вперёд, на дорогу. Да, она очень любит ее – ту женщину, которую выбрала своей матерью. Даша посмотрела на пассажирку, улыбнулась и надавила на газ – ей точно хотелось приехать быстрее. Автор: Рассеянный хореограф.

Места тут почти дикие, народу мало проживает в небольших деревеньках, припрятанных у самой тайги. Да еще время такое – осеннее, когда уже лист опадает и изморозь на пожухлой траве выскакивает, того и гляди, снег выпадет. - Ну, что устал? – Спрашивает Григорий помощника, сомневаясь, что ему восемнадцать. – Ты, поди, года прибавил, на фронт хотел бежать, а тут война закончилась. - Не-еее, дядь Гриша, честно, как есть. Уж больно нравится мне паровоз, давно хотел, выпросился. – Петька смеется, рассказывает новую байку, услышанную в прошлый раз, когда дома побывал. Но Григорий молчит, ничем его не расшевелишь. Вот уже три месяца как мотается он по этой ветке, а за все это время Петька даже улыбки на лице машиниста не видел. А ведь радость-то какая – война закончилась. Тут впору и посмеяться, и песню спеть, и помечтать. Не до мечтаний Григорию. Все его мечты остались там – в том времени, до войны еще. Жили на выселке, где всего домов десять. Но жили дружно, все как одна семья были. Он тогда уже на "железке" работал, из дома на несколько дней уезжал, а то и недель. Потом как вернется домой на отдых, выбежит ему навстречу его Тонюшка, прижмется к нему, а он ей шепчет: «Здравствуй, родная…». И она в ответ: «Здравствуй, родной…». И тогда Григорий был немногословным, а сейчас и вовсе. Всю войну прошел, сына старшего на фронте потерял. А когда вернулся – на выселке ни одного дома не осталось. Кто уехал, а кто помер. И сказали ему люди, что жена его с дочкой заболели в последнюю военную зиму и сгинули… а где лежат, неизвестно. Григорий и в больницу районную ездил, там спрашивал, все кладбище обошел – никаких следов. А документ имеется. Вот они его родные – Антонина и Анна Григорьевы. На войне так не гнулся, как сейчас, чуть не пропал. Да вызвал его парторг. «Хватит горе заливать, не один ты такой, люди нам сейчас как воздух нужны, страна в тебе нуждается. Ты же машинист, иди на паровоз, помощника тебе дадим». Бросил свой вещмешок в старом продырявленном бараке (лишь бы угол бы какой), и на "железку" отправился. И стал паровоз ему вместо дома. Мчится по рельсам – то лес, то степь – забывается в работе, по сторонам глядеть некогда. А вот Петька успевает рассмотреть, что там вдоль дороги. - Глянь, дядь Гриша, снова стоит! – Петька высовывается, светлые волосы треплет холодный осенний ветер. - Спрячься, а то сопли заморозишь,- ворчит машинист. - И чего она здесь делает? Тут же перегон – даже крохотной станции нет. - Ты на дорогу гляди, дурень, а не на девок заглядывайся. Петька смеется. – А ничё не разглядишь, закутанная стоит в платок. Григорий как-то и сам взглянул на застывшую, как столбик, девчонку (вроде молодая совсем). Стоит, состав взглядом ловит, увидеть чего-то хочет. - А может диверсант какой, - предположил Петька. - Ишь ты, бдительный нашелся, так тебе диверсант и обозначит себя и будет пялиться второй месяц. - А и, правда, второй месяц она тут, уж который раз вижу,- признался помощник машиниста. – Может меня высматривает, - Петька снова рассмеялся. - Да тут, кроме нас, еще составы ходят, так что не один ты, да и мал еще, чтобы за тобой девки бегали. Григорий про эту девчонку в хлипком пальтишке и клетчатом платке забыл напрочь. Но в следующую поездку, когда Петька уже высматривал на том участке знакомую фигурку, Григорий, изменившись в лице, стал экстренно тормозить. – Держись, Петр! – Крикнул он. Петька только тогда и заметил, что впереди, в аккурат на рельсах, стоит коровенка. Стоит, не шелохнётся, хоть сколь свисти ей. Гудок паровозный на всю округу с диким свистом прорвался, а корова стоит и уходить не собирается. И уж так Григорий старается аккуратно притормозить, чтобы успеть, не наехать и чтобы вагоны в гармошку не сложились. Вот это задачка! Морщины, кажется, у него на лице еще глубже стали, а сам и глазом не моргнул, тормозит, стиснув зубы. Встали, чуть ли не перед коровкой. И тут она медленно шагнула вперед, переступив рельсы, ушла с дороги. - Ах ты же… - Петька чуть не плакал, перетрясся от страха, впервые такое с ним. Григорий не заметил, как пот стекал по лбу; торможение это – словно бомбежку пережил, он ведь всю войну машинистом на паровозах. А тут всего лишь коровенка, а страшно, ведь корова – кормилица, ее в такое время, хоть уже и послевоенное, но тяжелое, лишиться – все равно, что осиротеть. Да и груз за плечами, случись что, полетели бы вагоны, вот тогда спрос нешуточный и подсудное дело. Вышел Григорий, а тут из леса парнишка лет тринадцати, пастушок. Губы трясутся, сам бледный. – Дяденька, простите, я не хотел, я задремал… она сама пошла сюда… - Ах ты, твою… дивизию! – Григорий прутом хотел отходить пацана, а тот и сам напуган. И вдруг девчонка в клетчатом платке – идет вдоль состава, спотыкается. Никогда тут составы не останавливаются, и вдруг – остановка. Платок сполз с головы, волосенки треплет ветерок. Вот она – в десяти шагах от Григория. И лицо такое у нее, что у машиниста сердце защемило. - Тятька! – Пронзительный крик услышал машинист. И таким знакомым тот голос показался Григорию… Еще до войны провалился он под лед, а дочка малолетняя на берегу стояла, вот так же закричала. А он выбрался, смеялся тогда: «Что ты, Анютка, тут же мелко, ничего со мной не сделалось», - и на руки ее подхватил. Смотрит Григорий – и так верить хочется, что дочка его перед ним… живая. - Тятя, это вы? – Шепчет она. – А я Анюта Григорьева. А может я ошиблась, так может вы моего тятю встречали где, он ведь на паровозе всю жизнь… вдруг вернулся с войны, а я не знаю… И дрожит Григорий, спотыкаясь, идет к ней, прижимает к груди. – Я это, я, Григорий Степанович Григорьев, с выселка Запрудного… здравствуй, родная… И смотрит в ее лицо, изучая каждую черточку, боится, что все это сном окажется. Потом спрашивает, а она отвечает, удостовериться хочет. - Я выкарабкалась, а мамка – нет, схоронили ее, покажу потом… все просила она тебя дождаться. А вот растерялись мы… хожу сюда, сама не знаю, зачем, все на поезда смотрю, помню же, что ты на паровозе работал… - Сколь же тебе годков, Аннушка? Погоди… уходил в сорок первом, тебе одиннадцать было, а нынче, четыре года войны, да еще год, - шестнадцать значит. - Ага, исполнилось недавно. Я тут в трех километрах в поселковой столовой работаю, убираю, мою, тетя Дуся повариха угол сдает. А где мамку схоронили, я потом покажу… Молчит Григорий, прижимает дочку, по бороздкам, что на лице, слезы текут. - Дядь Гриша, стоять тут нельзя, - смешливый Петька в этот раз стоит ошеломленный, став свидетелем внезапной встречи отца и дочери. - Аннушка, ну ты беги, а я приеду, вот как смену сдам, так к тебе сразу. У меня ведь ничего нет, вещмешок только один, всего-то добра, - мне только подпоясаться и я, как на крыльях, к тебе полечу. Жди, родная… *** - Ну, и что мы тебя должны похвалить, что коров спас? – Начальник был чересчур строг с Григорием. – Молодец, конечно, что грамотно произвел торможение. Но за пастуха нечего заступаться, может он намеренно корову на пути выгнал, чтобы аварию устроить… - Да помилуйте, там пастух - дите еще, не соображает толком. Уж не губите, семья у них большая, пастушок старший, зарабатывает, как может. Да и мы вовремя увидели, все же обошлось. - Ладно, Григорьев, иди, разберемся. Хотя, стой! А что там еще за девчонка на путях… Григорий понял, что и про Анюту известно. Он стал нервно мять в руках фуражку. – Рассказывать долго. - А ты расскажи. И машинист выложил как на ладони всю свою жизнь до самой встречи с дочерью. - Идите Григорий Степанович, - сказал пожилой начальник, опустив голову. Даже его, немало повидавшего людских печалей, тронула история машиниста Григорьева. И вот он снова на паровозе. Только колеса теперь стучат как-то веселее. –Тук-тук…. Ту-тук… Тук-тук… а ему слышится: «Здравствуй, тятя», а он ей в ответ: «Здравствуй, родная». Автор: Татьяна Викторова. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

- А мы никому не скажем. Зачем этой мелочи смесь, если пока молоко есть? Вот и пусть побалуется. А там – видно будет. Дородная Татьяна, басившая на всю палату, умела убеждать. Даром, что ли, начальником участка поставили? Знали, что и работу справит, и с людьми договорится. Человек такой. Хороший да правильный. Где надо – направит, а где надо и по-свойски объяснит, в выражениях не стесняясь. И такое тоже бывало. - Ежели не понимает человек русского языка, так надо сказать так, чтобы понял. На его наречии! – Татьяна смеялась, а виновник беседы старался удрать подальше, понимая, что добра ждать не приходится. К тридцати годам Татьяна из Танюшки превратилась в Татьяну Федоровну и никому уже в голову не приходило в глаза называть ее иначе. Молоденькие девчонки, которые приходили в ее бригаду, даже мысли не допускали о панибратстве. Но немного поработав с «грозной Таней», как величали ее на стройке, понимали – лучше человека еще поискать. И поможет, и поддержит, и совет даст, а то и деньгами выручит. Для каждой из них у Татьяны находилось доброе слово и спустя какое-то время вместо «грозной Тани» в разговоре нет-нет, да и проскакивало – «мама Таня сказала». Татьяна была из тех женщин, про которых говорят – «без возраста». Глянешь и не поймешь – сколько же ей лет? Можно двадцать дать, а можно и сорок. Это смотря как поглядеть. Лицо крупной, породистой лепки. Нос – как у греческой богини. Волосы такие, что на три парика хватило бы, благо, что из моды вышли! А сама – как хороший корабль – мощь, стать, все на своих местах и надраено так, что глаз слепит. К своему внешнему виду Татьяна относилась всегда очень придирчиво. Подумаешь – спецовка! А с чего вы взяли, что она должна быть грязная да замызганная? Девчонки удивленно поднимали брови, глядя, как Татьяна пакует свою рабочую одежду после каждой смены, чтобы постирать. - Татьяна Федоровна, а когда вы успеваете? Я без ног валюсь, когда с работы прихожу! Какая уж тут стирка?! - Так, если ума нет, то и будешь стирать каждый день. А у меня три комплекта рабочей одежи. Всяко успею постирать, даже если устала сильно. Не сегодня – так завтра. А все равно в чистом пойду. Не могу иначе. Если непорядок какой на мне – я больной и нервной делаюсь. А вам оно надо? – Татьяна посмеивалась, глядя, как вытягиваются лица у девчат. Знающая про «своих» из бригады все и еще немного, подробностями собственной личной жизни Татьяна не делилась. Да и ни к чему это было. И так все на виду. И про первого Таниного мужа судачила почти год вся стройка, после того, как грохнулся он, нарушив технику безопасности, с третьего этажа, а потом едва выкарабкался с того света. И все благодаря ей, Татьяне. Выходила, вынянчила, на ноги поставила, которых могло бы и не быть, ведь врачи никаких прогнозов не давали с таким количеством переломов. Но Таня никого не слушала. Делала все, что ей говорили и теребила без стеснения любого специалиста от медсестры до главврача, которому угораздило попасться ей на глаза. И смогла! Справилась! Сергей ее не только на ноги встал, но и пошел, а потом и побежал... В прямом и переносном смысле. За новой любовью… Таня, которая дома выла так, что соседские болонки начинали тихонько вторить, на работе ходила с гордо поднятой головой и совершенно сухими глазами. А потому что – нечего! Страдания-страданиями, а на стройке не забалуешь! И мало того, что себя не убережешь, так еще и кого из своих не досмотришь. И что тогда? Как спать потом спокойно? Нет уж! Пусть идет-гуляет на все четыре стороны, если ничего в ее душе не понял! Девчата по углам шушукались, конечно, но в открытую жалеть Таню не рискнули. И правильно сделали! Уж чего-чего, а жалости к себе Таня не терпела. Отец приучил не ныть и не жалеть себя никогда. Таню он воспитывал один, без всякой помощи. И, хотя соседки сетовали: - Федя, ну что ты в самом деле, она же девочка! Внимания на них отец Татьяны не обращал и продолжал воспитывать дочь так, как считал нужным. А алгоритм его воспитания был прост. - Не обижай и не обижайся. А если уж обиделась – то дай понять, что не просто так, а по делу. Никто гадать не должен, что у тебя и как на душе. Если считаешь нужным – покажи да объясни что не так. И не скандаль! Ни к чему это. На спокое разъясни, что не так. А нет – так молчи, но тогда и к себе внимания не требуй. С другими надо вести себя так, как хочешь, чтобы с тобой поступали. Вот тебе неприятно, что плохим словом тебя назвали – думай! Значит, если ты так сделаешь, то человека обидишь, так? - Так! Маленькая Таня наворачивала гречневую кашу с молоком, которую к тому времени отец научился готовить просто виртуозно, и слушала так внимательно, как только могла. - А если так, то не делай! И тебе от этого хорошо не будет – друга потеряешь, и ему плохо! Обида противная штука. Никому от нее хорошо не бывает, хоть иногда и кажется, что она по праву пришла. Таня уважала отца. Для нее лучше человека на свете не было. Неулыбчивый, не особо ласковый, закрытый для других людей, дочь Федор любил так, что удивлялись даже видавшие виды мужики, имеющие не по одному ребенку. - Федор, а если она не твоя? Мало ли у Надьки таких как ты было? За такие слова Федор, не думая, бил так, что дважды попадал в серьезные неприятности. Директор завода, который хорошо знал отца Федора, да и его самого, помогал, а потом ругался так, что шестилетняя Таня молча уходила во двор, прикрывая поплотнее дверь в квартиру. Маму свою она не помнила, но знала, что та ее бросила совсем маленькой. Просто оставила Федору новорожденную дочку и уехала из города, чтобы никогда уже не вернуться. Зачем и почему она так сделала – Таня не знала. Став старше, она задала как-то этот вопрос отцу. Федор, отложив в сторону вилку, угрюмо помолчал с минуту, а потом поднял глаза на дочь и честно ответил: - Не нужны мы были ей, доча. Мешали. Она жить хотела вольно, а мы камнем на ногах висели. Вот и оставила она нас. Честно сказала, что не сможет быть тебе матерью, а мне женой. Таня поставила перед отцом кружку с чаем и тарелку с блинами, а потом села напротив и выдала: - И хорошо сделала! Лучше так, чем заставлять себя и врать каждый день, что любит. Нам и так хорошо! Только, пап… - Что? - Правду говорят, что я не от тебя? Ты не думай, мне все равно, что брешут! Ты мне отец и точка на этом. Но я правду знать хочу. Мало ли… Федор, стиснув кружку с кипятком, в упор смотрел на Таню, но та не отвела глаз. Нечего ей стесняться своих вопросов. Отец никогда ей не врал и говорил всегда как со взрослой. Вот и сейчас Таня понимала, что не обманет. А знать – надо. И так уже надоело гадости про свою мамку слушать. Пусть хоть отца не трогают! - Моя ты… - Федор отвел было глаза, но тут же спохватился. – Ничего не думай на эту тему! Мать твоя всегда честной со мной была и, если бы чего – сказала. Так что думки на эту сторону не веди, ни к чему это. Ты мне дочь, а я тебе – батя и все на этом. Тяжело поднявшись из-за стола, Федор, неловко обнял девочку, прижав к себе ее голову, похожую своими растрепанными кудряшками на взбесившийся одуванчик, поцеловал в макушку и вышел из кухни. А Таня выдохнула. Вот теперь все правильно. Теперь все на своих местах. Как и должно быть. И никто больше на нее голоса не поднимет, потому, что она не даст. Мама… Ну что делать, уж какая есть. Была и хорошо. Не было бы ее и Тани не было бы. Хоть за это, а спасибо матери сказать можно. А про батю и разговора нет. Лучше отца Таня бы себе не пожелала. Потому, что не бывает их таких, которые лучше… Таня росла, и злые языки умолкли. Она была настолько похожа на Федора, что, когда они выходили во двор, оба высокие, черноглазые, буйно-кудрявые, смолкали бабушки-сороки на лавочке и переставали покрикивать на детвору матери. - Ишь, какие! Прям любо-дорого глянуть! Как из старой сказки – богатыри да и только! - Девке-то зачем такой крупной уродиться было? Да, на отца похожа, но кому же до нее дотянуться потом? Мужа где искать под стать? Сергей нашелся сам. К тому времени Татьяна уже работала на стройке и парень, который был, в отличие от других, на целую голову выше Татьяны, не мог не привлечь ее внимания. - Ух, ты! Королева, не иначе! – восхищенный присвист заставил Таню покраснеть. Сладилось у них быстро. Свадьбу играли широкую, потому, что родни у Татьяны прибавилось в разы. Свекры, две сестры Сергея, бабушки, дедушки, тетушки… Отношения складывались непросто. Свекровь еще на свадьбе перетолковала с соседками и выяснив все о семье Тани, решила, что та ко двору не придется. Дочкам она все объяснила как сама придумала и скоро уже Татьяна поняла - беда пришла откуда не ждали. Она, конечно, не была наивной, да и жила в многоквартирном доме, где все соседи были на виду и семейные отношения особо не таили. Но все-таки где-то в глубине души Таня таила надежду обрести материнскую поддержку, пусть не от своей матери, так хоть от свекрови. Придирки, наговоры, открытые конфликты – все было. Но Таня держала свою линию как учил ее когда-то отец. Не молчи и объясняй. Пару раз попробовав спокойно поговорить с матерью Сергея, Таня поняла, что это бесполезно. И решила время свое не тратить больше понапрасну. Именины свекрови, потом день рождения старшей племянницы, на котором Сергей с Татьяной так и не появились, стали причиной очередного скандала. Свекровь рвала и метала, придя к Татьяне в выходной, пока Сергей возился в гараже. - Ты что себе думаешь, такая-сякая! Сына от меня отвернуть хочешь? Да я тебя… - Что? – Татьяна, которая мыла посуду, повернулась к покрасневшей от злости женщине и выпрямилась, разом заполнив собой кухню. – Ну? Что ж вы примолкли? – усмехнувшись уже совсем недобро, Таня отложила в сторону тряпку и сполоснула руки. – Поучить меня решили? Так вот она я. Давайте! Только сначала послушайте, что я скажу! Шагнув к свекрови, Татьяна нависла над ней и той не оставалось ничего другого, как опуститься на табурет и насупиться. - Вы мне все время твердили, что я не вашего поля ягода. И в семью меня вы не примете. Вот я и избавила вас от необходимости общаться со мной. А то, что Сергей не хочет без меня к вам идти – так, то не ко мне вопрос. Он уже взрослый. Отчитываться не привык, сами знаете. Я ему слова плохого о вас не сказала, что бы вы себе там не придумали. Охота вам ругаться дальше – да ради Бога! Только у себя на кухне, ясно? К себе больше не пущу! С чем хорошим придете – милости просим, а с другим – не утруждайтесь, не надо. - Ишь, как ты заговорила! - А вы думали? Молчать буду? Терпеть да слезы лить? Не будет этого. Мне на ваши претензии… Сказала бы, но ругаться не буду, не дождетесь. Вы меня и так поняли. Не хотите принимать меня – да и не надо. Плакать не стану. А с сыном сами разбирайтесь. – Татьяна поставила чайник на плиту. – Чай пить будете? Свекровь Тани, Галина, вскочила было, готовая снова раскричаться от обиды и злости, которые волнами расходились в душе. Но Татьяна вдруг пошатнулась, прислонившись к холодильнику, закрыла на мгновение глаза, пережидая приступ тошноты, а потом рванула в ванную, едва не задев потеснившуюся к стене Галину. Когда Таня, бледная, с влажными кудряшками, разметавшимися по щекам, вернулась на кухню, на столе уже стояли две чашки с чаем, а Галина резала хлеб. - Садись! Когда ела-то? - Не помню. - Ясно! Жуй, давай! Я сейчас домой сбегаю и вернусь. Огурцов тебе соленых или капусты? Таня удивленно смотрела на свекровь и не знала, что ответить. Что за чудеса? Только что кричала да ругалась, а теперь спрашивает, что принести из солений… - Что смотришь так? Удивила? Я еще не так могу. Давно на сносях-то? Татьяна, наконец, выдохнула. Раз тайна уже больше не тайна, то и молчать смысла нет никакого. - Третий месяц. - Скоро легче станет, — авторитетно заявила Галина и подвинула ближе к невестке тарелку с бутербродами. – С утра, как проснешься, сразу хлеба кусочек в рот или сухарик. Маленький. Много не надо. Даже если не хочется – все равно пожуй. Легче будет. С этого дня хрупкий мир, который Татьяна старательно поддерживала как могла, начал потихоньку крепнуть. И первенца Тани, Алешку, из роддома встречала вся большая семья, еще не забывшая склок и ссор, но уже старающаяся отправить их в небытие. А, когда Сергей решил, что его жизнь достойна перемен, и ушел от Тани, первым человеком, который поддержал ее, стала как раз Галина. - Стыдно, Танюшка, за этого обормота, прям сил нет! – раскладывая перед внуком гостинцы, причитала Галя. – Как объявится – выпорю! Не посмотрю, что взрослый уже! Если ума не нажил, значит, и не мужик вовсе. - Не надо, мама. – Таня, собрав себя в кулак, чтобы в очередной раз не разреветься, покачала головой. – Вы его этим только от себя оттолкнете. Жен-то может быть много у него, а мать – одна. И, какой никакой, а он ваш ребенок. Случись вон, что Алешка ко мне вторую жену приведет, мне его выгнать надо будет? Не смогу я… Да и неправильно это. Если Сергей решил, что другая ему люба – так что я сделаю? Насильно мил не будешь. Пусть живет и будет счастлив. Только с сыном бы общался. Как парню без отца расти? Галина, потрепав по кудрявой, совсем как у матери, макушке внука, привстала на цыпочки и обняла Татьяну. - Не горюй, девонька. Все у тебя еще будет! Молодая, сильная, красивая! А что с дитем – так кому это когда мешало? Все будет… А мы с дедом поможем, если что, так и знай. Вы как были наши с Алешкой, так и останетесь, поняла? Слово свое Галина сдержала. Помощи от нее Таня видела не меньше, чем от своего отца. Как уж она решала вопрос с сыном, Татьяна не знала, а только отца своего Алексей видел так часто, как это было возможно. Сергей жил в соседнем городе и, приезжая с новой женой навещать родителей, обязательно забирал сына на пару дней. Таня не возражала. - Танька, ты блаженная! Как есть блаженная! Да чтобы я! Своего дитя! К чужой бабе?! Ни в жисть! - То ты, а то я. Да и не чужая она баба, а мать Алешкиной сестры сводной. Чего нам делить-то уже? А дети растут. Пусть знают друг друга. Вреда от этого не будет. Федор, поражаясь мудрости дочери, поддерживал ее как мог. - Все верно рассудила. Двое – лучше, чем один. Пускай Алешка сестренку знает. Жизнь сложная. Мало ли как сложится… Прошел год, другой, третий и стройка снова загудела. Татьяна Федоровна-то в положении! А кто отец? Про то никому не ведомо! На слухи Таня не обращала внимания. Отчет давать она никому не собиралась. Короткий отпуск на море, который она провела, оставив сына у Галины, стал для нее самым счастливым временем с тех пор, как ушел Сергей. Александр был такой же высокий, как и первый муж Тани, но на этом их сходство и заканчивалось. Никогда не приходилось ей общаться с человеком, который бы столько знал. Преподаватель университета, профессор, он был уже сед в свои сорок шесть, и очень несчастен. - Понимаете, Танечка, так сложно жить семейно, когда от любви и счастья ничего не осталось. А есть лишь обязанность и долг. У меня двое детей. И я не могу их оставить или что-то менять, пока они не станут взрослыми настолько, чтобы понять меня. - А вы думаете, что лучше ругаться у них на глазах? А даже если без ругани, они ведь не глупые и все понимают. - Вы полагаете? - Я это точно знаю. – Татьяна крутила в руках непривычную шляпу. Носить такие вещи она не привыкла, но без широких полей шляпки, которые защищали от солнца, кожа Тани мгновенно становилась красной как спелый помидор, начинала болеть и отдых превращался просто в каторгу. Сашей она его так ни разу и не назвала. Величала по имени-отчеству и на «вы», сама не понимая, что на нее нашло. При этом им было настолько легко и хорошо вместе, что, уезжая, Таня даже не смогла попрощаться с Александром. У нее просто не хватило на это смелости. Ей казалось, что какую-то часть души у нее вырвали вдруг, неловко, торопясь и не утруждая себя тем, чтобы хотя бы немного залатать ту дыру, которая образовалась. Она тихо, рано утром, собрала чемодан и уехала на вокзал, чтобы никогда уже больше не встретиться с Александром и оставить все что было только в своей памяти, не желая делить эти воспоминания ни с кем. Даже с их виновником… Галине, которая поняла все очень быстро, Таня рассказала все как есть. Боялась, что та не поймет и осудит, но свекровь удивила. - А и пусть будет ребенок! Чем больше родных людей рядом, тем Алешке лучше. И не журись, Татьяна! Много ее, той любви, на наш бабий век отмеряно? Была бы ты мужней женой – я бы не поняла, а так… Мало ли, что в жизни случается? Главное, как ты потом это понесешь! Дочь Таня родила в срок, изрядно удивив врачей тем, что прошла через это почти без крика, радостно улыбаясь каждый раз, когда отпускала схватка. - Нет, вы посмотрите на нее! Другие орут как скаженные, а эта цветет просто! – акушерка, помогавшая Тане, качала головой. – Не иначе от большой любви дите-то, а? Тане оставалось только кивнуть. - Держи свою ляльку! Красотка будет! Только крупная такая – вся в тебя. - Ничего! И большим девочкам, бывает, счастье улыбается. В палате, куда определили Татьяну, было пусто. Почти сутки она лежала там одна, пока не появилась на пороге черноволосая, миниатюрная, как куколка, молодая женщина, и молча не доковыляла до кровати, поддерживая санитаркой. - Тут лежи. Потом разберемся, что с тобой делать. Таня, слыша, как постанывает соседка, набрала воды в стакан. - Как зовут тебя? Тоненький всхлип, раздавшийся в ответ, был единственным звуком, который Татьяна услышала. Тогда, отбросив уже сомнения, Таня подошла к кровати соседки, приподняла ее и спросила: - Пить-то хочешь? Видя, как жадно пьет воду молодая женщина, Таня покачала головой: - Морили тебя там, что ли? Как звать-то тебя? - Асия… - Аська, значит. Хорошо. Кого родила? Девочку или мальчика? Асия не ответила. Закрыв глаза, она тихо плакала, отвернувшись от Тани. Та пытать соседку не стала. Надо будет – сама все расскажет. Час, другой, а Асия лежала все так же, ни на что не реагируя и только тихонько всхлипывая иногда. В коридоре захлопали двери, скрипнула колесами старая тележка, на которой развозили на кормление малышей, и Татьяна поднялась. Сейчас принесут дочку и снова Тане парить на мягком облаке, которое укрывало ее каждый раз, когда она брала на руки ребенка, любуясь на тонкие бровки и крошечный нос. - А ты чего не готовишься? Асия молчала, никак не отреагировав на вопрос. Мальчишку, маленького, ни в какое сравнение не идущего с крепко сбитой ее Иришкой, Татьяна взяла на руки очень осторожно. Крошечный какой! В мать, наверное. И слабенький… Иринка была жадноватой, настойчивой, требовательной, а этот малыш отворачивался, тихонько, почти как мать, всхлипывая, и словно прося оставить его в покое. - Э, нет, милый мой! Так дело не пойдет! Таня, отодвинув дочь подальше к стенке, встала и нависла над кроватью Асии. - Совсем ошалела? Ты что себе позволяешь, а? У тебя дите еле дышит, а ты страдания устроила? А ну! Вставай! Кому говорю! Гулкий бас Тани раскатился по палате и в коридоре что-то упало. Асия вздрогнула и испуганно сжалась в комок, подтянув колени к подбородку. - Хватит себя жалеть! Что бы там с тобой не случилось, ему сейчас хуже, чем тебе! Тебя все бросили – так ты взрослая, а его бросать – это как? Креста на тебя нет! Тьфу ты! Ты ж не православная, наверное. Да и какая разница? Бог-то разницы между детьми своими не делает! Садись, давай! Будем из тебя мать делать! Врач, который прибежал по просьбе перепуганных медсестер, не стал задавать никаких вопросов. Он молча постоял в дверях, глядя, как Татьяна помогает Асие приложить ребенка к груди, а потом тихо вышел, прикрыв за собой дверь. - Все в порядке у них. Не мешайте пока. Попозже детей заберете. Так надо! История Асии оказалась простой и незамысловатой. Любовь, которая была настолько скороспелой и мощной, что не дала включить вовремя голову. Много обещаний, но мало толку. Любимый, узнав о беременности Асии, ушел за горизонт, а она осталась одна, побоявшись даже написать родителям о том, что случилось. - Туда мне хода нет, Таня. Отец не поймет и все равно прогонит. - А мама? - Мама меня пожалеет, но против отца точно не пойдет. У нас так не принято, понимаешь? И это не их грех, а мой. Вот мне и отвечать… Да только, как это сделать, я не знаю… У меня никого и ничего нет. Даже забрать ребенка мне некуда. - Сколько тебе лет? Асия вскинула на Таню свои черные глазищи: - Восемнадцать. Два месяца назад исполнилось. Так что я теперь сама по себе. - Дите. Как есть дите еще… Татьяна, обняв подушку, машинально покачивала ее под колыбельную, что звучала в душе. Ей хотелось взять на руки Иришку и снова почувствовать эту приятную тяжесть, которая слегка оттянет руки, давая понять, что в этом мире теперь есть еще кто-то, кому Таня нужна как воздух. Мысли роились, таким стремительным галопом сменяя одна другую, что Татьяна даже не пыталась поймать их. И так все ясно. Осталось только придумать, как уговорить Асию и все подготовить. Федор, получив записку от дочери даже ничему не удивился. Он просто съездил к Галине, как просила Таня, и с ее помощью нашел еще одну кроватку. Собрав ее и слегка переставив в квартире дочери мебель, он удовлетворенно крякнул и набрал номер Галины. - Готово! - И у меня. Все, что просила Таня, я собрала. Пусть не новое, но целое и чистое. На первое время сгодится. Таня ломала голову, как начать разговор с Асией. Ведь видела, что та гордая и просто так не согласится принять помощь. Но уговаривать соседку не пришлось. Через день, к вечеру, когда детей принесли на кормление, Асия вдруг прижала к себе ребенка, забилась в истерике, и Таня едва успела подхватить ее, приговаривая: - Что ты, что ты, девочка! Не плачь! Не рви себе сердце! Все хорошо будет! - Ничего не будет! – Асия кричала в голос, не обращая внимания на шум, который поднялся в коридоре. – Я никому его не отдам! Не могу! Слышишь? А забрать… Куда мне идти? Кому мы нужны?! Тихий ответ Татьяны прозвучал так твердо и спокойно, что Асия на мгновение смолкла и непонимающе уставилась на нее: - Мне нужны. И идти вам теперь есть куда. Квартира у меня маленькая, но места всем хватит. Кроватку папа уже поставил вторую, а тебя на диване пристроим. Поняла? Вот и не кричи. А то, ишь, ребенка напугала! Еще не хватало! Он же маленький совсем. Тебя чувствует. Тебе страшно – и ему тоже. А детям не должно быть страшно. Никогда! Поняла меня? У него для этого ты есть, чтобы не бояться! Зачем еще мать нужна, как не от страха укрыть и сил дать? Вот и делай свое дело! А реветь не надо. Слезами тут не поможешь. Ты теперь не одна. А вместе как-нибудь да справимся. Асия смотрела на нее так жадно и с такой мольбой, что Татьяна не выдержала. Сграбастала Асию с ребенком в объятия и прижала к себе, укрывая от мира. - Не бойся, девочка! Все сладится! Я, конечно, в матери тебе не гожусь, но старшей сестрой побыть могу. Если ты, конечно, позволишь мне это. Чувствуя, как обмякла в ее руках Асия, Татьяна осторожно перехватила ребенка, усадила соседку на кровать, а потом рявкнула на медсестер, застывших в дверях палаты: - Цирк вам здесь, что ли? Тащите успокоительное! Видите, девка не в себе совсем! А спустя три месяца Асия с трудом выволокла во двор большую коляску, уложила в нее детей и поздоровалась с соседками, сидящими на лавочке. Машину, которая стояла у подъезда уже битый час, она поначалу не заметила. Но когда ее отец выбрался из-за руля и шагнул навстречу, Асия испуганно ахнула и невольно дернулась, закрывая собой коляску. - Что ты дрожишь, как осенний листочек? – Татьяна, которая замешкалась, зацепившись поясом платья за какую-то железяку, торчащую на перилах лестницы, ворча, отодвинула Асию от коляски и кивнула, здороваясь разом со всеми, кто был рядом. – Иди! Поговори с отцом-то, пока мы погуляем. И не бойся! Ругать он тебя не станет. Я с ним уже пообщалась на эту тему. Вы же родные люди! Кто тебя больше любить будет, чем родители? А ты пропала куда-то, ни слова, ни строчки. Они все с ума сошли, пока тебя искали! Татьяна, не оглядываясь, прошла до конца дорожки, что вела вдоль дома и на повороте обернулась. Удовлетворенно улыбнувшись, она поправила одеяло, укутывая детей потеплее и забасила тихонько: - Вот и хорошо! Раз обнял – значит, простил! Так что ты, Сашка, теперь не сирота казанская. У тебя дед есть, бабушка и еще родни целый ворох! Сложно будет матери твоей, но она уже не та девочка, что ревела белугой, отказываясь тебя на руки брать. Попробуй тебя теперь вырви у нее, ага! Такую тигрицу включит, что мало никому не покажется! Мамой она стала, точно тебе говорю! А это значит, что ради тебя она все сделает. И с родней помирится, и вырастит тебя хорошим человеком. А если ты куролесить будешь, то тетка Таня тебе живо напомнит, как мамку и Родину любить надо! Понял? А заодно напомнит, что у тебя кроме родни есть мы еще. Я, Иришка, Алексей, дед Федор… И мы всегда вам рады будем, что бы не случилось! Два совершенно разных носа в унисон тихо посапывали в коляске. Солнце, которое не баловало своим появлением последнюю неделю, вдруг пробилось через серую пелену, обошло край грозно черневшей тучи и щедро раскидало золото по тротуарам. Татьяна глянула вверх, подставляя лицо почти по-летнему теплым лучам и прислушалась. - Таааак! Погуляли! Гроза, ребятки! Первая майская гроза в этом году! Побежали! Дождь догнал их у подъезда и сунув на ходу в руки отца Асии Сашку, Татьяна махнула в сторону дома: - Третий этаж, дедушка. Несите наверх свое сокровище. Там открыто. Асия, которая рванулась было забрать сына, сделала шаг назад, увидев, как прижал к себе ребенка отец. - Как назвала? - Александр. - Хорошее имя! Правильное. Сильным вырастет. Идем! Татьяна замешкалась на крыльце, качая проснувшуюся дочку. - Вот, как бывает, девочка! Счастье оно такое. Рядом ходит, но в руки не всегда дается. И если ждать будешь, пока само к тебе прислонится – глядишь, и уйдет к другому, даже не оглянется. Хочешь быть счастливой – будь ею! Не жди ничего и никого! Делай все так, как считаешь нужным. Люби близких, жалей дальних и ни от кого ничего не жди. Можешь дать – дай! Жизнь, помощь, доброе слово… И в ответ ничего не спрашивай. Кто захочет – сам тебя отблагодарит, а кто не захочет… Да и Бог с ним! Главное, что тебе себя упрекнуть будет не в чем, поняла? Живи так, чтобы любой, кто на тебя посмотрит, понял – вот так и надо!© Автор: Людмила Лаврова. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

Аня промчалась на кухню, откуда слышался спор, и замерла от увиденного. На неё уставились три пары глаз: мамы, сестры и мужа. На столе стояли букет цветов, бутылка шампанского и коробка конфет. Когда Аня и Игорь познакомились, заканчивалось лето. Уже через пару месяцев, когда наступила золотая осень, молодые люди поженились. У мужчины была своя квартира, в которую они переехали после свадьбы. Совместная жизнь казалась раем. Медовый месяц за границей, работа и хорошие заработки, удачный быт, у каждого – своя машина. Только ни через год, ни через два, ни через три - Аня так и не смогла забеременеть. Её, конечно, не упрекали. Лишь свекровь стала относиться к ней прохладнее обычного, а муж – чаще задерживаться на работе. Многочисленные попытки забеременеть ни к чему привели. Аня поняла: единственный шанс стать матерью для неё – ЭКО. Муж согласился. Началась подготовка. После очередного визита к врачу Аня и застала на кухне у мамы мужа с сестрой. Скандала не было. Да и не любила молодая женщина повышать голос. Она поступила по-другому. Она уехала. Просто взяла и уехала – к бабушке в деревню. К той самой бабушке, в однушку которой хотела отправить её жить сестра. Перед отъездом ей пришлось выдержать тяжёлый разговор с мужем. Сестра Ани, Ира порывалась присутствовать при их разговоре, но мать её удержала. Видимо, нашла всё-таки рычаг давления на младшую дочь: - Сиди, - одернула родительница Ирину, - хоть сейчас не вмешивайся! Ты и так бед натворила, семью чужую разрушила. На маленькой маминой кухне Анна разговаривала с мужем один на один. Разговор был короткий. Сначала Игорь пытался просить прощения. Затем – клялся в любви, в том что всё получилось по ошибке, потом стал говорить о своей невиновности, потому что хотел ребёнка очень сильно. А она, Анна, никак не могла забеременеть – а тут под руку подвернулась её младшая сестра. В общем, попытки оправдания звучали как по старому классическому сценарию. Только Аня в них не поверила. - Почему ты молчишь? – наконец не выдержал муж, по сути, уже бывший. – Я тебе изменил под носом с твоей же сестрой, ребёнка ей сделал, а тебе хоть бы хны! - А что я могу сказать, – вздохнула она и горько улыбнулась, хотя внутри всё кипело от слёз, – ты уже за нас обоих высказался. Стало быть, будем разводиться. В конце концов, ребёнок ни в чём не виноват. Ты вот только одно проверь, – обернулась она и посмотрела на мужа перед уходом, – чей ребёнок? Может, у нас с тобой три года малыша завести вовсе не из-за меня не получалось. - Чего? - вызверился Игорь, - я – нормальный, здоровый мужчина, нацеленный на семью. Я детей хочу! Зачем мне ты, бракованная? У Иры со здоровьем все прекрасно, забеременела с третьего раза. И денег теперь тратить не придется, она мне ребенка совсем скоро родит. - Вот оно как… - усмехнулась Аня, - с третьего, значит. И долго ты за моей спиной шашни с моей же сестрой крутил? - Да какая разница? Мы разведемся скоро, тебя это уже не должно волновать! Аня ушла. Бывший муж так и остался стоять ошарашенный посреди кухни: последние слова жены явно выбили его из колеи. Может, и правда?.. Да нет, встряхнул он головой, ребёнок точно от него! И тут он вспомнил, что ни разу не проходил медобследование: по врачам со своей проблемой бегала только Аня. *** За окном проносились деревья в яркой жёлто-красной шапке листьев. Снова была осень – красивая, наподобие той когда Анна и Игорь поженились, и отправились в свадебное путешествие. Только теперь она ехала одна, без него. И не на медовый месяц, а в далёкий южный хутор к бабушке за тысячу километров. Несколько часов на поезде, затем в автобусе и полчаса на такси – и вот она на месте. Идёт по улице к дому бабушки – и сбрасывает по пути очередной звонок от неверного мужа. Их от него накопилось сотню – как и сообщений. Аня там, в деревне, старательно складывала себя по кускам, училась жить и заново доверять людям. По-настоящему Аня общается только с мамой. Та рассказала, что после её отъезда Игорь стал сам не свой. Сначала порывался ехать следом за ней, потом захотел отвезти Иру на тест ДНК – проверить, его ли ребёнок. Тут уже тёща не выдержала, высказала ему всё. Мол, раз одной её дочери с другой изменил, пусть хоть не позорится и ребёнка принимает. — Может, помиришься с ним, дочка? – робко спросила мама в последний разговор. – Три года уже прожили. А Ира… Сама знаешь, какая она шебутная. Девятнадцать лет всего… сама ещё ребёнок. Воспитали бы малыша, как своего – не чужой. А Ирка бы учёбу закончила, малыша бы навещала. — Мама, давай потом поговорим. Я сама лучше позвоню. Дай мне хоть пару дней, в себя прийти. – И отключилась. Ей действительно нужно было несколько дней тишины и покоя. Окна бабушкиного дома светились в вечернем сумраке тёплым жёлтым светом. Старушка, похоже, ещё не спала, хотя было уже около 8 вечера. "Наверное, у неё гости, – решила про себя Анна, – вот свет и горит". Она оказалась права. Анна Марковна действительно привечала гостей: соседку-старушку и её внука. Бабушка очень удивилась, увидев внучку: та ведь не сообщила о своём приезде. — Аня! – радостно-удивлённо всплеснула бабуля руками, – когда же ты приехала?! Даже не позвонила! Познакомьтесь, – немного успокоившись, обратилась она к гостям, – это внучка моя старшая, Анечка. Анечка, это Варвара Михайловна, соседка моя, и её внук Егор. Егор писатель, собирает разные местные рассказы для своих книг, вот и затесался в нашу старушечью компанию, – не умолкала бабушка, усаживая внучку за стол и пытаясь скрыть удивление. Анна почувствовала себя неловко. Надо было предупредить бабушку о приезде – а она так погрузилась в свою проблему, что забыла. Но гости оказались тактичными, и быстро засобирались домой – дескать, поздно уже. Минут через пять, Аня и бабушка остались в доме одни. Тут уже молодая женщина не выдержала. Её прорвало, словно плотину: потоком хлынули и слёзы, и слова, и упрёки. Лишь под утро Анне Марковне удалось успокоить внучку и уложить спать – напоив перед этим значительной дозой валерьянки. Сама она спать после внучкиного рассказа не легла. Вышла на крыльцо и стала смотреть на разгорающийся рассвет. И думала, как помочь внучке. *** Анна жила у бабушки уже целых полгода. Заканчивался апрель. Почему так долго? Она и сама не могла ответить. За это время обида улеглась, и Анна посмотрела на ситуацию более трезво и спокойно. Да, Игорь виноват. И Ира тоже. Только кто из них виноват больше? В отличие от бывшего мужа (они развелись 4 месяца назад), Анна хорошо знала свою младшую сестру. Та была подобно спичке. Или яркому фейерверку. Сначала разгоралась, горела ярко и красиво – идеей, вещью, мечтой или мужчиной, – а потом резко гасла. Хватало её от силы на пару месяцев. В этот раз, правда, мечта оказалась долгоиграющей. Ребёнок – не игрушки. И Аня гадала, когда же после рождения малыша сестра "потухнет". Примерно того же ожидала и бабушка. Она, кстати, нашла способ помочь внучке: познакомила с Егором, внуком соседки. Молодой писатель был хорош собой, и Анна Марковна рассудила: клин клином вышибают. Расчёт оказался верным. Анна проводила с Егором много времени: сначала он был для неё психотерапевтом, рассказывавшим по вечерам о волшебстве своих рассказов, сюжеты для которых собирал по всем уголкам России. Потом – другом, молча слушавшим о наболевшем. И немного – любовником. Да, после развода Анна позволила себе увлечься другим мужчиной. И не жалела. Она догадывалась, конечно, что бабушка приложила руку к их встречам с Егором, и о том, что попросила мужчину быть с внучкой поласковее после измены мужа. Бабушка любила её, и знала как помочь? Только их отношения не могли длиться долго. Егора тянуло дальше собирать сюжеты для своих книг – как бы ни нравилась ему Аня, сама его суть не позволяла ему надолго оставаться на одном месте. И он уехал. Оставив после себя хорошие, добрые воспоминания. *** Через 3 месяца приехал Игорь. Не один: с ним была мама, а у неё в руках – детская переноска со спящим в ней младенцем. Анна Марковна лишь руками всплеснула, увидев новых гостей: ей-то сразу стало всё понятно. До Ани всё дошло где-то через полчаса - за кухонным столом, где Игорь с мамой поведали ей события последних дней. – Ира уехала, едва оправилась после родов, – рассказала мама. – Оставила Стешу на Игоря. Сказала: едет зарабатывать за границу, там у неё друг, поможет первое время. Обещала, как устроится, станет присылать деньги на содержание малышки. Уж как долго я ее уговаривала ее не уезжать, да разве ее удержишь? Собрала свои вещи, ребенка на соседку оставила и сбежала, пока я на работе была! — Она сказала, – наконец проговорил молчавший до этого Игорь, – что не знает, моя ли дочь Стеша или нет. Вроде, по срокам всё сходится. А там... Ни один я у не был, оказывается. Мы незадолго до ее отъезда поссорились крупно, вот тогда она мне в порыве злобы и призналась, что специально влезла в нашу с тобой семью. Что завидовала тебе всю жизнь, что подгадить хотела. Правда, за что – не сказала. Аня молча подошла к переноске и взяла спящую Стешу на руки. Малышка спала тихо и спокойно. На щеках у неё были такие же ямочки, как у Иры, а нос и овал подбородка – как у Игоря. Бывший муж перед ней очень виноват, Игорю придется долго завоевывать доверие, а ребенка-то каким боком касаются проблемы взрослых? Родителей ведь не выбирают. – Ничего, воспитаем, – уверенно улыбнулась Анна, – к тому же я всегда мечтала о дочери. Да и Стефания – очень красивое имя. Бабушка, стоявшая у печки, облегчённо выдохнула. Теперь в их семье появился ещё один новый, маленький человек. Тем же вечером Аня, ее мама и Игорь уехали в город, домой. Аня снова пытается привыкнуть к уже ставшему чужим мужу, Игорь делает все, чтобы его семья как можно скорее воссоединилась. Ира с горизонта пропала, обещания помогать дочери не сдержала. Прав на Стешу непутевую мать лишили. Автор: Екатерина Коваленко. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Она выбралась из-под одеяла и встала. Из зеркала на дверце шкафа на неё смотрела растрёпанная заспанная девушка в короткой ночной рубашке. Ирина собрала её сзади в кулак. Тонкая ткань обтянула стройную фигуру. На двадцать семь она не выглядела, без косметики ей можно едва ли дать двадцать. Полюбовавшись на себя, Ирина накинула халат, сунула ноги в мягкие шлёпки с большими помпонами и пошла на кухню. Раньше муж обожал целовать её растрёпанную и тёплую, ещё не отошедшую ото сна. Это был их своеобразный утренний ритуал. Но теперь он в прошлом. На поцелуи по утрам нет времени. Наверное, и желания. Они женаты семь лет. Знают друг у друга каждую складочку, родинку, одним беглым взглядом распознают настроение. Ирина понимала, что страстные отношения первых месяцев супружества не будут длиться вечно. Восторг от повторного прочтения книги не будет таким же ярким, как при первом чтении. Вряд ли захочется перечитывать книгу часто, даже самую любимую. Она и сама давно не дрожит от случайных прикосновений мужа, как раньше. Но всё же немного жалко тех нескольких утренних поцелуев, которые дарили заряд нежности и эмоций на весь день. Шум воды в ванной стих. Через несколько секунду Максим вышел с полотенцем на бёдрах. - Кофе готов, - сказала Ирина. - Ага, я быстро. – Он исчез в спальне. Через несколько минут он вошёл в кухню в джинсах и джемпере, который она подарила ему на Новый год. Влажные волосы гладко зачёсаны назад. - Ты мне не говорил, что собираешься куда-то с утра, - немного обижено сказала Ирина. - Мы же хотели в магазин съездить, посмотреть новые обои. Максим взял со стола маленькую кофейную чашку, показавшуюся игрушечной в его большой руке, сделал несколько торопливых глотков, обжигаясь и морщась. - Прости. У нас проверка на работе, нужно кое-что доделать. Когда вернусь, обязательно съездим в магазин. – Он подошёл к жене, торопливо ткнулся губами ей в щёку и вышел из кухни. Ирина выбежала в прихожую, но Максим уже вышел за дверь, щёлкнул замок. Это походило на бегство. Она вздохнула и пошла в спальню, начала убирать смятую постель. Подняла подушку мужа и увидела его телефон. Не успела взять его, как он завибрировал у неё в руке. От неожиданности Ирина чуть не выронила его. На экране вместо имени высветилась буква «М». Снова в груди проснулось тревожное чувство, пульсирующее в такт вибрации телефона. Пока она раздумывала, ответить или нет, звонок оборвался. Ирина положила телефон на прикроватную тумбочку и стала расправлять одеяло, но из головы не выходила эта буква «М». Что или кто скрывается под ней? «Скорее всего, это женское имя: Мария, Марина…. А может, ласковое обращение: мышка, малышка, милая… Или это менеджер…Перестань», - одёрнула она себя. Но сколько бы ни старалась, мысли о таинственной букве не отпускали. Экран засветился снова, пришло сообщение. До того, как он потух, Ирина успела прочитать: «Я приехала. Ты где?» Писала явно женщина, звонила, скорее всего, она же. Увидев загадочную буку «М» на экране, Ирина почему-то сразу подумала про женщину. Зачем мужу шифровать мужское имя? Тем более прятать телефон под подушку. Она привела себя в порядок, выпила кофе, думая, чем заняться до возвращения мужа, как зазвучала мелодия её телефона. Звонила подруга Маша. - Привет! Что делаешь? Не разбудила? – вместо приветствия спросила она. - Нет, я уже встала. - Давай встретимся в нашем кафе, разговор есть, - предложила подруга. - Приезжай лучше ко мне. Максим ушёл на работу. У них проверка какая-то. - Хорошо, через двадцать минут буду, - сказала трубка и отключилась. Ожидая подругу, Ирина заварила свежий чай, Маша не любила кофе. Ровно через двадцать минут приехала подруга. - Проходи, я чай свежий заварила, - сообщила Ирина, открыв дверь. Они сели за стол напротив друг друга. Маша потрогала чашку – горячая. - Пока остывает, рассказывай, - попросила Ирина. Маша как-то странно на неё посмотрела, опустила глаза и зачем-то помешала ложечкой пустой чай. - Не знаю, стоит ли... - Не темни. Тайн мне сегодня уже хватило, - поторопила Ирина. - Я видела Максима. - Тоже мне новость. Я его меньше часа назад видела. Мы живём вместе, ты в курсе? – насмешливо заметила Ирина. - Ты не поняла. Я видела его вчера в ресторане. Он был не один. – Маша замолчала, пристально глядя на Ирину. - Наверное, ужинал с кем-то из коллег. - Нет. С ним была молодая симпатичная девушка. И вели они себя, как влюблённые. – Маша замолчала, ожидая реакции и вопросов. Ирина молчала. - Прости. Я не могла не сказать. Я видела их вместе и раньше. Мне кажется, у них роман. Ирина словно очнулась. - Макс так торопился сбежать и дома, что забыл телефон под подушкой. Ему звонил кто-то без имени, записанный под буквой «М». Потом пришло сообщение, что эта «М» ждёт его. Наверное, это та самая девушка. А мне сказал, что на работу поехал. - А я о чём говорю? Изменяет он тебе. Ирина растерянно смотрела на Машу. - Я подумала, что лучше, чтобы ты знала. Поговори с ним, спроси напрямую. Хотя, будет всё отрицать, скажет, что это менеджер звонил или министр… - сострила Маша. - Мой первый муж тоже в выходные под любым предлогом убегал из дома, а потом вообще ушёл. Сама посуди, зачем прятать телефон под подушку? Чтобы ты не увидела ненароком. Хочешь, прослежу за ним, сфоткаю? Ир, что ты молчишь? В конце концов, измени ему тоже, поверь, легче будет. «Вот оно, предчувствие не обмануло», - думала Ирина, едва слушая Машу. - Ладно, Маш, ты иди, я должна подумать. - Ты точно не наделаешь глупостей? – Маша встала из-за стола. - Ты о чём? - Ладно. Если что, звони. Побегу, а то Вадик не справится с Федькой. Звони, слышишь? Ирина осталась одна, чувствуя невыносимую боль и обиду. Первый муж тоже изменил Машке, когда она носила под сердцем сына. Они ругались, мирились, всё наладилось, а потом всё же развелись. Через год она встретила Вадима, живут хорошо. Машке было легче, у неё остался Фёдор, ради которого она жила. А у Ирины никого нет. Мама умерла, когда она училась в выпускном классе. Отец ушёл от них ещё раньше. Она приехала учиться в Москву, на одной вечеринке встретила Максима и влюбилась. У него своя квартира в Москве, родители купили. Не в центре, конечно, на окраине. Но всё равно в Москве. Ира думала, что выиграла счастливый билет, только никто не мог порадоваться вместе с ней. И теперь мир рухнул от одного единственного звонка. У неё никого нет, кроме Максима, а теперь и его не будет. Она вспомнила, что он действительно может сейчас приехать за телефоном. Встречаться с ним не хотелось. Ирина сорвалась с места, оставив на столе две чашки с остывающим нетронутым чаем, оделась и выскочила из дома. Когда она уже шла по улице, машина Максима свернул в их двор. Весна, но ещё довольно прохладно. Кое-где сохранились островки грязного спрессованного снега, куда не доставали солнечные лучи. Она шла, не замечая ничего вокруг. Её била нервная дрожь, точно от холода. Она дошла до каких-то прудов, где плавали утки, ожидая хлеба. Но утро раннее, дети ещё не вышли на прогулку. У воды было ещё холоднее. Ирина вдруг представила, как прыгает, как холодная вода смыкается над головой, как попадает в рот и нос, обжигая ледяным холодом легкие, как чувство самосохранения заставляет её бороться за жизнь, барахтаться в черной воде… Ирину передёрнуло, и она отпрянула от края пруда назад. - Осторожно, девушка, – послышался позади мужской голос. Она обернулась и увидела полноватого мужчину лет сорока. Наверное, он по её глазам понял, что она задумала, потому что сказал: - Не самое лучше время для купания. Вы дрожите. Тут неподалёку есть кафе, пойдёмте, выпьем кофе, согреемся. Голос его успокаивал, Ирине страшно было оставаться одной, она позволила увести себя от пудов. Он заказал ей кофе с коньяком, потом бутылку вина… Ирина раскраснелась и неожиданно для себя всё ему рассказала. - Вам нужно поговорить с мужем. Может, ничего страшного нет, а вы уже топиться собрались, - улыбнулся он. - Я не хотела, я же сказала. Хотя нет, хотела. Представляла, как это будет. - Любите вы, женщины, всё усложнять, разыгрываете драму на пустом месте. Поговорите, покричите, выплесните обиду, станет легче. Если там серьёзно всё, отпустите. Вы молодая, встретите ещё любовь. - Мне двадцать семь. И у меня нет детей, - зачем-то сказала она. - Все впереди, поверьте, – он внимательно смотрел на Ирину. А она думала, нравится он ей или нет? Смогла бы она с ним, как советовала Машка? - А знаете что, поедемте к вам, или снимите номер в гостинице, - с торопливым отчаянием сказала Ирина, боясь, что передумает. - Вы хотите так отомстить мужу? Пожалуйста, но не со мной. - Я не нравлюсь вам? – запальчиво спросила Ирина. - Почему же, нравитесь. Только не хочу так, из мести. Потом будете меня ненавидеть, что воспользовался вашим состоянием. - Ерунда. Все мужчины изменяют при каждом удобном случае. Разве нет? - Почему же все? Я, например, не изменял никогда и никому. Не верите? Просто у меня нет жены. Пока не встретил такую, с которой захотелось бы всю жизнь прожить. Так что не надо обобщать. - Вам повезло. Так больно, когда любишь человека, всецело доверяешь ему, а он вдруг… – Ирина опьянела, язык заплетался, но она попросила заказать ещё вина. - Вам хватит. В пустом кафе они сидели одни. - Тогда я сама. Эй, принесите ещё вина, – крикнула Ирина бармену, подняв вверх руку. Она проснулась в чужой квартире, на диване, в одежде, заботливо накрытая пледом. От другого дивана доносился храп. В голове шумело, мутило, во рту пересохло. Стараясь не шуметь, она надела полусапожки, валявшиеся на полу у дивана, и покинула квартиру. Район совершенно незнакомый. Ирина вышла со двора, шатаясь, дошла до конца улицы, нашла на крайнем доме табличку с названием и вызвала такси. Увидела в телефоне больше десятка не отвеченных вызовов Макса. Кошелёк и деньги были на месте. Спаситель напоил её, но не обокрал. - Ты где была? Я звонил тебе, в больницы, - набросился на неё Максим, когда она пришла домой. - Не кричи, голова раскалывается. - Она скинула сапоги, прошла на кухню выпила стакан воды прямо из-под крана. - Ты напилась? От тебя разит… - Максим брезгливо поморщился. Ирина икнула. - Я всё знаю про тебя и эту… Ммм, - протянула она. - Тебя видели позавчера в ресторане с молоденькой девушкой. Ты записал её в телефоне одной буквой. Мышка, малышка или милая? А может Маша, Машуля?.. - Ты рылась в моем телефоне? – Глаза Максима метали молнии гнева. - Ещё чего? Твоя мышка звонила тебе, потом написала, а я случайно в этот момент убирала кровать, нашла телефон под подушкой. Давай, придумай что-нибудь в своё оправдание. Что молчишь? Ирина так устала, что даже не злилась на мужа. Больше всего ей хотелось лечь и закрыть глаза. - Ты пока думай, а я пойду, лягу, мне плохо. Потом поговорим. – Ирина направилась в спальню. - Нет, ты сначала скажи, где и с кем ты была? – Муж больно стиснул её руку выше локтя. - Когда мужчина игнорирует жену, рано или поздно у нее появляется мужчина. Да, я была не одна. Пусти меня! – Ирина вырвала руку и пошла в спальню, легла в одежде на кровать, натянула на себя покрывало и провалилась в забытье. Вечером, когда она проснулась, голова болела меньше. Ирине очень хотелось всё забыть, чтобы вчерашний день оказался сном. Она встала и пошла на кухню. Максим сидел перед выключенным телевизором. - Проспалась? Ответь мне только одно. Ты действительно была с мужчиной? - Да, - с вызовом сказала Ирина. - Но… - закончить фразу она не успела, Максим подскочил к ней и ударил. Её голова дёрнулась в сторону, зубы клацнули. На короткий миг она потеряла сознание, но не упала. Злость поднялась изнутри, стала душить так, что вдохнуть нельзя. - Ты изменяешь мне! Ты был у женщины, а не на работе. А я верила тебе. Я ничего не сделала, а ты ударил меня. Что с тобой? Я буду подозревать тебя каждый раз, как ты задержишься на работы… Ирина упала на диван, закрыла лицо ладонями и заплакала. - Прости, я не сдержался. – Максим сел рядом и обнял Ирину. Она дёрнулась, как от удара, вскочила с дивана. Комната снова поплыла перед газами, тошнота подступила к горлу. Ирина закрылась в ванной. Максим стучал в дверь, дергал ручку, но она не открыла. Когда она вышла из ванной, Максима в квартире не оказалось. Вот и хорошо. Ей не хотелось больше ругаться. Щека распухла и покраснела. Самое лучшее - обоим остыть и успокоиться. Ирина достала чемодан и сложила в него самое необходимое на несколько дней. Потом вызвала такси. Она решила уехать домой. Ночной проходящий поезд будет через час, успеет. Завтра позвонит на работу, попросит несколько дней за свой счёт. Величественная Москва равнодушно проплывала за окном такси, словно говорила: «Что, сдалась? Слабакам тут не место». - Я ещё вернусь, - сказала Ирина вслух. - Вы что-то сказали? – переспросил водитель. - Ничего, - ответила Ирина и отвернулась к окну. У самого вокзала в кармане зазвонил телефон. Максим. Ирина подумала и ответила. - Ты где? Почему ты ушла? Ты к нему уехала? – кричал он в трубку. - Ни к кому я не уехала. Я на вокзале, еду домой. Я через несколько дней вернусь и мы поговорим. - Не уезжай, дождись меня, я сейчас… – связь оборвалась. Ирина занесла вещи в вагон и вышла на улицу. Она надеялась, что Максим успеет и никуда не отпустит её. Это бы значило, что он её любит, что она нужна ему. - Девушка, зайдите в вагон, поезд отправляется, - сказала проводница. Ирина последний раз бросила взгляд на опустевший перрон и поднялась в вагон. Она дремала под стук колёс и покачивание вагона, когда рядом на полке завибрировал телефон. «Что ж всем надо-то от меня? Спать не дадут», - проворчала она про себя. Звонила Маша. Часы показывали половину первого ночи. - Ир, ты дома? - Нет, в поезде. Мы поругались… - тихо ответила она. - Возвращайся немедленно! Максим попал в аварию, он в больнице… Женщина на соседней полке зашевелилась, недовольно вздохнула и отвернулась к стенке. Ирина вышла из купе, подбежала к двери проводника и заколотила в неё. - Что нужно? – заспанная проводница жмурилась от света. - Мне нужно вернуться в Москву. Когда остановка? Проводница посмотрела на часы. - Через десять минут… Ирина вернулась в Москву только утром, уставшая и встревоженная. Она не хотела, чтобы Максим умирал. «Встречайся, с кем хочешь, только живи», - повторяла она как мантру всю дорогу до дома. Когда она приехала в больницу, Максим от полученных травм скончался. От обид не осталось и следа. Одна боль и пустота. Случившееся казалось сном, Ирина никак не могла проснуться, поверить. Перед глазами вспышками возникали чьи-то лица, слова сочувствия не доходили до неё, звучали неразборчивым шумом. - Вот она, - шепнула ей на ухо Маша на кладбище. - Кто? – спросила Ирина, не отрывая глаз от изменившегося чужого лица Максима в гробу возле вырытой свежей могилы. - Та девица, с которой он был в ресторане. «Какая девица? Какой ресторан? О чём она? Максима нет, всё остальное неважно», - подумала Ирина, но послушно посмотрела в ту сторону, куда показывала Маша. - Какая наглость – прийти на похороны. Совсем стыд потеряла, - возмущённо нашёптывала подруга. - Это теперь не имеет значения, - безразлично ответила Ирина. Она старалась запомнить в подробностях этот день, чтобы до конца жизни помнить и винить себя за смерть Макса. Если бы только она не решила уехать, он бы не бросился её догонять, не погиб бы в аварии… Несколько дней она ничего не ела, не пила. От запаха и вида еды на поминальном столе в кафе, куда они приехали после кладбища, её замутило. Ирина еле успела добежать до туалетной комнаты. - Слушай, подруга, а ты, случайно, не беременная? – спросила Машка, везде тенью следовавшая за ней. Ирина задумалась. Маша, как всегда, оказалась права. Столько времени они с Максом ждали, надеялись. Он погиб, а Ирина беременная. Парадокс. Боль потери сменилась радостью надежды. Вот только разделить её не с кем. Максима нет. Он ушёл, оставив ей ребёнка. Ирина была уверена, что будет сын... Автор: Живые страницы. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

- Да что мне их похвалы? Устала я, Коля, понимаешь, устала от гостей. У нас не дом, а проходной двор летом. Да и зимой ты друзей-товарищей в гости тянешь. Вам хорошо, а я всех обслуживаю. Вот твои гости у меня уже где сидят! Мария постучала ребром ладони по шее. Николай с укором взглянул на жену. - Ээээ! Да это, поди, Светка тебе что-то нажужжала. Вечно она воду мутит, фифа городская. - Может, и Светка, а может, и я своим умом дошла, что как-то несправедливо всё. Я, конечно, люблю гостей, но если они только на часок заглянут. Но вот как Смирновы на неделю приезжают, так мне этого не надо. Тебе-то чего, радость – вы с Витьком всю неделю пьете да на рыбалке торчите. А я тут с его женой и их младшеньким с ума схожу. Это же бесенёнок, не угомонишь его, чего хочет, то и творит. Отвыкла я уже от детей маленьких, наш-то уже взрослый. Да и дети не страшно, если на день. Так ведь на мне вся работа гостей принять: накормить-напоить, в баньке попарить да сказками развлечь. Гости довольные уедут, а я потом без сил валяюсь. Дома ничего не сделано, огород зарос. Зато мы все такие правильные и хорошие – приняли друзей по высшему разряду. - Так чего теперь, никого в гости не звать? Скажут, Колька с Машкой совсем зазнались, никого видеть не хотят. - А тебе лишь бы люди про тебя хорошо говорили. А то, что жена батрачит на гостей - тебе плевать. Хоть бы разок сам для всех готовил, мыл, постель стелил. Нее, ты лучше гостеприимного хозяина будешь изображать. Я уж молчу, как матушка твоя к нам в гости ходит - я неделю до и неделю после неё с давлением лежу. Вот она-то предупреждает заранее, да еще и подчеркнет: «Я приду к вам в гости такого-то числа, готовься!» И я понимаю, что нужно готовиться основательно. Генеральная уборка, шикарный стол из 15 блюд, сама чтобы нарядная была и ты в рубашечке. Она как придет, на наш дом сквозь лупу смотрит, выискивают недостатки. А потом еще вердикт выдаст – «Как вы можете так жить? Бардак везде, ремонт не сделан, на столе бедненько. Понарошку живёте…» Потом еще сестре твоей, Вере, начинает про нас всё рассказывать, осуждать. И почему-то после ее визита мне так стыдно становится за свою жизнь, хоть давно уже не девочка. Вот скажи мне, Коль, чего она в нашу жизнь лезет? Вот Веру бы учила, но нет, она ко мне прицепилась. Я понимаю, что от мамы твоей не отвертеться, но разных там Смирновых мне точно не надо больше дома. Как хочешь им говори, что в этом году деревенский курорт «У Коляна» закрывается. Мария рукой махнула и вышла из комнаты. На душе было муторно. Не хотела она с мужем ругаться, не хотела скандал устраивать, но и, правда, ситуация с гостями ее уже достала. Она стала вспоминать, как принимали гостей в семье ее родителей. Отец – известный охотник в области, душа компании! И постоянно у них дома гостили его друзья-охотники. Могли месяц жить в сезон охоты, а мама всех кормила, спать укладывала, обстирывала. Виду она не подавала, никому ничего плохого не говорила, но маленькая Маша видела, как маме тяжело было и неприятно, что в доме чужие люди. Но в те времена так было принято, и все друг у друга неделями гостили. Можно было в любой город поехать и остановиться жить у друзей или родственников. Русские же гостеприимные люди, хлебосольные. И стыдно было кому-то отказать. Да и раньше как-то не присматривались, кто как живет – все одинаково бедно жили. Гостей можно было и на полу разместить и картошкой с капустой накормить. Это теперь почему-то стало стыдно обычной едой кормить, готовят разносолы для гостей. С возрастом детские впечатления как-то забылись, и выйдя замуж, Маша так же принимала толпы гостей у себя дома. В молодости это было в радость, казалось, что жизнь кипит, что у них много друзей. Позже, с появлением детей поток гостей временно иссяк, наверное друзьям не хотелось слушать детский плач по ночам, да и у самих как раз к этому времени появились дети. И вот снова здорова! Дети у всех выросли, разлетелись, и опять все друг к другу в гости стали ездить и неделями гостить. Почему-то в их деревенский дом всем хотелось приехать летом в отпуск. А почему бы и нет – речка, лес, полный пансион. Дешево и сердито, на юга-то каждое лето не наездишься. Маша вдруг поняла, что сама за всю жизнь может раза два у кого-то гостила больше пары дней. Она с Колей редко ездила к родственникам, даже если их искренне приглашали погостить. Не любила она ночевать у чужих людей. И просто всем своим существом чувствовала, что лишние они в доме, что доставляют неудобства хозяевам. Может, она все это так чувствовала, потому что мысленно ставила себя на место хозяйки и помнила свои мысли о гостях. А еще Маше редко нравилась чужая еда, а отказаться от хлебосольства хозяйки неудобно, она же старалась, готовила. Это что, она какая-то нелюдимая, получается? Не надо ей ни у себя дома гостей, ни сама в гости она не хотела. Что интересно, она была очень общительной, любила бывать на больших праздниках, на свадьбах, юбилеях. А вот в своём доме праздников шумных не хотела. Конечно, все люди разные. Кто-то спокойно относится к тому, что его дом становится гостиницей, а кого-то это очень "напрягает". Кто-то легко мирится с тем, что нарушаются его планы, распорядок дня, привычное течение жизни, а для кого-то это - ЧП. Маша еще подумала, что можно гостей принимать, если у тебя хоромы царские и слуги расторопные. А еще лучше – встречаться на нейтральной территории, в кафе, ресторане. А ночуют они пусть в гостинице. Вот только где в деревне рестораны да гостиницы найдешь? Ее невеселые размышления прервал муж. Он присел с Машей рядышком на диван, приобнял ее и сказал. - Машунь, ты прости меня, дурак я, не понимал, что тебе это все не надо. Когда молодые были весело же тогда было. А теперь и возраст и привычки у нас другие. Я тут Смирновым позвонил. И знаешь, чего мы решили – приедет только Витька, а жена его в этом году дачу купила, представляешь. Говорит, нравится ей летом на природе жить. А Витька тоже тебе не помешает, он хочет в палатке пожить у реки, как в молодости, помнишь? Я тоже, наверное, с ним там поживу. Молодость вспомним, посидим, и тебе мешать не будем. Как тебе идея? А с мамой я тоже поговорю. И правда, чего она каждый месяц ревизора строит. Хочет повидаться – пусть просто так приходит. А будет возмущаться, домой к себе принимать не будем, к ней будем в гости ходить. Пусть сама «готовится». Маша с благодарностью посмотрела на мужа и положила голову к нему на плечо. Все-таки муж у нее хороший, а ссориться из-за ерунды не надо… PS. Я считаю, что гостеприимство русских – это навязанный стереотип. Русские, конечно же, люди гостеприимные и хлебосольные, однако ими же придумана поговорка "незваный гость хуже татарина". Да, мы гостеприимны, но только для друзей, званных, желанных и жданных, а не для наглых набежчиков (условных татар), которые не уважают ни вас, ни ваш дом. Автор: Ольга Усачева. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Вот и приходилось Насте сапожки носить с шерстяными носками, а у куртки подворачивать рукава. Но таков был принцип ее мамы - покупать вещи на вырост, чтобы на дольше хватило. Иногда девочке хотелось одеваться как все, а не носить одежду несколько сезонов, но она понимала, что это нерационально и неэкономно. Нерационально - любимое мамино слово. Она была умной, Настина мама. Закончила институт. Вот только в их небольшом городишке мамины знания не пригодились. Неправильную она выбрала себе специальность. В итоге сейчас Вера Петровна работала почтальоном, очень образованным почтальоном. Настя не торопилась домой. Знала, что как только она переступит порог дома, мама подключит ее к делу. Опять же, девочка понимала, что это необходимо, но хотелось оттянуть этот момент. Она подошла к покосившемуся дощатому забору своего дома и очень осторожно открыла калитку. Деревянная калитка, как и весь забор, давно прогнила и требовала срочной замены. Вера Петровна вздыхала и копила деньги, а пока попросила дочку аккуратнее открывать и закрывать калитку, чтобы она не развалилась окончательно, пока нет денег поменять забор. Кроме забора в доме много чего еще требовало ремонта. В частном доме всегда так - то одно, то другое. Не успеваешь подлатать крышу, как штукатурка начинает осыпаться. К слову сказать, крышу перекрыли совсем недавно. И в Настиной комнате не стоял больше тазик, в котором вода каждый раз в дождливую погоду и по весне накапливалась всё с большей скоростью. На эту крышу матери Насте пришлось копить очень долго. Но надо отдать должное Вере Петровне, она никогда не опускала руки. Давно махнув рукой на себя, она как могла одевала дочку, старалась чтобы Настя всегда была накормлена и в школе всегда сдавала на все необходимое. Иногда женщина отдавала последние деньги, лишь бы к её Насте в школе было нормальное отношение. Опять же, содержание частного дома постоянно требовало денег, а Вера Петровна хотела, чтобы дочь росла в нормальных условиях и не капала вода ей на голову, и не рассыпалась под её руками калитка при входе во двор. Настя ещё помнила, как они переехали сюда, в этот дом. Он был нежилой и в ужасном состоянии. Дом Настиной маме достался от какой-то двоюродной бездетной тетки. Когда-то она пыталась его сдавать, но квартиранты осмотрев так называемые "апартаменты", уходили с усмешкой. Потом в доме лопнуло отопление, а со временем отключили газ. Сейчас Насте четырнадцать, а в этот дом они переехали, когда ей было десять. Девочка очень хорошо запомнила все обстоятельства этого переезда. До десяти лет Настя считала, что у неё прекрасная семья. Мама и папа никогда не ругаются, а папа всё время работает. Она не могла знать, что только благодаря стараниям мамы она никогда не видела скандалов. Женщина придерживалась принципа, что дочка не должна быть в курсе всех разногласий между мамой и папой. Вера Петровна старалась выяснять отношения с мужем так, чтобы Настя их не слышала. А женщина подозревала, что ее муж гуляет. Ну, а как еще объяснишь, когда его постоянно нет дома и он ссылается на работу, а денег при этом в семье не прибавляется. Скорее наоборот, Володя зарабатывает все меньше и меньше. А потом все вскрылось, вскрылось как огромный нарыв. Владимиру надоели упреки жены, и он решил во всем сознаться. У него была женщина. Более того, он собирался начать с ней жить, а жене заявил о разводе. Вера приняла удар достойно. Не закатывала истерик, когда муж заявил, чтобы она уходила из его квартиры. Даже маленькая Настя своим еще детским умишком начала понимать, что папа поступает нехорошо, выгоняя их из дома. Некуда им было пойти! Вера Петровна забрала вещи и кое-что из мебели. То, что "с барского плеча" разрешил забрать муж. Это было наподобие подачки и будь у Веры хоть какие-то возможности, она бы отказалась. Но выбирать женщине не приходилось. Настя навсегда запомнит тот день, когда они с мамой переступили порог этого дома. Стылые комнаты, мрачные, грязные, с развороченными батареями. Вера всегда старалась держаться при дочери, но в тот день не смогла. Побродив немного по дому и не зная с чего начать она опустилась на грязный деревянный пол и разрыдалась. Настя впервые видела свою маму такой отчаявшейся. Ей стало страшно. Она тоже заплакала. И вот тогда Вера Петровна взяла себя в руки. -Ты чего, Настя? Не плачь. Все у нас с тобой будет хорошо. Это кажется, что здесь так плохо. Но, как говорится - "глаза боятся, а руки делают". Им тогда еще очень повезло, что Владимир решил выставить жену с дочкой поздней весной, когда уже не нужно было топить. Случись это зимой, все было бы гораздо хуже. А так, за лето Вера Петровна успела поменять в доме отопление, подключить газ и немного привести дом в порядок. Правда, на это ушли все деньги, что имелись у женщины. А дальше началась борьба за выживание. Именно так характеризовала Вера их с дочкой жизнь. И Настя активно участвовала в этой борьбе, внося посильную помощь. Девочка вошла во двор, прикрыла калитку и уже тут почувствовала запах тушенной капусты. Значит у мамы процесс идет полным ходом. Вера Петровна вставала очень рано, чтобы до обеда успеть разнести почту. А потом начинала печь пирожки. Напечет побольше и, пока они горячие, бежит на местный рынок продавать их торгашам. Распродаст все, снова бежит домой и снова печет. С новой партией бежит уже на вокзал к вечерним поездам. Естественно, все это было незаконно, но и на рынке и на вокзале Веру Петровну уже знали и особо не гоняли. Одинокая мать крутится как может, а на зарплату почтальона содержать частный дом и одевать дочку просто нереально. Настя маме помогала как могла. В четырнадцать лет она уже могла испечь отличные пирожки, но девочку тошнило от запаха капусты и от картошки. Поэтому и брела она иногда так медленно домой. Зашла, увидела загнанную мать в плотно повязанном платке метавшуюся от плиты к столу. -Настя, включайся, не успеваю. На рынке все уже, наверное, проголодались. Сейчас купят беляши в чебуречной и останусь я со своими пирожками. У Насти тут же проснулась совесть. Мама же ни минуты не отдыхает, а она бессовестно шла после школы вразвалочку. Девочка быстро разделалась, вымыла руки и повязала платок. Это было обязательным условием, и мама за этим строго следила. На ходу сжевав два опостылевших ей пирожка, девочка включилась в работу. Так было всегда, с момента развода родителей и до Настиного восемнадцатилетия. В восемнадцать Настя училась на предпоследнем курсе училища, а по вечерам смогла подрабатывать посудомойкой в ресторане. Только тогда она смогла уговорить маму немного выдохнуть и не бегать со своими пирожками хотя бы на вокзал. На рынок Вера Петровна продолжала ходить. Основная выручка была там. Только так, непрерывно трудясь, крутясь, "как белка в колесе", Вера Петровна могла выживать вместе с дочкой, а Настя с детства узнала цену каждой копейки. Что касается Настиного отца, то с тех пор, как он их выгнал, его имя в доме было под запретом. Вера Петровна запретила Насте упоминать о нем, как будто он умер. На алименты она правда подала, но Настя знала, что отец платит копейки, получая основную часть зарплаты неофициально. Все, что девочка о нем знала к своим восемнадцати годам, это то, что отец продал квартиру, в которой когда-то они жили, и переехал к своей новой женщине в другой конец города. С дочерью общаться мужчина не стремился, и Настя начала забывать, как он выглядел. Девушка училище закончила, но с ресторана не ушла, так и продолжая там работать, теперь уже на полную ставку. Она привыкла, а позже познакомилась там со своим будущим мужем. Коля не был посетителем ресторана. Ресторан был очень дорогой, а Николай всего лишь доставлял в него продукты, являясь одновременно водителем и грузчиком. Занося коробки в подсобное помещение, он часто сталкивался там с Настей и как-то пригласил её погулять в выходной. Девушка согласилась, ведь парень был симпатичный и такой же простой, как она сама. Сколько угодно можно мечтать о принцах, восседающих в зале ресторана со своими роскошными девушками, но в жизни такой парень никогда не обратит внимание на посудомойку. И Настя не витала в облаках. С Колей она могла не стыдиться своей работы и того, что её мама продаёт пирожки на рынке. Коля и сам был из семьи работяг, живущих в квартире барачного типа, на окраине. Так что получалось, что Настя, живущая во вполне приличном к тому времени трёхкомнатном частном доме для Николая была чуть ли не мажоркой. Он с родителями и младшим братом всю жизнь прожил в одной комнате, перегороженной на две маленькие клетушки. К тому же, отец Коли был большим любителем выпить, так что у парня не имелось ни автомобиля, ни каких бы то ни было накоплений. Настина мама, познакомившись с Колей, только вздохнула. Не такого жениха она хотела для дочки, это понятно. Хоть бы чуть-чуть пообеспеченнее был. Ну, а куда ж деваться теперь? Чай сами не голубых кровей! Через год знакомства Настя забеременела. Можно сказать, из-за скупердяйства и неосторожности Николая. Парень не стал увиливать и предложил расписаться. Денег на свадьбу у него не было. Вера Петровна все-таки позвала близких родственников и родителей жениха. Посидели по-семейному, отметили бракосочетание. Жить молодые остались в доме Веры Петровны. Куда же им еще податься без денег? К тому же, жилплощадь вполне позволяла. Когда у Насти родился мальчик, и она не смогла работать, стало хуже. Вера Петровна уже не могла торговать пирожками. Прошли те времена, и с этим стало намного строже. Но она все еще работала почтальоном и, чтобы помочь семье дочери, подрядилась мыть полы в здании почты. Время шло, и вот уже Настин сын пошёл в третий класс, а младшая девочка ходила в садик. Коля всё так же работал водителем, но теперь уже в другой организации и зарабатывал поприличнее. Вера Петровна смогла наконец-то уйти на пенсию и нянчила внуков, пока дочь с мужем были на работе. Семья "звёзд с неба не хватала", но жила вроде бы сносно, как все. Тянули зарплату до конца месяца. Бывало, что и в долги залазили, но Настя не жаловалась. Она привыкла так жить и понимала, что мечте мужа о собственном автомобиле, скорее всего, не суждено сбыться. Однажды Николай вернулся с работы намного позже обычного и домой вошёл весь такой загадочный. Настя с Верой Павловной сидели за кухонным столом и лепили пельмени. Коля зашёл, подмигнул жене и махнул головой, призывая её выйти. Настя отряхнула руки от муки и пошла за мужем. Возле двери он схватил ее за руку, потащил на улицу. Вывел за ворота и, сияя, как начищенный пятак, указал на новый автомобиль, который был припаркован почти вплотную к их забору. Это была иномарка, название которой Настя не знала. Красивая, по всей видимости, дорогая иномарка. Для пущего эффекта Николай покрутил ключом от машины перед носом жены. -Коля, что это? - устало вздохнула Настя. - Чья это машина? -Ты не поверишь, наша с тобой! - улыбался мужчина во весь рот. - Это подарок. Настя смотрела на мужа, как на дурачка, а он только хитро посмеивался. -Что за чушь, Коля? Какой еще подарок? Говори уже, а то сейчас лопнешь от своей загадочности. -Короче, иду я, значит, сегодня с работы, - начал Николай. - Иду возле молокозавода, там где тротуара нет и приходится ходить по проезжей части. И вдруг прижимается ко мне черный кроссовер, чуть не сбил, ей-Богу. За рулем такой представительный мужик. Он, значит, дверцу открывает и приглашает меня сесть. Говорит, что его зовут Владимир Леонидович. Коля сделал многозначительную паузу и посмотрел на жену. Настя молчала, ожидая продолжения рассказа. -Да ты что, не поняла, что ли ничего, Настя? - вскрикнул Николай. - Владимир Леонидович - отец твой. Решил он, значит, с зятем познакомиться. Повез меня в ресторан, рассказал там о себе. Оказывается, он был женат на очень богатой женщине, а недавно овдовел. Ему остались все деньги и производство жены. И вот он хочет наладить контакт со своей дочерью, то есть с тобой. Хочет видеться с внуками. Узнав, что у нас с тобой нет машины, он подарил нам вот эту. По документам она пока его, но Владимир Леонидович заверил меня, что как только ты начнешь с ним общаться, машину он переоформит. Настя, дело за тобой. Настя стояла вся красная от возмущения. -Вот значит как? Общаться он захотел? С внуками видеться? А где он раньше был, когда мама в тридцатиградусный мороз бегала по рынку с пирожками, чтобы только меня прокормить? Может быть, не исчезни он из нашей жизни, мне не пришлось бы в восемнадцать лет мыть посуду в ресторане. Легко ему быть добреньким теперь. -Настя, помолчи ты, не тарахти. Всё, что было, давно быльем поросло. Владимир Леонидович нормальный мужик. Сказал, что будет помогать материально, возьмет меня на работу. Подумай о наших детях. Ты хочешь, чтобы они росли так же, как мы с тобой, вечно перебиваясь? Смотри, мы уже сейчас сможем ездить на хорошей тачке, возить на ней своих детей. И то ли еще будет! Неужели из-за своей глупой детской обиды ты не дашь нам шанс жить хорошо? Давай возьмем детей и прямо сейчас покатаемся по городу. Настя смотрела на машину, и на ее глаза наворачивали слезы. Да чего там греха таить? Конечно же, ей хотелось. Хотелось машину. Хотелось лучшего будущего для своих детей. А может быть... -Надо пойти и рассказать обо всём маме, - решительно направилась к дому женщина. - Рассказать и узнать её мнение. Настя шла к двери, а Коля бежал за ней, хватал за руки, заглядывал в глаза и уговаривал не торопиться. Веру Петровну он успел узнать хорошо и догадывался, какой будет её реакция. Николай не ошибся. Вера Петровна выслушала их внимательно и спокойно, очень спокойно. Можно сказать, что на её лице не отразилось никаких эмоций. Также невозмутимо она произнесла: -Если вы будете с ним общаться, для вас нет больше места в моём доме. Не будет у меня и дочери и я попрошу вас забыть о моём существовании. -Ааа, Владимир Леонидович так и предполагал, - взвился Николай. - Он предвидел вашу реакцию, поэтому сразу сказал, что когда вы выгоните нас из дома, он купит нам квартиру. Слышала, Настя, твой папа пообещал купить квартиру. Хорошую, в центре города. Так что мы съедем, съедем в ближайшее время, Вера Петровна, не переживайте. Настя во все глаза смотрела на свою маму и понимала, что внешнее спокойствие дается ей с большим трудом. Что за этим невозмутимым лицом скрывается огромная боль. Боль от предательства. Видела Настя и то, что мама с трудом сдерживает слезы и уже набухли ее глаза. Красные огрубевшие руки Веры Петровны лежали на коленях. Настя помнила, как эти руки лепили пирожки, как бегала с ними мама в любую погоду и как отдавала последнюю копейку за обеды дочери, лишь бы только Настя не была хуже других. Настя заплакала первая. Заплакала и закричала на своего мужа, который готов был уже кинуться собирать вещи: -Никуда мы не поедем, слышал? Нам не нужны подачки от этого человека. Выжили мы как-то без него раньше, проживём мы теперь. А ты поедешь и вернёшь ему ключи от машины. Прямо сейчас! Я не хочу, чтобы эта машина лишнюю минуту стояла возле наших ворот. Сейчас же, ты слышал, Коля? Настя кричала на мужа и плакала. Тут уже прорвались слезы и у Веры Петровны. Всхлипнув, она поднялась со стула и протянула руки к дочери. Настя обняла маму. Они стояли обнявшись, а Николай, матерясь себе под нос и проклиная тупых баб, вышел из дома, чтобы поехать и вернуть машину. Автор: Ирина Ас. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏