Душевные истории

Боря выпил многовато. И теперь сидел, наклонившись к столу с вытертой клеенкой в доме сестры, крепко сжимая в руке стакан. – Да тихо ты! Дети спят! Вот говорили тебе, говорили! А ты ... "Сирота, значит тещи не будет, благодать!" Вот и дошутился,– шептала Зинаида. – Это-то тут при чем? – А при том. Была б хоть одна бабка. А так... Причина напиться у Бори была. Да и делал он это не часто – второй раз после смерти жены. Первый раз – после похорон. Его Лида умерла при родах. Вернее, после них. Санитарка, получившая шоколадку, застучала стоптанными тапками по лестнице, а вскоре вернулась. – Девочка у тебя, папаша. Большая – три восемьсот. – Девочка? – Борис почему-то расплыться в улыбке. Вроде сына хотел. Все мужики же сыновей хотят. А тут – расплылся, – А Лида как? Когда приехать-то? Санитарка почему-то рассердилась, развела руками: – Вот уж чего не знаю, того не знаю. Тазом плод шел. Говорят, кровотечение пока. Завтра приезжай уж. И Боря совсем и не принял во внимание это кровотечение. Решил, что так и должно быть у всех рожениц. Не сильно-то мужики понимают в родах. Приехал уж к вечеру дня следующего, после работы. Шёл вдоль ограды под сухими уже акациями с коричневыми витыми стручками, под мокрыми рябинами с красными гроздьями, под тополями с горьким запахом осени. Шел и смотрел на окна, улыбался. Может Лида уж встала, уж видит, что идёт он? Сумка была не тяжёлой. Мужики подсказали, что взять. Там свежая булка, варёные яйца, пару яблок и виноград. Тогда кормящих не сильно ограничивали. Он долго торчал в коридоре, ничего ему не поясняли, а он прятал черные от станка руки токаря в карманы. Наконец, к нему вышла врач. – Мы сделали все возможное. Но кровотечение сильное было. Такое бывает – осложнение после родов. Соболезную... Борис слушал, не понимая – о чем она? Бледный, как полотно он осел на кушетку. Ему дали стакан воды, какие-то капли. Он послушно все выпил, а потом поднял глаза. – Она что, умерла? – Да, ваша жена умерла. Примите наши соболезнования. Он кивнул. Теперь понял. Как-то неловко стало, что собралось вокруг него столько народу. Он встал, направился к двери. – Поеду... Вон передайте ей,– кивнул на сумку,– Ой! – взял сумку опять, – Я поеду... – Постойте. Девочку мы подержим подольше, не волнуйтесь. А тело жены будет в морге. Когда вы приедете? – Девочку? А да... , – он как-то мысленно ещё не отделил жену от ребенка, привез же сюда одного человека, – А она что, живая? – Живая, живая. И здоровенькая. С девочкой нормально все. Только...только... В общем, занимайтесь пока похоронами, а девочка побудет у нас. – Похоронами? – он совсем потерялся от всего этого, – Ах да. Хорошо. А чего надо-то? Осознание случившегося навалилось уже дома. Боль пронзительно налетала, колола сердце, грызла голову. Потом затаивалась, набирала новый виток сил, и налетала опять. Лида...Лидушка... Его Лида... Не хотела душа принимать. Не уберег... Не уберег... Борис родился и жил в деревне Бараново. Работал в совхозе, долго не женился – не складывалось. А потом умерла мать, остался он в доме с семьёй сестры. Вообще неуютно стало. Сестра всегда была резка, с сумеречным взглядом, вечно усталая от семейных хлопот и хозяйства. И как только позвали в Заречное на завод – Борис уехал. Там, на заводе, и встретил он Лиду. Молодая, скромная, приветливая. Выросла она в детдоме, но здесь, в городе, жила у нее бабка. К ней и приехала Лида после детдома и училища. В дом к бабке пришел жить и Борис. Старуха была ворчлива, замучена жизнью, когда-то спивающейся дочерью и ее собутыльниками. Бориса встретила плохо. Дом их, скорее флигель – пристройка к ещё одному хозяйскому дому, совсем обветшал. Две маленькие комнаты, кухня без окон, в которой стояла ещё и старая, оттертая Лидой, но давно порыжевшая ванна, да небольшая веранда. Самое главное – дом был болен, заражен каким-то кошмарно прожорливым грибком или жучком. Жучок этот ел полы, нижнюю часть стен. Стулья и столы в комнате проваливались ножками в пол. Сколько не топи – в доме было холодно. Борис перестилал пол, боролся, как мог с этим существом, но оно все равно возобновляло свою разрушительную силу. Находился этот дом в старом районе города возле рынка, но в тихом тупиковом проулке, куда заворачивали лишь местные жильцы, да порой алкашня с рынка – недалеко была пивная. Может поэтому и спилась когда-то мать Лиды? Может поэтому и не могла с детства Лида переносить даже запах спиртного? Борис, как встретил Лиду, старался и не выпивать больше. Знал – и расплакаться может. Старуха, бабка Лиды, смирилась с зятем, потому что увидела – работящий. В доме начались перемены, ожила такая несчастная, брошенная всеми когда-то внучка. А уж в конце Борис носил высохшую сорокакилограммовую старуху в ванну на руках. Пролежала бабка полгода, а потом тихо померла. И вот теперь заводской токарь Борис Захаров остался в этом доме один. Вернее, вскоре должен был забрать сюда грудного ребенка – дочку. Ей шел уж второй месяц, но больше в роддоме держать ее не могли. Он ездил в деревню, просил сестру о помощи, но та отказалась. Понять можно – только на работу вышла, на свои законные сто рублей, с тремя пацанами полегче стало, и тут – он. А Борис, хоть деньгами помогать и собирался, но сто рублей и для него было много. Но он обещал присылать сто – все равно не взялась. Лида когда-то только с ним и ожила. Оказалось, что не такая уж она и стеснительная, не такая зажатая. Она долго не рассказывала ему о себе, о детдоме, и лишь года через два раскрылась. – Меня избили на третий же день в детдоме, Борь. – Мальчишки? – Не-ет. Воспитатель. Я боевая такая пришла, веселая, баловаться начала. Она таскала за волосы. Так вот за волосы и притащила в кладовку, заперла – учила быть тихой. – Лида, Господи! Неуж там так с детьми? – Да. Не со всеми. Некоторые уж приходят тихими, а остальных такими делают. С тех пор я боялась ее, вела себя, как мышка. Ненавижу детдом. Никогда мои дети не окажутся там! Никогда! А Зинаида сестра настаивала – отдай в детдом, там уход получше твоего будет. А подрастет, может и заберёшь... А он вспоминал рассказ Лиды. Нет уж... Пусть лучше с ним девчонка растет. Борису дали отпуск в самом начале года. За месяц нужно было решить – что же делать с девочкой. Пожилая медсестра смотрела на него и жалостливо и сердито. – Куда руки-то тянешь? Черные ведь... Это тебе не болванка, чай – ребенок! – Да не грязь это. Не отмывается... Токарь я. – Пока не отмоешь, не дам дитя. Поди вон... мыло. Мыло не помогало, она принесла ему какой-то медицинский раствор, чернота запузырилась, и правда, руки стали чище. – Разве пеленки это? Думал ли чего брал! ... Пеленать-то умеешь? ... А купать как знаешь? ... С детской кухней договорился? Ох...горе, горе... , – причитала она, заворачивая ему девочку, объясняя по ходу основные азы кормления и купания, – Ищи бабенку, или бабку какую. Ведь не справишься сам-то. Как назовешь-то? – Уж назвал. Свидетельство дали. Жена хотела мальчика – Сашу. Вот Александрой и записал. Александрой Борисовной. – Шурочка, значит. Ну, – медсестра подняла запеленанный кулёк, – Сейчас бумаги вынесут, молочка, да и ступай. Чуть что – зови врача. В авоське болталась бутылка холодного молока. Борис вышел на морозную улицу. Девочка сморщила личико, сжала глазки от яркого света зимней улицы, кругленький рот ее открылся, она чуток покряхтела. Он почувствовал под руками ее живое тельце, и только сейчас вдруг испугался. Она же живая! Не кукла... Борис прикрыл девочке лицо и направился на автобусную остановку. Под ногами скрипел снежок. Девочка уснула. А Борис ехал в каком-то оцепенении. А что там будет дома? Что делать дальше? Растить, кормить, пеленать и думать, как жить ... Пока ещё особой любовью к этому "червячку" Борис не проникся, хоть и была она, вроде, хорошенькая. Теперь личико ее не было таким красным, как тогда, когда показывали ему ее месяц назад, чуток налились щёчки. Он называл ее мысленно – девочка. Не дочка, не Александра, не Шура, а именно – девочка. Как чужую. Он вез домой нечто шевелящееся, канительное, создающее множество проблем. Он так задумался в автобусе, что расслабил и отпустил руки. – Мужчина, Вы ребенка уроните! – услышал женский голос. Борис спохватился, прижал девочку к груди, взглянул на нее – губки ее подергивались, девочка улыбалась во сне. Он прижал ее к себе покрепче. А дома долго боялся распеленать, пугался ее крика. Выкормил все молоко, какое дали в роддоме, а позже с кричащей, плохо завернутой, побежал с ней на детскую кухню. Благо была она недалеко. Детская кухня оказалась уже закрыта, но оставшаяся там работница сжалилась над ним, дала пару бутылочек молока, и велела приходить до одиннадцати каждый день. Несколько дней Борис никак не мог втянуться в процесс. Девочка без конца плакала, он тряс ее, измерял температуру, то пеленал, то разворачивал. Она сучила ножками и ручками, вся напряжённая, красная от слез. А Борис думал, что наверное, в детдоме б ей было лучше. Таких малышей уж там точно не бьют. Пустая стояла ее кроватка – девочка спала с ним. – Чего ж она орет всё у Вас? – спрашивала соседка по дому, с которой ещё из-за несносной Лидиной бабки были они в ссоре. – Я и сам не знаю... Как будто я специально! – вспылил он. Соседка пришла, надавала советов, но эти советы выручили лишь чуток. Он вымотался, не спал ночами. Один раз съездил с девочкой в поликлинику, там выписали какие-то капли от газов, велели класть на животик, но и это не помогло. Неужто так и будет? – и ни сна, ни продыху... Однажды днём ввалились ребята с работы. Шумные, веселые, дышащие свежестью. С ними Катерина – табельщица из их цеха. – Пришли папашку навестить! Они ввалились в тесный флигель. – Эээ, зарос ты брат! Плохо нам без тебя. Возвращайся... Дочка проснулась от шума, заплакала. Он схватил ее на руки. Но вскоре забрала ее Катерина, засюсюкала. – Ничего себе! Берегись, папашка! Красоту вырастишь, проходу от женихов не будет. – Лови..., – в дверь через головы вплыла красная высокая современная коляска, – Это тебе от коллектива. Начальство тоже подключилось. – И это. От внучки младшей, – протянул узел Василий Петрович. Они принесли с собой выпить и закусить. Чуток задержавшись, все прибрала Катерина. Куль "это от внучки" Василия Петровича, их слесаря, было просто волшебным. Когда все ушли, Борис развязал узел, а там... ватное одеяло, пеленки, застиранные и совсем новые, пинетки вязаные, шапочки, ползунки, одежка и даже платьица... Борис и не знал, что на малышей есть столько одежды. Следующим утром Борис проснулся неожиданно выспавшимся и настроенным оптимистично. Ушла тоска и хандра. Мирно спала где-то у него под мышкой дочка. Он долго смотрел на нее. Она опять улыбалась во сне – вот-вот проснется. Борис начал понимать свою ошибку. Он делал все спонтанно: кормил, когда заплачет, укладывал спать ее практически постоянно, потому что хотел покоя, раздражался от ее хныканья, за пелёнками тоже следил абы как. Мыл – по необходимости. Как там в деле токарном? Все по этапам: закрепление – точение – работа с резцами и ... контроль. Так и тут надо действовать – утомить, опорожнить, накормить, уложить... Борис был токарем четвертого разряда. Иногда ему начальство доверяло самое сложные индивидуальные заказы. Неужто тут не справится? И когда девочка проснулась, заиграла ножками, он не стал совать ей бутылку сразу, как делал это раньше. Он развернул ее, натянул пинетки, и начал играть. Она весело ловила его палец, вытягивая рот трубочкой, тянула в рот. Борис первый раз с похорон жены громко смеялся. – Ох, Шурка! Ох, хитрющая... , – он первый раз назвал дочку по имени. А она подтянула ножки и наложила ему кучку на пеленку. – Ну, спасибо тебе, дорогая. Предупредить не могла? Я б газетку подложил. И тут Шурочка радостно вскрикнула, упёрлась ножками в пинетках, приподняла спинку и размазала вокруг себя то, что размазывать было нежелательно. – Эх ты! Кулемина... Специально, да? Только в новое одел! Жди теперь, сейчас купаться будем, – говорил он с дочкой впервые. Он не давал ей спать до похода в магазин. В магазине его пускали без очереди, потому что пару раз Шурочка устроила там ор. Уже знали – один мужик девчонку рОстит, жена померла. Жалели... А Борис вдруг понял, что дочка его любит, что с ней можно общаться. Она радостно встречает, узнает, успокаивается, когда напевает он песенки. Странно все это было – такая маленькая, а ты смотри... Он первый раз с начала отпуска взглянул на себя в зеркало – почесал щетину. За что его любить-то такого? Он взял бритву и побрился. А ведь она вырастет – отчего-то удивился он сам своей мысли. Вырастет, и будет у него взрослая дочь... Только сейчас он до глубины осознал, что это его ребенок, и только его. И будет дочка рядом во всей его предстоящей жизни. И казалось ему, что все у нее сбудется, осуществится. Он как будто понял теперь две великие тайны земли – явление смерти и явление новой жизни. И теперь все, исключительно все было и будет в его жизни посвящено этой цели – вырастить дочь. Борис влез в драку с пьяницами, зачастившими к ним в проулок. Они тащили сюда от мусора пивнушки какие-то коробки, доски, устраивали себе посиделки, орали песни, ругались матом... А Боря вдруг подумал, что его дочка тут будет ходить в школу. Он выгнал их с рукоприкладством, вынес все натасканное и решил, что будет впредь за этим следить. Но рыночные пьянчуги менялись, и этот угол он теперь разгонял регулярно. Выходил развешивать белье во двор, шел к забору, выглядывал. И если видел очередные посиделки, шел ругаться. Он втягивался в такую жизнь... Вот только, что делать в конце отпуска? Чрез пару недель пошел он в ближайшие ясли. Впереди гордо катил коляску с дочкой, подтаяло, санки были лишними. Оказалось, детей туда берут с трёх месяцев. А ещё он узнал, что есть там пятидневка – в понедельник отдать, а в пятницу забрать дитя можно. Все бы хорошо, да только мест в яслях нет, а очередь через горисполком. – Чего ж вы раньше-то не пришли? Льготник ведь, раз один воспитываете. Идите в горисполком. Требуйте. В горисполком он сходил. Заставили его в коридоре написать заявление, и на этом – всё. Сколько ждать, никто ему не объяснил. Идти в отпуск по уходу? Но деньги катастрофически заканчивались, скоро жить будет не на что. Катерина? Ведь не зря она приезжала с мужиками. Не зря вздыхала, деловито убирала со стола, наводила после всех тут порядок. Разведена, одна растит двоих детей. – Хозяйка тебе нужна, – озиралась вокруг, – Да и сам ты мужик справный. Возле тебя ведь можно ещё и угреться, – она смеялась, а Борис опускал глаза. Потом Катерина ещё прибегала, принесла ему оплату индивидуального заказа – мастер попросил. Опять посидела, поохала на горькую жизнь "без мужика", пожалилась. Она широкая в бёдрах и неразмерно узкая в талии, с приподнятыми плечами и резкими чертами лица обладала какой-то неженственной силой. Борис и трёх секунд не выдерживал ее взгляда, смущался темных полукружий у век и какого-то лихорадочного огня в глазах. Несмелым Борис был с бабами. Да и Лида была совсем другая. Понял он – Катерина не против будет с ним сойтись. Но не хотелось. А какой у него выход? Оставалась неделя до конца отпуска. Он уж обдумывал, как доехать до завода, да поговорить с Катериной. Как в омут... Неужто с ней жить придется? Знать, судьба у него такая. А Катерина, хоть и хабалистая, но детей любит. Приболела Шура, затемпературила. В этот день с утра он вызвал врача. Врач пришла ближе к обеду, выписала лекарства. Нужно было пойти в аптеку. Борис выскочил развесить белье, пока дочка уснула, привычно выглянул на угол проулка. Там опять валялись картонные коробки, стоял притащенный кем-то ящик. И вдруг он увидел, что за ящиком кто-то есть. Пьянь? Борис занёс в дом таз, прислушался – спит ли дочка, накинул старую фуфайку и пошел на угол – разгонять этих пьяниц. Но за ящиками на корточках сидел парнишка лет пяти, а то и меньше, что-то нехотя жевал. – Эй, пацан! Ты чего тут? Мальчик вздрогнул, хотел улизнуть, но Борис схватил его за шиворот. – Стой! Да не бойся ты! Куда? – он взял мальчика за руку. Ручонка грязная, красная и очень холодная. Мальчик смотрел на него испуганно. – Откуда ты? – От мамы. – А мама где? – Там, – мальчик неопределенно махнул рукой в сторону рынка. – Ты уж не потерялся ли? Знаешь, где мать-то? – Знаю, – он посмотрел на раскинувшиеся ряды рынка, – Там, наверное. Или там. – Ага, не знаешь, значит, – Борис догадался. – Знаю, – твердил мальчишка. – Ну, раз знаешь, покажешь. Борис решил, что все равно нужно ему собирать Шуру и идти в аптеку. Заодно и мальчонку проводит, проверит, не заблудился ли. – Ко мне пошли, погреешься и отведу тебя к матери. Мальчик не спорил, мирно пошел с Борисом, шмыгнул у него прямо одетый на диван и притих. Когда собрал Борис Шуру, обнаружил мальчонку спящим. Пришлось будить. – Эй, проснись. Мамка, поди, с ума сходит. Пошли, покажешь, где потерялся. Звать-то тебя как? – Сашка, – тихо откликнулся мальчик, с трудом разлепив глаза. – А фамилия как? – Емельянов Александр Юрьевич... – Ого. Молодец, все знаешь, – Борис знал, что на рынке есть радиорубка. Если мальчик мать не найдет, надо будет идти туда. Александру Юрьевичу дали чаю, натянули большие рукавицы, и он с удовольствием помогал катить старые плетеные санки с Шурочкой. Как и ожидал Борис, мать они не нашли. Площадь рынка здесь была немаленькая, да и близлежащие улицы пестрели лотками, киосками, кусками клеёнки с приложенными сверху камнями и разложенным товаром. Сначала мальчик шел уверенно, а потом засуетился. – Стой! Хватит метаться. Вспомни, что вы покупали? Может мясо или овощи? Может одежду? – Мы ничего не покупали. – Хорошо. Может смотрели что? Разглядывали... – Нет, ничего не смотрели. Вот те на! Как с ним быть! – Так чего ж вы тут делали?! – уже в сердцах прикрикнул Борис, он переживал за нездоровую Шурочку. – Мы? Я ходил просто, а тетя мне пирожок дала, а мама ругается, – захныкал малыш... , – А я хотел пирожок. – Так а мама что делала, когда тебе тетя пирожок дала? Что покупала? –Ничего. У нас денег мало. – Зачем вы тогда на рынок пришли? – Борис терял терпение, смотрел уж, как ближе пройти в радиорубку. – Мы не пришли. Мы на автобусе приехали. Мама тут творог продает и сметану. – Оооо! Они направились в молочные ряды. Молоко в стеклянных банках, сметана в эмалированных бидончиках и вёдрах, творог, брынза, сливочное масло ... эти ряды были нескончаемыми. И вдруг: – Санька! Санька! А мать с ума сходит! А он вота! Побежала уж в милицию ведь она, – полная продавщица в молочных лотках закричала в голос. За матерью побежал какой-то подросток. Борис ждал, держал дочку на руках, ему задавали вопросы и уже приносили и ставили в санки баночки с молоком, сметаной, кулёк творога. Чувствуется, за Саньку переживали тут все. Вскоре меж рядов показалась молодая светловолосая девушка в белом халате поверх толстого пальто. Глаза ее были заплаканы, но все равно была она очень миловидна. Из-под черной шапки – длинная толстая коса. Она прихрамывала. – Мама! Мам, я больше не буду прятаться, – рванул к ней Санька. Она обняла его, потом потрясла за плечи, что-то говорила, ругала. – Нин, вон этот мужчина с дитем его привел. Мы уж его отблагодарили. – Спасибо Вам! – она подошла к Борису, глаза глубокие, как озера,– Я ... я уж не знала, что и думать. И по радио звали, и... к цыганам сбегла. Ох, думала – цыгане украли. А он..., – она с укоризной глянула на понурого сына. Оказалось, Нина подрабатывает на рынке продавцом. Ездит сюда вместе с Санькой на электричке из деревни, потому что зимой в колхозе работы нет, соответственно и денег. По выходным возит сына с собой, потому что оставить не с кем – детсад не работает. А Санька ... А он вдруг понял, что если просто ходить по рядам и смотреть на вкусности, их иногда дают без денег. Мать об этом узнала, отругала, ну и начал Санька прятаться, чтоб съесть добытое... И на этот раз просто заблудился. – А вашу девоньку как звать? – погладила она одеяло Шурочки. – Да также – Санька. – Ох ты! Надо ж! Я вам топлёного молочка сейчас дам, – она быстро пошла за свой лоток и достала литровую банку молока. – Да я уж затарился, подруги ваши... – А вы ещё приходьте, жену присылайте. Я подешевше отдам. Со среды до воскресенья я тута. – Приде-ом, – с каким-то мягким удовольствием потянул Борис, уж больно нравился ему мягкий говорок женщины, – Нет у нас мамки. Одни мы с Шурой. – Одни? Это как? А как же вы? – глаза распахнулись. – Да вот так и живём. Померла жена. – От-те, батюшки! – она схватилась за грудь. А потом покопалась в коробке, – Вот ещё маслица возьмите. – Нет, нет, – уже смеялся Борис, – Мы лучше завтра придем. Борис думал о Нине весь вечер. Понравилась, чего уж там. Хоть разглядеть ее в теплых рыночных одеждах и валенках хорошо и не смог. И вроде не замужем. Но чем больше думал, тем больше расстраивался. Нет, не пара он ей – мужик с ребенком, старше ее – видно же. Да и что он может предложить – старый флигель? А сейчас у него и денег совсем мало... Поиздержался... Он ждал следующего утра. Ждал... Но ночью случилось то, что испугало сильно – Шура горела. Борис утром опять вызвал врача, но так и не дождался, помчался в больницу сам. – Чего вы паникуете, папаша? – успокаивала его детская медсестра, – Болеют дети, а как Вы думали? А он, действительно, паниковал. Вернулись домой они уж к обеду. Неумело Борис принялся за процедуры, никак не мог приноровиться. Шурочка капризничала, ничего не ела, кашляла. Он носил ее по комнатам, приговаривал, заворачивал в теплые одеяла. Вокруг валялись детские грязные пеленки, стояли лекарства, постель он утром так и не собрал. Не до порядка... И в этот момент в дверь лихо застучали. – Кто? – Это мы с мамой! Борис выглянул в окно – по двору быстро,чуток прихрамывая, шла Нина. Он положил Шуру, откинул дверной крючок. – Нина? – он был очень удивлен. – Уж простите, – она краснела, – Это Санька вот – "пошли, пошли, покажу, где живёт"." Мы ждали-ждали, уж уезжать, а вас нету. Мы просто молока привезли козьего. Для девочки Вашей специально. Вот, свежее, – она вынула из сумки банку, протянула ему, – Санька, а ну пошли! – прикрикнула на сына, и зашагала со двора. – Спасибо, а я... А у меня Шура заболела сильно. Мы в больницу ездили. – Заболела? – Нина остановилась, – А чего с ней? – Температура, кашляет и капризы... В общем, простуда... – Это плохо. Маленькая ведь, – Нина сделала шаг назад, – Чем лечите? – Так чем... Врачи вот капли прописали. Нина с Санькой вернулись в дом. Уже во всю плакала Шура. Борис ушел в комнату, подхватил дочь. Застыдился своего беспорядка. – Вы уж простите, у нас тут... Она отмахнулась. – Дайте-ка, – протянула руки. Борис отдал ей Шуру. – Так а зачем ее кутать-то? Ей же жарко... Температура ведь. – Так ведь простуда, прогреть надо. – Не сейчас. Только температуру нагоните. Нут-ка..., – она положила Шуру, развернула, велела дать сухую рубашечку и пеленку, дала ей простой водички. И Шура вдруг успокоилась и даже начала гулить. – Ох, чудо просто какое-то! Я уж часа два бегаю. Она не ест ничего. – Так ведь когда болеешь и не до еды. Пить давайте поболе. Чаек вон. – Разве можно ей чай? – Слабенькой, конечно, можно... Травок бы. Так ведь только в среду тут буду, – она размышляла,– А ведь в аптеке есть ромашка-то... ,– хватилась, – Мы сбегаем. – Да Вы весь день на ногах, оставайтесь. Побудьте с Шурой. А я сам. Нина написала ещё какие-то лекарства, велела купить. А Борис вдруг увидел, что Нина необычайно стройна. – Я в медицинском не доучилась. Саньку вон родила, да и бросила со второго курса. Не удивляйтеся – я и в деревне у нас всех лечу. Как ждал он среды! Как ждал! Соседка выручила – осталась с Шурой, а он помчался на рынок один. Нина смотрела озабоченно, спрашивала о здоровье Шуры, а он благодарил. Шурочка поправлялась очень быстро. Правда, от прогулок он воздержался. Да ещё и больничный оформил. Теперь отпуск его продлевался. Теперь они виделись каждый день. А в субботу он забрал Саньку с утра домой, чтоб не болтался по холодному рынку. Но Сане сидеть в доме надоело быстро, попросился погулять во двор. Нина отторговала и пошла за сыном. Хороша она была собой. Коса приметная. А на углу – а на углу опять пьянь. – Ты смотри какая краса. Заходи к нам на огонек, милая! Борис ждал Нину. Он сливал кастрюлю со сварившейся картошкой, когда в дом вбежал запыхавшийся Санька. – Дядь Борь, там маму бьют! – Будь тут. Борис рванул раздетый, в тапках. – Ээй! А ну..., – ещё издали кричал он и бежал со всех ног! Нина вырывалась, а ее упорно лапали и тянули в угол трое здоровых пьяных мужиков. Один пошел грудью на Бориса. Борис со всего лету саданул ногой его в грудь. Мужик попятился, повернулся и, как-то по-крабьи, боком, отбежал в сторону. Другой размахнулся и кулаком ударил Бориса в плечо. Боль пронзила, но Борис сейчас зубами б загрыз любого, так был зол. Он пошел на мужика, схватил за полы куртки, толкнул в бок и тот завалился – они были пьяны. Третий ретировался. – Ты чего, мужик? Мы ж так... шутканули просто... Если б знали, что жена твоя... Борис погнал их с проулка. Вернулся обратно к Нине, держась за руку. – Борис! Тебе надо в больницу! – Да нет. Пройдет! Но Нина настояла, можно сказать – вытолкала из дома в больницу. – Ты вот видишь, хромаю я. Протянули с лечением в детстве, кость неправильно срослась. Ступай... Перелома не оказалось – ушиб. Но вернулся он не скоро, наложили ему шину. А дома ждала его Нина. На диване Санька играл с Шурочкой, она нараспев гулила. И Борис вдруг подумал, что Лиде бы Нина понравилась. – Нин, – был он сильно возбуждён этой дракой, решил не тянуть резину, – Нина, а у тебя есть кто-нибудь? – Ага. Санька..., – улыбалась Нина. – И у меня – Санька. И больше никого. – Намекаешь, чтоб было у нас двое Санек? – она прятала смешливые глаза, разливала чай. – Намекаю. Я хороший токарь, Нин. Зарабатываю... Дом этот плохой, ну так построить новый можно. Тут знаешь, такой жучок живёт неистребимый. Все ломать надо. А я... Я с ребенком вот, один. И вообще, старше тебя ... Незавидный жених, в общем ... Борис совсем не умел делать предложение. – Так ведь и я – хромая одиночка. – Нин, я не от безысходности, нет. Ты только не думай так. Не хочешь – не соглашайся. Ты мне просто очень сильно понравилась. Очень... Только... Какой уж жених из меня? – Незавидный? Вона какой завидный. Так за меня сегодня дрался! За меня ведь никто никогда не дрался, – Нина опустила глаза, покраснела. А потом подняла их, а они – бездонные, – Разе не догадался? Разе просто так я тогда сама к тебе пришла? Странные вы – мужчины. Из комнаты вышел озадаченный Санька. – Ма-ам! Там Шурочка во-от такую кучу навалила... Она что, в туалет прямо на кровати ходит? Девчонки – они такие странные... Нина с Борисом переглянулись и громко рассмеялись. Саньки их будут расти вместе. Это уж точно... Автор: Рассеянный хореограф.

–Сочувствую, – голос собеседника смягчился, – Но правила одни для всех: сроки пропущены, сегодня напоминание, а затем другие меры. Юля не помнила, как прошла в комнату и как оказалась перед компьютером: видимо, потрясение от известия дало знать о себе. Нет, надо все же сначала самой разобраться, откуда взялся этот долг. Крeдитной кaрты у мужа она никогда не видела, получается, что деньги взяты не на семью. Да что же происходит-то? О работе пришлось забыть, так как мысли крутились только вокруг странного разговора. Юдина едва дождалась прихода Илья домой: –Для кого деньги? Кто тебя просил взять крeдит?! –Не успел, все-таки позвонили, – с досадой проворчал муж. И, поняв, что проговорился, накинулся на жену, – Ну что уставилась? Маме деньги, маме. Она просила помочь, одна живет... –И куда же ей такая сумма? Мы меньшими обходимся, хотя оба работаем? –На отдых, ясно? –Куда же она собралась: В Арабские Эмираты или на Сейшелы? –Мама меня одна растила, имеет право. А от тебя такого не ожидал... И насупившись, Илья прошагал в комнату, демонстративно плюхнулся в кресло и отвернулся к стене. Он так делал всегда, когда надо было оказать давление на супругу. Но теперь спектакль «а-ля обиженный ребенок» желаемых результатов не принес. Юля просто не стала разговаривать. Свекрови в ее семейной жизни было, как говорится, слишком много. Иветта Павловна обожала требовать. И начала она с момента знакомства с избранницей сына. Едва увидев серьги в ушах девушки, сразу в восхищении всплеснула руками и поинтересовалась, настоящие ли камни или так, бижутерия? Узнав, что Юля не носит подделок, сразу заохала: –И зачем такие деньжищи выбрасывать? Лучше бы домой что полезное купили... –Да это подарок, – Юля была неприятно поражена подобной реакцией. –А, ну тогда ладно, –моментально успокоилась тогда еще будущая свекровь. Спустя неделю Илья смущенно попросил Юлю больше серьги не надевать, когда они пойдут к маме. Та, видите ли, слишком огорчена, что у нее нет такого украшения, а купить ей аналогичное сын не может. Еще тогда появились мысли о странности подобного поведения. Но влюбленная Юлечка постаралась отогнать неприятные раздумья. А потом была свадьба. Иветта Павловна блистала: стильный наряд, прекрасный подарок. И лишь спустя месяц невестка случайно узнала, что все было куплено Ильей. В противном случае мама отказывалась появляться на свадьбе сына. А затем пошло: то мама требует новый телевизор, как у подруги, то ей фен жизненно необходим, такой же как у сестры, то оплата услуг салона красоты, а еще процедур... И все немедленно, срочно. А иначе... Иветта моментально начинала рыдать, жаловаться на самочувствие, как только понимала, что желаемое уплывает из рук. Илья не мог вынести маминых слез и мчался выполнять все ее прихоти: –Это же мама... Как можно! Однако у него теперь тоже была семья. И как раз на ее содержание средств не хватало катастрофически. Жена недоумевала: как так получается, что оба работают, зарабатывают очень даже неплохо, а не хватает на самое необходимое? На все вопросы супруги Илья лишь руками разводил: –Видимо, Юленька, ты просто не научилась еще бюджет домашний вести. Вот у мамы бы моей поучиться тебе... Да только учиться у свекрови Юля не пожелала: с первой минуты их отношения не заладились. Слишком уж хорошо знаком оказался подобный типаж «маман» невесте, а потом и жене Ильи Юдина. И держаться от подобных натур она предпочитала, как можно дальше. И вот последняя капля: мама затребовала платить отдых. И сумма, которую снял ради свекрови сын, потрясла супругу. На эти деньги можно было не только погасить сразу три вноса за ипотеку, но еще и обставить квартиру вовсе не дешевой мебелью, приобрести технику. А оставшегося с лихвой хватило на празднование по поводу приобретения. И не где-нибудь, а в лучшем городском ресторане. Похоже, Илья не собирается менять привычный уклад: маме все и всегда. Но и с этим бы Юля готова была смириться, все же это мама, сама бы ради своей на многое пошла. Но вот так, даже не сказав ни слова... А если бы что случилось? На ком бы повис тот самый крeдит? На ней! А Иветта снова не при чем. Видимо, пришло время серьезно поговорить с мужем. Пора выбирать, кто для него важнее. Ну, или хотя бы пусть объясняет маме, что аппетиты стоит поумерить. Но беседы не получилось: Илья разозлился, обвиняя жену в равнодушии и меркантильности: –Я же погасил тот долг, заплачу все, а ты достала уже! Да сколько можно! Да, мама не желает дешевые санатории, ей нужно по первому классу. Но так и нужно! Она мне жизнь дала и все для меня делала! А я ей отдых обеспечить не могу? –А ничего, что ее хотелки нам не по карману? Может, стоит ей это объяснить? –Лучше я тебе объясню: мама – это святой человек... Юля поняла: в их жизни ничего Илья менять не планирует. А то, что Иветта ревнует сына к жене, Юля и так прекрасно понимала: ведь мама каждый день звонила, умоляла Илюшу приехать к ней, а то она так соскучилась... И сын бросал все и мчался на противоположный конец города: мама же просит! После вчерашнего разлада Юдины отправились на работу, так и не помирившись. А ближе к обеду Юля почувствовала себя совсем плохо. Перепуганные ее видом коллеги настояли на поездке к врачу. А там женщина узнала, что ждет малыша. И как было не поделиться такой новостью с будущим папой? Кстати, предвкушала Юля, как раз веский повод пересмотреть бюджет. Однако радовалась будущая мама преждевременно. Илья причитал, что не рассчитывал на такое. Он умолял жену повременить с малышом и настаивал на прерывании. А затем начала названивать и свекровь. Только в отличие от сына она не умоляла, а требовала: –Не желаю я становиться бабкой! Это ты чего удумала? Привязать к себе ребенком? Вряд ли, все равно Илья уйдет, не удержишь... –Куда уйдет? С чего вы взяли? –Да ладно, я мать, сына своего знаю. Он давно уже ищет, куда бы уйти подальше от такой, как ты. Так что сделай как он говорит, а то алиментов все равно не дождешься. Юля почувствовала, как свет меркнет перед глазами. В себя она пришла уже в больнице. –Юлечка, очнулась наконец, – услышала Юдина знакомый голос. Открыв глаза, женщина увидела сидящего рядом медика, соседку свекрови. –Ой, Анна Евгеньевна, – еле смогла проговорить пациентка, – Не знала, что вы здесь работаете... –И хорошо бы не знать и дальше, –усмехнулась та, – Думали, придется выбирать, ты или малыш. –Что?! –Да успокойся, в порядке все. Только скажи-ка мне, что случилось, что тебя так скрутило? Услышав историю, женщина нахмурилась. А затем дала Юле совет: –Бросай эту семейку, Илью не изменить, а его мамочка всегда будет изводить всех его избранниц. Она же уверена, что сын ей обязан всем. Иветта мужа со свету сжила: требовала и требовала, и тот просто сгорел на работе. А сын весь в отца, поперек матери не пойдет. –Но он женился... –Если честно, не понимаю, как решился. Знала бы ты, сколько девушек от него сбежало после первого же визита к Иветте! В общем, решай. Кстати, а что Илья про отцовство думает? Выслушав ответ Юлии, Анна пробормотала под нос что-то нелицеприятное в адрес маменькиного сыночка. И, словно это было волшебное заклинание, после него Юля и приняла решение. Она справится сама. А Илья, похоже, выбор уже сделал, сам того не подозревая. На рaзвод Юля подала, едва вышла на работу. Илья не настаивал на сохранении брака. О том, что малыша удалось сохранить, жена также ничего ему говорить не стала. .... С момента обретения свободы прошел год. Юля с дочкой спокойно прогуливалась по скверу рядом с домом. –Надо же, какая встреча – услышала она не забытый еще голос, – Почему не даешь мне видеться с внучкой? –Потому что это не ваша внучка, – спокойно ответила Юля. Тот ребенок... Он, как и советовали Вы с Ильей, не родился. А это – моя и только моя девочка. И да, бабушка у нее уже есть. –Да как ты... –Смею. А Вам что, так необходим статус бабушки? Так в чем проблема? Подыщите сыну подходящий вариант. Юля уходила с улыбкой на губах, не слушая несущиеся ей вслед ругательства. Она понимала, что вовремя оставила зависимого мужа от мамы и потерявшую чувство меры свекровь в прошлом. И все сделала абсолютно верно... Автор: Одиночество за монитором. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

- А что я, мама? - Валерия отставила в сторону последнюю вымытую тарелку и повернулась к матери. - Я устала… - От чего, позволь тебя спросить?! От жизни хорошей? От достатка? От того, что у твоего ребенка и у тебя есть все и еще немного сверху? – Светлана начинала злиться. - Мам, а тебя волнует только это? Достаток? А все остальное? – Лера вытерла руки и села рядом с матерью. - Что – остальное? Лера, о чем ты? – раздражение все-таки прорвалось, и Светлана решила, что сдерживаться не стоит. Вопрос непростой, и дочь должна понимать, что принятое ею решение – это глупость. Вырасти выросла, но так и не поумнела! Приходится все время контролировать. - Что ты бесишься? Чего тебе не хватает? – Светлана хмурилась, не обращая внимания на то, как сникла вдруг Лера. Она сидела на краю диванчика, опершись локтями о свои острые коленки, и бессильно кинув изящные тонкие кисти вниз. Руки у Леры всегда были очень красивыми. Музыкальными, как говорил ее отец. Он мечтал, что дочь будет знаменитой пианисткой, но Светлана пресекла на корню эту затею. - Кто будет ребенком заниматься? Мы и так еле концы с концами сводим! Я работу бросить не могу! Иначе мы будем сидеть на хлебе и воде. Ведь твоей зарплаты не хватит даже чтобы кошку прокормить! Хлесткие, как отменная лозинка, слова падали между родителями и маленькая Лера видела, как опускаются плечи отца. Он становился похож на гриб-боровик, который нарисован был в любимой Лериной книжке. Вросший в землю, немного угрюмый и грустный. Почему художник изобразил его таким – Лера не знала, но зато очень хорошо чувствовала этот рисунок. И отец в минуты скандалов, которые происходили регулярно, становился именно таким – печальным и словно потерявшим всякую надежду на то, что все будет хорошо. Хорошо и не было. Сколько Лера себя помнила, мама всегда была недовольна, а отец грустил. Уже став старше, она поняла, что далеко не всегда желания совпадают с возможностями. Ее отец не был «пробивным» и не умел «делать деньги». А мама, которая всегда зло осуждала тех, кто подобными умениями обладал, втайне желала именно этого. Ей хотелось красивой жизни, курортов, нарядов и страстей, а отец Леры всего это дать попросту не мог. Он был хорошим человеком. Честным, порядочным, любящим. Но этих качеств, как выяснилось, было мало для спокойной семейной жизни. Отцу Валерии не было и пятидесяти, когда он, возвращаясь с работы, присел на лавочку, почувствовав что-то неладное, но удивиться даже толком не успел. Приехавшая бригада скорой помощи только развела руками. - Обширный инфаркт, наверное. Вскрытие покажет. Лера точно помнила, что мама отца не искала. Не забеспокоилась, когда он не вернулся вовремя. Не обзванивала больницы и друзей. Ничего такого. Она как обычно приняла ванну, нанесла на лицо крем, и уснула, даже не глянув на соседнюю подушку. Отец и раньше иногда задерживался на работе, и мать Леры не сочла нужным беспокоиться о муже больше, чем тот того заслуживал по ее мнению. О том, что отца больше нет, Лера узнала не от матери. Классный руководитель вызвал девочку к себе и долго мялся, прежде, чем озвучить ей новость. - Валентин Сергеевич, что-то случилось? - Лера, а не знаю, как тебе сказать… - Лучше – как есть. Так проще… Она не заплакала в тот момент, не испугалась, не устроила истерику. Просто кивнула, скрутив в немыслимый узел свои длинные пальцы, впившись ногтями в ладони и делая себе больно, а потом встала и вышла из учительской, даже не обернувшись на испуганное: - Лера, ты куда? А она не знала, куда идет. Ей просто нужно было двигаться, чтобы сбросить с себя темноту, которая укрыла ее после таких простых и таких сложных слов: «Твоего папы больше нет, Лера…» В тот ли момент она поняла, что теперь у нее нет больше опоры, или чуть позже, но эта мысль пришла к ней. Пришла и осталась. И Лера думала о том, что теперь она похожа на цаплю. Стоит на одной ноге посреди болота, чуть покачиваясь, когда налетает очередной порыв ветра, и ждет. Чего? Она и сама не знала. Может быть хорошей погоды. А, может, человека, который будет ее понимать так же, как отец. Она жила, словно по инерции. Куда-то шла, что-то делала, училась, работала, помогала матери по дому, но все это будто во сне. Не проснулась Лера и тогда, когда в ее жизни появился Сергей. Они познакомились на каких-то переговорах, где Лера работала переводчиком, пару раз сходили в ресторан и решили съехаться. Светлана возражать даже не думала. Наличие у будущего зятя квартиры в центре города и неплохого автомобиля решало для нее если не все, то многое. Глядя на бледную дочь, цветом лица почти сравнявшуюся с белоснежным платьем, которое она примеряла, Светлана качала головой: - Ты, как я посмотрю, совсем не рада, Лера? Что тебе еще надо?! Хороший человек! Состоятельный, внимательный, воспитанный. Тебя никогда не обидит, я уверена. А у тебя такой вид, будто ты не под венец идешь, а на эшафот! Улыбнулась бы хоть раз! Неужели ты совсем не рада? - Рада, конечно, мама. – Лера растягивала губы в дежурной улыбке, а сама думала о том, как поскорее снять злосчастное платье. Токсикоз донимал ее в первые недели беременности почти постоянно, а не только с утра, как должно было бы быть по утверждению матери. - Не выдумывай! Съешь сухарик. И полегчает! Думаешь, ты одна такая? Все через это проходят. И ты справишься. Лера послушно грызла сухари, кивала на предложения матери, свекрови и Сергея во всем, что касалось свадьбы, и думала о том, как хочет, чтобы вся эта суета побыстрее закончилась. Свадьбу, в итоге, Лера запомнила каким-то отрывками, штрихами. Малозначительными и ненужными. Вот мама плачет в загсе, украдкой смахивая слезы и кивая гостям. Вот свекровь поправляет фату Лере и спрашивает, не принести ли воды. Вот Сергей подхватывает ее на руки, чтобы перенести через порог квартиры, где и так все ей знакомо, и где она еще вчера наводила порядок, чтобы вернуться после праздника в чистый дом. Свой уже дом… Они никогда не обсуждали вопрос принадлежности жилья или счетов. Сергей не был мелочным. Лера понимала, конечно, что ее вклад в семейный бюджет куда скромнее, чем мужа, но ни разу не слышала с его стороны упреков или недовольства в свой адрес. Да, у нее теперь было куда больше возможностей, чем тогда, когда она жила с матерью. Муж баловал Леру, позволяя распоряжаться семейной картой по своему усмотрению и одобрительно кивая, когда Лера демонстрировала ему вещички, купленные для сына. - А себе, Лер? Что себе купила? - Ничего. Мне ничего не нужно, Сережа. Все есть. Почему-то, несмотря на довольно скромный достаток родителей в ее далеком теперь уже детстве, Лера не склонна была к лишним тратам. Она привыкла экономить и считала глупым тратить лишнее. Конечно, как и любая женщина, она любила красивые вещи и хорошие духи, но для нее это не было проблемой с тех самых пор, как она стала довольно прилично зарабатывать, делая технические переводы и подрабатывая синхронистом на различных переговорах. Язык Лера знала хорошо, умела тактично облечь в нужную форму резкие высказывания сторон, и за это ее очень ценили. - Лерочка, мне показалось, или господин Шульц немного ругался? - Вам не показалось. Я бы сказала, что выражения, которые он употреблял в своей речи, были весьма… крепкими. - Я так и понял. А вы – молодец! Сумели сохранить лицо даже когда я ругнулся непечатным словом. - Это моя работа. - И вы блестяще с ней справляетесь, Лерочка! Если бы не ваше хладнокровие, контракт бы мы сегодня не подписали. - Я рада, что смогла быть вам полезной. Конечно, Лера не стала бы объяснять одному из своих самых любимых клиентов, что все ее умение держать лицо сводилось к простой истине – она машина. Механизм, который налажен и настроен для того, чтобы сделать свою работу качественно и в срок. А потому, свои эмоции она, входя в зал для переговоров, убирала так далеко, что выцарапывать их из этого хранилища после становилось все сложнее и сложнее. Иногда она ловила себя на том, что прячет так же лицо от мужа и родственников. Надевает дежурную улыбку, всем угождает, а где-то там за закрытой дверью молотит кулачками по запорам маленькая Лера, крича: - Да выпусти же ты меня! Я жить хочу! Они с Сергеем не ругались. Вообще. Никогда. Он был на редкость хорошим мужем. Вставал к сыну по ночам, давая отдохнуть Лере после сложных родов. Готовил по выходным, не подпуская жену к плите. - Тебе на неделе мало готовки? Всегда был готов помочь теще с переездом на дачу по весне, а после с удовольствием хрустел выданным Светланой малосольным огурчиком, выращенным ею на собственной грядке. В общем, если бы где-то выдавали грамоты идеальным мужьям, Сергей в этой очереди стоял бы первым. А вот насчет своего места в соседней очереди для жен Лера была совсем не уверена. Нет, она, безусловно, старалась быть Сергею хорошей женой. Поддерживала, как могла, обеспечивала уют в доме и прочее. Родила сына и назвала его так, как захотел Сергей. Но все это было не то. Внутри Леры все еще сидела та маленькая девочка, которая сжимала кулачки и глотала слезы от обиды. Обиды на большую Леру, которая не могла и не хотела выпустить ее наружу. И рассказать об это Лера не могла никому. Даже маме. Не получалось… С матерью у Леры отношения были сложными. Она знала, конечно, что мама отдаст последнее, чтобы сделать ее жизнь чуть лучше и светлее. Знала и ценила это. Но в то же время понимала, что для матери важнее всего ее благополучие внешнее. Светлану волновало, сколько дочь сможет зарабатывать, окончив институт, будет ли у нее возможность жить отдельно и дать своим детям то, чего сама в детстве не имела. Насущные проблемы были для Светланы всегда куда важнее того, что творилось на душе у дочери. - Что ты страдаешь? Белый свет тебе не мил? Что бы ты понимала! Есть нечего – вот проблема! Ребенку лекарства не на что купить – это проблема, Лера! Это важно! А остальное – мелочи! - Но из этих мелочей состоит жизнь, мама. Из маленьких таких, противных мелочей, которые никак не желают становиться по своим местам… - А вот эти все твои страдания непонятные никому не интересны. Заведи себе любовника, и живи дальше! - Мама! Что ты такое говоришь?! - То и говорю! Взрослеть пора, девочка! Не хватает тебе чего-то в браке – возьми на стороне! А семью – сохрани! Ради ребенка! - Мам, ты тоже так делала? – Лера так ошарашенно смотрела на мать, что Светлана даже на мгновение смутилась. - Да. Делала. Ты думаешь, мне сахарно было жить с твоим отцом? Нет! Он душу мне вынимал своей порядочностью, понимаешь? Все у него как надо! Все только правильно! А кому эта правильность нужна, когда одни колготки на весну и в холодильнике мышь повесилась?! И ты, маленькая, горишь и кашляешь, а на аптеку денег просто нет! Не суди меня! Не смей, поняла?! Ты не знаешь, как я жила! - Мам, успокойся! – Лера встала и подошла к окну. Услышанное не укладывалось в ее голове. Ее мама и… - Кем он был? - Кто? - Любовник твой, мама. - Хорошим человеком, Лера. – Светлана стиснула в руке стакан с водой, пытаясь последовать совету дочери и успокоиться. – Помогал мне очень. Даже, когда папы уже не стало. Приезжал, привозил деньги. Помог мне тебя поднять. У него семья, двое детей. Мы с ним… Как бы тебе это объяснить… Потерянные… Если бы не нашли друг друга, неизвестно, как все сложилось бы. Я ушла бы, наверное, от твоего отца и мы прозябали бы в нищете, ведь несмотря на весь свой опыт работы и знания, выше головы я прыгнуть бы все равно не смогла. Нужно было бы уезжать куда-то. А кому мы там нужны? У меня же никого, кроме тебя и папы не было… И не было ничего, кроме этой вот квартиры и работы, за которую нужно было держаться, потому, что ты росла. - Его жена знала? - Конечно, нет! Я никогда не позволила бы, чтобы она узнала о том, что между нами. Я не ангел с крыльями. Нет. Просто понимала, что на чужом несчастье своего счастья не построить. А там дети... И она его любила, я знаю, хоть и делала жизнь совершенно невыносимой. - Как? - Она очень шумная была, темпераментная. Ругалась, кричала... И так все время. А он очень уставал от этого. Приходил ко мне и мы просто молчали. Сидели рядом, пили чай и молчали... И нам было хорошо. - Вы общаетесь? - Сейчас? Нет. Не общаемся… К сожалению, его уже нет, как и папы. И я осталась совсем одна. Понимаешь, когда есть хоть кто-то, кому не до лампочки, как у тебя и что, жить хочется. Ты просто знаешь, что есть где-то человек, которому не все равно. Есть опора… Пусть не слишком надежная и вообще чужая по сути, но опора. И ты можешь набрать номер телефона в условленное время и просто услышать: «Как ты?» И этого будет вполне достаточно, чтобы отпустило и появились силы жить дальше. Понимаешь? Вот это Лера могла понять. Она вдруг вспомнила свое болото и ветер, который качал ее, вырывая перья и грозя свалить. И то ощущение, когда понимаешь, что вторая нога у тебя, конечно, где-то есть, но почему-то опереться на нее не получается. Словно она так затекла от долгого ожидания, что просто уже перестала функционировать как положено. - Что не так, Лера? – Светлана смотрела на дочь совершенно иначе, чем в начале их разговора. Словно убран был сейчас между ними какой-то барьер, мешающий понять друг друга. - Все, мам. И дело не в Сергее. Нет. Он хороший человек. И обманывать его я не стану, уж извини. Не заслужил он этого. Я говорю так, не потому, что осуждаю тебя. Не мое это дело – судить. Ты жила так, как считала нужным, и я благодарна тебе за все, что ты для меня сделала. Но свою жизнь я хочу прожить, а не просуществовать, понимаешь? Дышать хочу! Говорить о том, что думаю, а не отмалчиваться, просто потому, что мои думки могут кому-то не понравиться. Хочу… Рояль хочу! И играть на нем! Как в детстве мечтала! Потому, что все мои мечты я почему-то загоняла под коврик до лучших времен. И сейчас я, кажется, поняла, что эти времена могут вообще никогда не наступить. И я когда-нибудь буду вот так же сидеть на своей кухне со своим ребенком и жалеть о том, чего уже никогда не будет. Ты этого хочешь для меня, мам? Светлана не задумалась даже на мгновение. - Нет! - Тогда, поддержи меня! Сейчас поддержи! - В чем? - Неважно! В любом моем решении! - А оно уже есть? Решение? - Да. – Лера смешалась. – Нет... Не знаю… Я понимаю, что мои метания сейчас выглядят смешно. Кто-то сказал бы, что я бешусь с жиру. Все же есть! Ты права… Муж, ребенок, достаток и прочее. А я на стену лезу от того, что понимаю – мы с Сергеем живем всего несколько лет, а уже устали друг от друга так, что прячемся по разным комнатам вечерами. Он вежливо благодарит за еду и уходит к телевизору или в детскую, к сыну. А я мою посуду и думаю о том, как бы подольше не выходить из кухни, потому, что там нет его… - Все настолько плохо? – Светлана подавила в себе желание обнять дочь, понимая, что сейчас это будет просто неуместно. На равных – значит на равных. - Не знаю, мам. Я не могу себя понять. Мне хорошо рядом с ним и хорошо без него. Я странная? - Нет. Нормальная. Просто взрослеешь… - Делать мне что с этим взрослением? – в голосе Леры было столько отчаяния, что Светлана плюнула на все и притянула к себе дочь. - Паузу… - Что? – Лера отстранилась от матери и удивленно посмотрела на нее. - Паузу, говорю, сделать надо. Разобраться в себе. Ты столько лет жила под знаком «надо», что совсем убрала из своей жизни знак «хочу». Потеряла его, понимаешь? Ты хорошая жена, прекрасная мама, замечательный человек. Я говорю это сейчас не потому, что ты моя дочь, Лера. А просто потому, что так оно и есть. Ты соответствуешь. Всему и сразу. Никто не глянет на тебя косо, потому, что ты правильная. Иногда даже слишком. Но тебе самой от этого тошно. Я же вижу! Вот и сделай что-то такое, что выйдет за эти рамки. Позволь себе что-то этакое. - Что?! - Возьми отпуск и поезжай туда, куда давно хотела, но не могла. - А как же Сергей? - Без него! И без ребенка! Одна! Сделай паузу, Лера! Разберись в себе! И решение найдется. Может быть не сразу, но придет. И ты поймешь, как тебе жить дальше. - Думаешь? - Знаю. И еще. Ответь себе на очень простой вопрос. - Какой? - Насколько ты любишь своего мужа? Настолько ли, чтобы состариться с ним рядом, глядя как растет ваш сын? Или ты готова остаться близкими людьми, но на расстоянии. Чужими уже не получится, ведь у вас общий ребенок. А вот на расстоянии – запросто. Как только ты ответишь себе на этот вопрос, все встанет на свои места. - Я попробую… Провожая дочь, Светлана уже на пороге остановила Леру: - Я хочу, чтобы ты знала – у тебя есть дом. Есть куда пойти. Мы, возможно, будем ссориться и выяснять отношения, но я всегда помогу тебе, поняла? И с ребенком, и вообще… Лер, что бы ты ни решила – я помогу. - Спасибо, мам… И Лера последует совету матери. Она купит путевку, соберет чемодан, удивляясь тому, что Сергей совершенно спокойно на это отреагирует, и улетит в страну, которая поразит ее. Обилием красок, нищеты, роскоши и… жизни. Все здесь будет совсем не так, как она привыкла. И Лера будет глазеть по сторонам, удивляясь снова и снова тому, как мало она еще знает об этой жизни и сколькому ей еще предстоит научиться. А когда она вернется в Москву, холодную, промозглую, как и всегда в ноябре, шумную и бестолковую, она снова удивится. Ведь и здесь кипела жизнь, ни на секунду не останавливаясь, требуя и даря, забирая и сто крат возвращая утерянное. И она откроет дверь своим ключом, подхватит на руки сына, зарываясь носом в его отросшие кудряшки, и скажет: - Привет! И ей ответят. - Мы ждали. А потом прикажут закрыть глаза и отведут в гостиную. И Лера удивленно ахнет, увидев новенькое электронное пианино. - Что это? - Ты же хотела научиться играть? Ну и вот… Прости, что не рояль! Он сюда бы не влез. Но для начала ведь неплохо? Как думаешь? А потом я построю тебе дом. И там будет рояль, Лер. Я обещаю… И Лера зажмурится от счастья. Ведь так просто понять, есть ли оно у тебя или нет его совсем. Если твое решение еще не озвучено, и никто о нем не знал, а просто сделал то, о чем ты так давно мечтала, значит, счастье в твою жизни пришло и поселилось. И наводит теперь порядок там, где давно пора было его навести, раскладывая все мелочи этой жизни по своим местам. Главное, не мешать ему. Пусть будет… Автор: Людмила Лаврова. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

— Да. Пусть так и останется тайной, - согласилась я. По мере того, как Наташа рассказывала о своём открытии, мне становилось крайне неуютно в этом излюбленном кафетерии, куда я всегда заходила утром после электрички за круассаном и кофе. - Но мне очень обидно за твоего папу, по сути он ни в чём не виноват. — Зато теперь понятно почему дед никогда не жаловал меня и братьев, - мрачно хмыкнула сестра, глядя в окно на открытый надземный переход, по которому поднималась, борясь с мокрым снегом, толпа людей. - Я всегда поражалась - почему такая несправедливость? Почему вас он тискал и всегда был рад видеть, а на нас смотрел с каким-то укором и ни разу не приласкал? — Ну... теперь его можно хоть как-то понять. — Из-за него я полдетства чувствовала себя неполноценной. Старый угорь. И главное - кто ему доктор? Сам сделал выбор! Наташа допила последний глоток и встала. Она взяла со стола чёрно-белую фотографию, на которой был изображён красивый и статный парень, фотография была армейской, и спрятала её в свой клатч. — Ладно. Мне домой пора, ещё Мишку везти в секцию. — Да, я тоже поеду, очень устала сегодня, - согласилась я, хватаясь за сумку. — Так что? Значит молчок? — Определённо. Пусть так и живут в неведении, ни к чему это, - подтвердила я, - представь: придут они к бабушке и всё это выложат, каково ей будет? Зачем ей этот позор? — Да уж, - кивнула сестра. Мы распрощались и каждый свернул в свою сторону. Наверное, снег таял на моем лице столь стремительно, потому что оно горело, как накалённый на огне кирпич. Я не замечала снег. Преодолевая пешеходный переход перед станцией, я вылезла на дорогу на красный, водители обложили меня нервными гудками. Я села в электричку. Все сорок минут дороги до нашего городка я была поглощена открывшейся мне тайной. Мне вспоминался дед и то, как он любил нас, и я не придавала особого значения его отношению к внукам от дяди Коли, старшего брата папы. А ведь все они были очень красивыми, с правильными, какими-то арийскими чертами, талантливы и умны. Мы с родной сестрой им во всём уступали, как и отставали от них дети дяди Артёма - младшего брата папы и дяди Коли. Да и в целом дядя Коля очень многого добился в жизни, в отличие от остальных братьев - стал начальником производственного отдела на заводе, открыл ресторан морепродуктов на имя жены, популярное заведение в нашем областном центре. Я вспоминала как папа говорил о деде с теплом: — Как же он любил вас, своих внуков! А потом заканчивал с лёгким недоумением: — Только детей Коли почему-то не очень... да и его самого. Странно. *** В детстве они жили в небольшом доме на окраине села. Старший, Коля, был высоким, статным, с ясными голубыми глазами — все соседи говорили, что краше парня в округе нет. Но отцу, казалось, это было неприятно. Он никогда не поднимал на Колю руку, не кричал, но в его взгляде всегда читалось что-то холодное, словно сын был ему в тягость, не мил. Средний, Вова, не понимал такой несправедливости. Он обожал старшего брата: Коля всегда заступался за него, помогал с уроками, а если Вова простужался — сидел у его кровати и читал вслух книжки. Младший, Тёма, был ещё совсем ребёнком и во всём копировал Вову, так что Коля стал для них обоих защитником и другом, примером. Он был очень разумным и справедливым - старший Коля. Никогда не перечил родителям, всех жалел, исполнял любые просьбы и приказы. Он был единственным из детей, кто никогда не доставлял проблем. Он обладал каким-то внутренним сиянием и всепрощением, мог понять и утешить любого. Маленький взрослый... Но сколько раз видел Вова то замешательство на его лице, когда отец несправедливо обделял его, ущемлял, и когда Коля, объективно заслужив похвалы, стоял перед отцом, ожидая, надеясь, что может хоть на этот раз... отец только хмыкал безразлично, глядя в сторону: "У!" И больше его не видел. Вова отчётливо помнил некоторые моменты. — Батя, нам табель успеваемости выдали. Одни пятёрки у меня. Подпишешь? Коля гордо и смущённо протягивал отцу табельный лист. Отец даже не глянул, не оторвал глаз от досточки, на которой они с Вовой битых два часа выжигали тигра. — У! Иди к маме, - и говорил уже Вове, - вот здесь добавь, около носа. Молодец, сынок. — Батя, я олимпиаду выиграл, по алгебре первое место. Всех городских обошёл. Молоток в руке отца замер лишь на пару секунд, а потом опять заколотил по забору. Вова был рядом, подавал отцу гвозди. — У!.. Ясно. А ещё было: Коля заходит домой, лицо счастливое и усталое с дороги, он бросает на пол дорожную сумку, а мама уже бежит к нему с поварёшкой, вымазанной в супе. — Ну что, сынок, ну как? Все очень взволнованы: Коля ездил в город, чтобы отыскать себя в списках поступивших. Щёки у него розовые, пшеничные волосы взлохмачены от долгой дороги пешком, и весь он такой красивый, чистый и честный... — Щас, мам, обожди, дай разуться, - говорит он ей с улыбкой, а потом проходит дальше, к дивану, где сидит отец, а мама с братьями семенят за ним. Ну теперь-то уж отец точно его похвалит! — Батя, меня в институт зачислили! Я поступил! Отец опустил газету, взглянул на него, потом на жену, которая умоляла глазами "ну давай же!", задержался на двух младших мальчишках: все они улыбались и готовы были закричать от радости, но последнее слово за папой - он задавал настроение и песню семьи. — У... - сказал он и тут же вновь погрузился в газету. - Что там с ужином, Люда? Готов? У Коли побелели губы, он сник и осунулся... Даже Вове стало нехорошо от этой несправедливости, от этой Колиной боли. — Да брось, пап, ведь Коля будет первым из всей нашей родни, кто получит высшее... - рискнул он оправить отца и тут же пожалел. Отец резко положил на колени газету, раздался хруст тонкой бумаги. Он закричал: — И что такого? И ты поступишь! И Артём потом! Вы что - хуже?! Чем он лучше вас? Ничем! Ничем! Где мой ужин, Людмила?! — Суп разогрела, а плов, думаю, дошёл... - тихо сказала мать. Она взяла старшего сына под руку и повела на кухню, и ворковала ему успокаивающие слова, говорила, что гордится им, так гордится... — Коля, Коля, - прискакивал около него Вова, - а как думаешь, если и я через два года поступлю, мы сможем жить в одной комнате в общаге? — Посмотрим, братишка, может меня к тому времени и в армию призовут. Он никогда не говорил Коле "сынок", никогда не слышал Коля от него "молодец!", "Так держать!" ,"Моя гордость". Все эти слова доставались лишь младшим братьям. Отец словно хотел этой похвалой возвысить их над достижениями Коли, показать, что они лучше, "удачнее", милее сердцу... Но почему? Однажды, ещё в детстве, когда мальчишкам было восемь лет, шесть и три года, отец вернулся с рынка и, развязав сумку с продуктами, достал два петушка на палочке — ярко-жёлтых, с сахарной корочкой. — Вот, мальчики, полакомитесь, — сказал он, протягивая сладости Вове и Тёме. Коля стоял позади братьев и смотрел с надеждой на сумку отца. Вова завертел головой, впервые в жизни ощутив замешательство. Петушок так и норовил запрыгнуть ему в рот, но Вова сдержался. — А Коле? — спросил он. Отец хмуро взглянул на Колю. Тот уже выглядел, как собака, которую бьют и заставляют стоять на месте... — А на тебя не хватило, иди, - сказал отец старшему сыну. Коля к такому обращению уже привык, но душу всё равно обожгло обидой. Младший брат тут же присосался к головке янтарного петушка на палочке, а средний Вова, опустив леденец, нахмурил белесые брови и замер между Колей и отцом - он уже кое-что осознавал и его задевала отцовская несправедливость. Они стояли в углу двора, под густым навесом винограда. В этом месте Коля вылепил глиняную горку, по которой братья спускали игрушечные машинки. Сквозь плетущуюся крону навеса проскакивали "солнечные зайцы" и так получалось, что луч солнца любил падать на лицо Коли, делая его кожу, нежную, как фарфор, особенно красивой. Коля поставил на глиняную горку машинку и вышел за двор, на его плечи словно что-то давило, не давая выпрямиться. — Ну а ты, сынок? - обратился отец ласково к Вове, - почему не ешь? Ты же обожаешь петушков. Вове стало так горько, что даже во рту пересохло. Он посмотрел на своего петушка, потом на довольного Тёму, который уже вовсю облизывал леденец, и вдруг резко, с остервенением, откусил кусочек, а остальное зажал в кулаке. — Я потом доем, — пробормотал он и, сделав бессмысленный круг по двору, выскользнул за калитку. Коля сидел на брёвнышке, глядя куда-то вдаль. Вова подошёл и молча сунул ему в руку почти целого петушка. — На. Брат удивлённо поднял глаза. — Зачем? Тебе же дали... — А мне некуда столько, — соврал Вова. — Откусил кусок и объелся, больше не влезет. Коля усмехнулся, но взял. Они сидели плечом к плечу, и Вова чувствовал, как у него на душе становится теплее. Было много таких случаев непонятной несправедливости, но именно тот петушок сильнее всего отпечатался в памяти Вовы и именно с того момента средний брат стал подмечать папину неприязнь к Николаю. *** Мы все знали, что бабушка и дедушка были родом из села Поречное. Это было аккуратно вписано в их пожелтевшие свидетельства о рождении и паспорта. Но сразу после свадьбы, в один из осенних дней, они внезапно перебрались в Изюмовку — за двести километров от родных мест. Это всегда казалось странным. В Поречном остались все: и родители, и сёстры с братьями, и друзья, и вообще куча родни, чьи имена я слышала лишь в обрывках разговоров. А здесь, в Изюмовке, они появились будто из ниоткуда — без связей, с несколькими тюками вещей. И стали жить, рожать детей. Старший Коля родился в первый же год после женитьбы. — Родители были против брака, — объясняла бабушка, когда мы, внуки, допытывались, почему они оставили село. — Вот мы и уехали. Навсегда. Но в этом объяснении были дыры и недосказанность. Во-первых, старый альбом с фотографиями. На одном снимке — молодой дед, обнимающий бабушку, они оба как-то не очень счастливы, напряжены... По обе стороны от них родители: слева бабушкины, на их лицах было написано облегчение, а справа дедушкины - не очень довольные, без улыбок. Позади них дом с резными ставнями... — Это моих родителей, в этом доме я выросла, - пояснила бабушка. На обороте было выведено довольно коряво: "Поречное, 1969. Ванечка и Людочка. Счастливой вам жизни..." — Кто это писал? — спрашивала я у деда. — Тёща моя, кажется. Уже не помню. — Но вы же говорили, что они были против, а тут "счастливой жизни". — Да не помню я уже! Столько лет прошло, может и не она, а из сестёр кто-то, - начинал злится дед, - идите играть! Привязались. Собравшись вместе, наши отцы вспоминали: — Вы даже не представляете, дети, как вам повезло - каждое лето у бабы с дедом. А в нашем детстве мы никуда не ездили, бабушки и дедушки сами к нам иногда приезжали в Изюмовку, ненадолго. Хорошие были люди... — Но постой, папа! Бабуля говорила, что родители были против их брака, потому они и уехали. — Да, странно это... Однажды моя сестра Наташа, та самая дочь Коли, только пятнадцатилетняя, проводила лето у бабушки и от скуки долго рылась в бабушкином комоде - она любила копаться в старых документах и письмах, рассматривать фотографии. Среди пахнувших прошлым листов Наташа наткнулась на конверт без марки, от был тщательно спрятан в папочку. Внутри лежала фотография. Молодой парень в военной форме. Высокий, статный, с ясными глазами и твердым взглядом. Наташа замерла — перед ней был будто бы её отец, только лет на двадцать моложе. Та же линия подбородка, тот же разлет бровей и тот же взгляд — всё один в один. "Дальний родственник?" — подумала она, переворачивая снимок. Но на обороте не было ни даты, ни подписи. — Бабуль, а кто это? — крикнула Наташа, подбегая во дворе к бабушке. Бабушка, высыпавшая курам зерно, обернулась. Поднеся к глазам фотографию, её лицо вдруг исказилось — Наташа даже испугалась, будто сделала шалость: она никогда не видела бабушку такой. — Да никто! — резко вырвала она снимок из рук внучки. — Односельчанин. Со службы фотку присылал. — Но он же вылитый папа! Точно не родственник? — Не вылитый! — бабушка нервно сунула фото в карман фартука. — И вообще, чего лазишь, где не просят?! Она круто развернулась и зашагала в дом. Наташа притворилась, что отстала, но краем глаза заметила, как бабушка заперлась в своей комнате, а вышла оттуда уже без фотографии. Дождавшись, когда все разойдутся по делам, Наташа вернулась к расследованию. Бабушкина комната была неприкосновенна, но она знала — прячет женщина всё в одном и том же месте. Итак... Пятый том Горького. Между страниц «В людях» лежал тот самый снимок. Наташа забрала его, но никому не сказала. Первые дни она то и дело доставала фотографию, разглядывала, придумывала истории: может, это пропавший брат деда? Или тайный первый муж бабушки? Потом спрятала в школьную использованную тетрадь по русскому — и постепенно забыла. Но фотография не забыла её. Она ждала своего часа. Уже будучи сама мамой, она разбирала в чулане у родителей свои старые тетради - нужно было освободить место, решила оставить всего несколько штук на память. Фотография сама вылетела ей под ноги. Тут же вспомнилась бабушка, её реакция, и собственное удивление от находки. "Кто ты?" - прошептала она, проводя пальцем по изображению. В голове всплыло бабушкино лицо, искажённое неожиданным гневом. "Да никто! Односельчанин!" - вот всё, что она тогда услышала. Но теперь-то Наташа понимала - здесь кроется тайна. Она решила поехать в Поречное. Связей с теми родственниками не осталось, но Наташа верила - правду можно отыскать. "Язык до Киева доведёт", - повторяла она про себя, ступая по пыльной дороге родного села бабушки. После долгих расспросов ей удалось найти младшую сестру бабушки - тётю Шуру. — Здравствуйте, я Наташа, внучка вашей сестры Людмилы, - робко представилась она. Тётя Шура прищурилась, разглядывая гостью. Признав родство, она пригласила Наташу в дом. Наташа достала заветную фотографию и выложила на стол перед женщиной: — Вы не знаете, кто это? Старушка прищурилась, затем в её взгляде вспыхнуло воспоминание. — Откуда у тебя... - голос её дрогнул. Бабушка хранила. Но не хотела говорить о нём. Кто это? Тётя Шура долго молчала, рассматривая снимок, потом махнула рукой: "Ладно... Всё равно уже все там, кроме неё... Это Володя. Владимир Семёнов. Первая любовь твоей бабушки. И тогда старая женщина начала рассказ... — Владимир был настоящим красавцем — высокий, статный, с обаятельной улыбкой. Всё село заглядывалось на него, но больше всех — твоя бабушка, Людмила. Он ухаживал за ней красиво: цветы дарил, стихи читал, под окнами песни пел. А рядом крутился Трофим — будущий твой дед. Скромный, работящий, но... обычный. Рядом с Владимиром он терялся, как серенькая мышка рядом с павлином. Наташа слушала, затаив дыхание. — Людмила не смогла устоять перед Владимиром. Они стали встречаться, а вскоре она забеременела. Но как раз тогда его призвали в армию. Он обещал, что вернётся и они распишутся, но... Тётя Шура замолчала, глядя в окно, будто разглядывая что-то вдали. — Но вместо этого пришло письмо. Короткое, холодное. Он писал, что не вернётся и жениться на ней не будет. Пусть забывает его. А у Людмилы уже живот рос... В те времена незамужняя беременная женщина — это позор на всю жизнь. На неё бы пальцем показывали, шептались за спиной. И тогда Трофим... твой дед... сделал то, на что мало кто решился бы. Он предложил ей выйти за него замуж. Хоть и знал, что ребёнок не его. Хоть и знал, что она его не любит. — И они уехали, — тихо сказала Наташа. — Да. Подальше от пересудов, подальше от прошлого. В Изюмовке их никто не знал, там они могли начать всё с чистого листа. Тётя Шура вытерла слезу. — Твой дед был хорошим человеком, Наташа. Хоть он и не дед тебе по генам. Он дал ей и её ребёнку — твоему отцу — имя, семью, защиту. А Владимир... Владимир так и не вернулся. Говорили, что женился где-то в городе, сделал карьеру. А может, и нет. Кто его знает... Наташа смотрела на фотографию. Теперь этот красивый молодой человек казался ей совсем другим — не героем, не романтическим идеалом, а просто человеком, который когда-то обманул её бабушку и сбежал. А её дед... дед, которого она запомнила как скупого на ласки и холодного... Он сделал такой поступок из любви. *** Рассказав мне эту историю, Наташа перевернула фотографию в руках, будто надеясь найти на обороте ещё какие-то ответы. Но там по-прежнему было пусто. — Вот тебе и наша святая бабушка, — сказала она наконец, и в её голосе звучала странная смесь разочарования и нежности. — Всю жизнь я думала, что она — эталон праведности. Ни слова грубого, ни поступка неправильного. А оказывается... Она замолчала, глядя в окно, где закатное солнце золотило перила надземного перехода к станции. — Кто бы мог подумать, глядя на неё теперь — на эту сухонькую старушку в тёмном платочке, — что и она когда-то теряла голову от любви? Что носила под сердцем ребёнка от человека, который её бросил? Что выходила замуж не по любви, а от отчаяния? Я молчала. Наташа нервно провела пальцем по краю фотографии. — Знаешь, что самое странное? — продолжила она. — Я теперь по-другому смотрю на деда. Раньше он для меня был просто старым ворчуном, который выделял внуков по непонятному признаку. А теперь я понимаю: он взял беременную невесту, увез её от сплетен, вырастил чужого сына как своего... Но не смог полюбить. Это можно понять. В кафетерии запахло ещё более одуряюще, чем прежде - вынесли свежие слойки с яблоками и корицей. — Мы все совершаем ошибки, — сказала я, — Просто у одних они написаны на лице, а у других — спрятаны в пятом томе у Горького. Нервно засигналили на дороге машины. История, пролежавшая в забытом конверте полвека, наконец вышла на свет — не для осуждения, а для того, чтобы напомнить: даже у самых "святых" из наших родных когда-то билось горячее сердце. И это, пожалуй, делает их ещё ближе. Автор: Анна Елизарова.

- Ната, ты не права! – Ольга Семеновна отобрала у сестры смятое в сердцах фото и вгляделась в личико младенца. – Что ты бушуешь, я не пойму?! Маленькие все на одно лицо. Кроха же совсем! Подрастет – посмотришь на кого похож. И не забывай, что у невестки твоей тоже родня есть. А ну, как в ее породу пойдет малыш? - Какая у нее порода?! Какая?! Что ты, Оля?! Или ты не знаешь, что у нее за семья? Ни роду, ни племени! – Наталья грохнула чашку о блюдце так, что оно раскололось. – Ну вот… Мамина чашка… - А у тебя, значит, королевичи в роду были? – недобро прищурилась Ольга, глядя на сестру. - Королевичи или нет, а только папа наш сколько лет ректором был? А мама? Аспирантура за плечами! Да и мы с тобой… - Что мы, Наташа? Главный бухгалтер небольшой фирмы и заведующая детским садом? Не Бог весть какие величины. И кое-что ты упустила. - Что же? - Не папа. Отчим. - Злая ты, Оля! Он же нам отца заменил! - Заменил. И лучшего отца я для себя не желала бы! Но мы не его дети. И об этом ты предпочитаешь забыть, когда тебе это нужно. А наш папенька был хорош! Что и говорить! Красавец! Спасибо ему за это и только за это. Внешностью ни моих, ни твоих детей природа не обидела, благодаря ему. Но он своих внуков ни разу даже не видел. И нами, напомню, не интересовался. - Почему же? Тобой – так очень даже! - Ты имеешь в виду тот год, когда он меня украл у мамы? И она искала меня с тобой грудной наперевес, мотаясь по всем адресам, где он мог появиться? - Да! Меня он почему-то не забрал! Только тебя! - Ната, ты себя слышишь? Что за претензии? Тебе отлично известно, что он и меня не хотел! Просто мстил маме. Он забрал меня и отвез к своей тетке, которая была уже настолько не в себе, что даже не озадачилась, откуда у нее в доме вдруг появился ребенок! Называла меня Светочкой… Как свою дочь… Той не стало в пятилетнем возрасте, а я была всего на год младше и такая же светленькая, синеглазая… - Ты домой ехать не хотела, когда мама тебя нашла! - Мне было жаль тетю Настю… Она так плакала тогда! Просила маму не забирать меня. А я ревела вместе с нею… До истерики хотела к маме, но не хотела огорчать эту женщину… Она пекла для меня пирожки с яблоками, а я ее жалела… - И не только ее. Ты всех всегда жалеешь! – Наталья убрала со стола осколки. - А ты кого жалеешь? - Детей своих! Кого мне еще жалеть?! Особенно, Сашу! Ты же знаешь, как ему досталось от первой жены! А если и теперь та же история повторится? Он не перенесет еще одного обмана, Оля! Ты же знаешь его… - Знаю. И тебя знаю. И твое неуемное желание носы своим мальчишкам вытирать даже тогда, когда это уже не нужно совершенно! - Как ты несправедлива… - И в чем же? Разве это не так? Ведь с первой женой Сашку именно ты развела. - Оля! - Что? Ты сама это прекрасно знаешь! Придиралась к ней по поводу и без. Все жизни учила. Вот и взбрыкнула девчонка! Молодая была да глупая! Не смогла в этой твоей духоте существовать долго. Ты же душная, Ната! И сама это знаешь! Вот, ты мне скажи, а тебя кто учил? Твоя свекровь, первая и единственная, Царствие ей Небесное, ангелом была! Приняла тебя такую как есть – с капризами, абсолютной неприспособленностью к семейной жизни и колючками! Мама не знала, куда глаза прятать, когда родители твоего будущего мужа пришли знакомиться. Ты же решила, что будешь удивлять гостей, а сама гуся спалила! И на стол его подала, не взирая на мамины протесты. Помнишь? Угооолееек! – пропела Ольга, хохоча. - Ой, да ладно тебе! – рассмеялась в ответ Наталья, тут же меняясь на глазах. – Упрямая была, как баран… Эх, времечко! Куда что девается?! Раздраженная мегера вдруг куда-то делась, явив миру вполне миловидную женщину со стильной стрижкой и умело наложенным макияжем. Даже дома Наталья не позволяла себе «распускаться». Когда-то давно, еще на заре ее юности, мама сказала Наташе, что настоящая женщина всегда готова к любым испытаниям и должна быть при параде в любое время суток. Наталья приняла это на веру и не раз сердилась на сестру, которая маминым заветам следовать вовсе не собиралась. Носила свободные удобные брюки, почти на красилась, понимая, что внешность позволяет, и вообще вела себя так, будто не она живет для мира, а мир для нее. Наташу это раздражало. Она старалась «соответствовать». Получалось, правда, не всегда. Характер давал о себе знать. И Ольга не раз улыбалась, увидев сестру с новой стрижкой или в модном платье на кухне. - Ната, что за вид?! Зачем это? - Вот уйдет от тебя муж, увидев как-нибудь растрепанную и страшную – будешь знать! - Если он уйдет только из-за этого, то и скатертью дорога! Зачем мне мужик, который на меня, как на картину смотрит? Наташа, это ерунда все! У тебя два мужа было, но ты так и не поняла, что все твои макияжи и наряды никакой роли в семейной жизни не играют? - А что, по-твоему, играет тогда? – Наталья гремела кастрюлями, раздраженно поддергивая выше рукава шелкового халата кимоно. На вопросы сестры Ольга не отвечала. Смеялась и крутила пальцем у виска. - Если уж сама не поняла, то и я тебе не объясню. - Больно умная нашлась! У меня аж два мужа было! И двое сыновей! А у тебя что? Живешь – только небо коптишь! Сама по себе. Ни детей, ни плетей! - По мне – так уж лучше так, чем самой себе врать, что все хорошо и замечательно. Хоть честно… - По отношению к кому?! Или я не знаю, что ты по Денису своему сохнешь до сих пор? Оставь ты это все, Оля! - Давно оставила, Наташа… - Нельзя жить воспоминаниями! - А мечтой можно? Они никогда не ссорились. Расходились по углам, пыхтя от досады, но уже тут же снова сходились, чтобы молча пить чай, сидя рядом на кухне, и думать о том, что сестра, пусть и не подарок иногда, но свое! Родное! И лучше нее никто не поймет… Когда Денис разошелся с женой и все-таки сделал предложение Ольге, Наташа была первой, кто порадовался за сестру. - Дождалась! Много же времени понадобилось ему, чтобы разглядеть тебя! - Ну не все ж такие глазастые, как ты, Ната! - Ой, да лишь бы жили! Впрочем, ты же гулять, как его женушка, точно не пойдешь! Не та порода! - Ната, не надо! Пусть прошлое в прошлом остается. Что было – то прошло. А у нас с Денисом все новое теперь. Понимаешь? Конечно, Наталья понимала. Как не понять?! Она и сама рада была бы забыть прошлое и изменить свою жизнь. Но уже были дети, а из песни слов не выкинешь. И она то и дело вспоминала первого мужа, который, хоть и был очень спокойным и интеллигентным, но пил напропалую. И второго, который гулял напропалую, нисколько не стесняясь подшучивать над женой по этому поводу. - Ты, Наташка, та жена в моем гареме, которая по детям ответственная! Мальчишки у тебя хорошие получились! А вот в остальном… Огонька в тебе не хватает! Каким драконом Наталья может быть в вынужденных обстоятельствах, она продемонстрировала второму мужу после того, как их общему сыну исполнилось четыре года. Подключив все свои связи и влияние, как заведующей лучшего детского сада в городе, она лишила мужа родительских прав, что сделать оказалось совсем несложно, так как были и пьянки, и загулы, и полное отсутствие интереса к ребенку. Решающей точкой стал тот день, когда муж Натальи, отправившись на очередное свидание, оставил мальчика одного в квартире на несколько часов. Соседи позвонили Наталье, когда увидели, как ее сын открыл окно. Дорогу от детского сада до своего дома и свой животный, выворачивающий наизнанку душу, страх, сопровождавший ее в тот день, Наталья запомнила на всю жизнь. Все обошлось, но страх этот прочно поселился в ее душе. Этого Наташа мужу не простила. Прошла по всем инстанциям, а потом выгнала мужа взашей из своей квартиры, прекрасно зная, что ему некуда идти. - У тебя в гареме разные жены есть. Может, и с углом какая найдется! Шуруй! А я тебя ни видеть, ни слышать больше не хочу! К ребенку не приближайся! Посажу! Выгнать-то она его выгнала, но потом белугой ревела на плече у сестры, понимая, что еще кусок жизни ушел в небытие, оставив за собой смесь разочарования и нежности. Мужа своего она, несмотря ни на что, любила… И единственным, что примиряло Наталью с реальностью, были дети. Сыновей своих она тоже любила. Да так, что Ольга иногда качала головой, прося сестру сбавить обороты. - Наталочка, я все понимаю, но так нельзя! Беда будет! Детям не только ласка да баловство нужны, но и рука крепкая. - Вот еще! Нечего! Кто их еще побалует, кроме меня?! Я мать им или ехидна?! Что ты меня все учишь? Своих заведи, а потом советы давай! Ольга замолкала, но на сестру не обижалась. Зачем обижаться на правду? Детей у них с Денисом не было. Так что в чем-то права была Наташа. Легко советы давать, пока на руках своего не держал. И все же, Оля оказалась права. Если старший сын Натальи, Саша, был парнем серьезным, деятельным, всегда находящим для себя занятие, будь то спорт или какие-то кружки в местном доме творчества детей и молодежи, то младшему, Юре, все было не интересно. Как ни старалась Наташа занять сына, выходило не то. Футбол ему не нравился, авиамодельный кружок тоже не вызвал интереса, в бассейне было мокро, а в библиотеке скучно и душно, а после Наталья и рукой махнула. Не хочет ребенок свое время тратить на все это? И не надо! Пусть отдыхает! Отдых этот привел к печальному итогу. Когда Наташиному сыну исполнилось шестнадцать, он попался на краже. Потом еще на одной. И если бы не вмешательство тетки и ее мужа, покатился бы по наклонной, и Наташа смиренно возила бы ему передачки, сетуя на то, что хорошим мальчикам вечно чего-то не хватает. То ли любви материнской, то ли тепла… Вот и творят они что попало, ища выход своим эмоциям. Да только все эти ахи-вздохи жестко пресекла Ольга. - Хватит! Наделала дел! Теперь придется подчищать за тобой! Молись, Наташка, чтобы получилось! Избаловать ребенка – дело простое! На правильные рельсы поставить – вот, что сложно! Денис разберется! А ты – не лезь, если не хочешь сына потерять! - Но я же мать! - А кто спорит? Хочешь добра своему ребенку? Дай ему помочь! Муж Ольги работал дальнобойщиком. Это и помогло. Проповедей племяннику он читать не стал. Просто взял за шиворот и привел на автобазу. - Будешь со мной ездить. А напарники пока не годишься, но оставлять тебя без присмотра нельзя. - А если я не хочу? - В тюрьму хочешь? Ворота – вон они! Готов сменять свободу на сомнительную романтику тюремных коридоров? Вперед! Я тебе больше руки не подам. Мне с жуликами не по дороге! - Дядя Денис, зачем ты так? - А как надо? Правда глаза колет? Сам-то, что думаешь? Хочешь жизнь свою профукать в пустую? - Нет… - Тогда, лезь в кабину. Пока лето – со мной. А дальше думать будем, что с тобой дальше делать. Дорога, которую Денис всегда считал лучшим лекарем, сделала свое дело. Спустя пару месяцев сын Наташи уже не заикался о возвращении к прежним друзьям-приятелям. А еще через несколько лет стал напарником Дениса, несмотря на недовольство матери. - Оля, ну что это за работа?! Я думала, что мальчик получит высшее образование, а он даже слышать об этом не хочет! Так и будет, как Денис твой мотаться без конца туда-сюда. - Наташа, что ты хочешь? Твой сын жив, здоров, работа есть. Девушка появилась. Чем плоха его жизнь? - Ой, не знаю! Просто у тебя все! - А как должно быть? Шекспировских страстей тебе не хватает? А нужны ли они, Ната? Страстей Наталье добавил старший сын, Саша. Привел в дом девушку, которую Наталья не приняла с самого первого знакомства. - Не такая! Во всем не такая, Оля! И семья странная! Девчонка ничего не знает и не умеет! Как так?! Вчера глянула, как она картошку чистит, так аж сердце зашлось! - Научи. - Моя это забота?! - А чья? Ты хочешь, чтобы твой сын счастлив был? Засунь свою заносчивость и гордость подальше, и научи девочку суп варить. Мне Ира не показалась вредной. Просто ребенок, до которого дела никому не было. Она старается! Я от нее слова грубого в твой адрес не слыхала. Ты рычишь, а она молчит. Умная, значит! Чего тебе еще? - Да ничего! Хочу, чтобы у Сашки глаза открылись! - И что хорошего из этого выйдет? Подумала? Но Наталью уже понесло. Она твердо решила, что Ира Саше не пара и сделала все, чтобы они расстались. Ольга в какой-то момент упустила сестру из виду. Беременность двойней, такая долгожданная и желанная, протекала тяжело. И хотя дети родились здоровыми и крепкими, Ольге понадобилось немало времени, чтобы восстановить силы. Наталья все это время была рядом, помогая, но о том, что происходит в семье сына, предпочитала помалкивать. - Довольна? – Ольга укрывала пьяного вдрызг племянника одеялом и смотрела на сестру, которая всю ночь металась по городу, разыскивая сына, которому Ирина сообщила о своем решении подать на развод. - Теперь все хорошо будет! Она же ему изменила! Показала себя, наконец! - Эх, Наташа, ты хоть понимаешь, что это не она, а ты себя показала во всей красе? И дай Бог, чтобы Сашка этого не понял! Нельзя так! Он же тебе не чужой! А у тебя свое счастье, как ты его понимаешь, на первом месте! - А как должно быть? - Ната, когда ты любишь, то думаешь в первую очередь не о себе! А о том, чтобы хорошо было тому, кого ты любишь! - Ой, оставь ты всю эту демагогию! Пустое! - Да уж… Таз неси! Будет тебе дополна сейчас! И подумай! Может, что и поймешь! О чем говорила сестра, Наталья поняла не сразу. Глядя на сына, который словно потерял себя и постепенно превращался в тень, она думала о том, что, возможно, Ольга в чем-то и права. Смотреть, как страдает твой ребенок – это ни у какой матери сердца не хватит. Но поправить и вернуть что-то было уже нельзя. Ирина вышла замуж повторно и ждала ребенка. А Саша, встречаясь с нею на улицах, уходил в себя все больше и больше. - Нужно отправить его из дома, Ната! – Ольга вытирала слезы сестре. – Пусть уедет! Может быть, на новом месте его отпустит, и он сможет наладить свою жизнь. - Но как же, Оленька… А я? - Опять ты о себе?! – прикрикнула на сестру Ольга. – О нем подумай! Саша уехал. Денис договорился с родственниками, живущими в соседнем городе, и Саша перебрался на время к ним, а потом устроился на работу, снял квартиру и познакомился с Ниной. Сирота, воспитанная дедом, она была самостоятельна, деловита, и очень добра. Это и сыграло главную роль. Даже к Наталье Нина относилась с таким терпением и тактом, что Ольга невольно восхищалась ею. - Держись за эту девочку, Ната! Она и Сашку сделает счастливым, и тебя в старости досмотрит! - Вот еще! - А что ты фыркаешь? Или думаешь, что ты вечная? - Что ты гадости всякие мне говоришь?! Я еще молода! - Да кто ж спорит?! Главное, к детям не лезь! Пусть счастлив будет Сашка! – грозила пальцем сестре Ольга. - Раскомандовалась! – фыркала в ответ Наталья. – Я и не собиралась… Она и правда «не лезла». Приезжала в гости, когда звали. К себе звала по праздникам. И даже умудрялась держать лишний раз язык за зубами, видя, как хозяйничает на кухне счастливая Нина. Но появление внука словно все перевернуло в душе Натальи. Как так? Теперь Саша уже не будет только ее сыном… Он перестанет быть ее золотым мальчиком… Ведь сам стал отцом… На душе мела метель, а Ольга только добавляла силы ветрам, разгонявшим ее. - Чего ты хочешь, Наташа? - Жизни хочу! - Так живи! Кто тебе не дает?! Твои сомнения – это чушь и блажь! А ты это сама понимаешь! Сделай так, как тебе темнота в душе велит и останешься совершенно одна! Что ты приобретешь, если пойдешь на поводу у своих желаний? Пустые дни? Старость, которая никому не нужна и не интересна? Сыновья у тебя хорошие. В помощи, конечно, не откажут. Но это то, чего ты хочешь? Клянчить у них, как подачку, звонки, и сетовать на то, что тебя забыли? Мотать всем нервы и плакать, что ты растила-растила, а стакан воды подать некому? - Оля! - Что?! Пора бы уже тебе, Наташа, понять, что мир не крутится только вокруг тебя! – Ольга снова разгладила на столе фото крошечного мальчика, с которым пока не была знакома. – Вот это – твое будущее! Если ты сама этого захочешь, конечно. Этот малыш сможет дать тебе и любовь, и ласку, и нежность, которой так тебе недоставало! Он – твой, понимаешь ты это? Точнее, может стать твоим, если ты сама этого захочешь. А не захочешь – плакать по этому поводу никто не станет, понимаешь? Будешь ты – хорошо! Не будет тебя – сами справятся! Или ты в этом сомневаешься? Наталья тронула пальцем снимок и покачала головой: - Нисколько… - Вот и думай! Ольга уйдет, а Наталья еще долго будет сидеть на кухне, глядя, как сумерки стирают спорные черты крошечного личика на фотографии. А утром, когда Ольга придет, чтобы попросить у сестры машинку для закатки банок с вареньем, дома Наталью она не застанет. Откроет дверь своим ключом, прочтет записку, оставленную Натальей на столе для нее, и улыбнется: - Вот и слава Богу! И спустя пару лет, когда шустрый светловолосый мальчишка, так похожий на своего отца, будет топотать по квартире Натальи, та не станет жалеть о своем решении. И пусть с невесткой отношения у нее еще долго будут весьма непростыми, со временем все наладится. Ведь любовь – она такая… Отдает больше, чем получает. И никогда не жалеет об этом. А если дать ей власть, она исправит все, что было нескладного и рваного. Уберет прорехи, залатав их золотыми нитями, и превратит даже самое простое полотно в произведение искусства. Стоит только захотеть… Автор: Людмила Лаврова.

На это Рождество сын заявил Ирине и ее мужу Федору, что ему уже двадцать лет, и встречать праздник их чадо намерено в компании себе подобных на даче у друзей. Родители пожали плечами, у них и так не было особых планов, но идея остаться наконец вдвоем показалась заманчивой. – Только без глупостей! – наставлял родителей Кирилл. – А то знаем мы вас, вон Ленька в прошлый Новый год гулял в компании, а в сентябре ему мама сестренку родила. Отметили родители праздничек. – У нас все культурно, – со смехом заверила сына сорокапятилетняя Ирина. – Мандарины, подарки под елкой, папин любимый жареный гусь и рождественское полено к кофе. А еще мы нашли старый видеоплеер и свою коллекцию фильмов на DVD в кладовке. Устроим марафон воспоминаний. – Молодцы, – одобрил Кирилл. – Я уезжаю на два дня, оставьте мне что-нибудь вкусненькое. Проводив сына, они решили начать праздновать сочельник. Сварили глинтвейн и разлили его в специальные бокалы из толстого стекла. Пожарили того самого гуся, а потом уютно расположились на диване перед телевизором, выбирая самый тематический фильм, а таких в коллекции оказалось много. Идиллию прервал звонок в дверь. До колядок было далеко, хотя на их улице в частном секторе такое нередко практиковали дети соседей. С недоумением на лице Ирина подошла к двери и оторопела. На пороге стояла свекровь, которая жила на другом конце города, сегодня в гости ее точно никто не ждал. – Федя, там твоя мама, – трагичным шепотом произнесла Ирина. – Может, притворимся, что нас дома нет? – Открывайте, – попинали ногой дверь с той стороны. – Я вижу, что вы дома. Ирина со вздохом распахнула дверь, а Галина Петровна тут же огорошила невестку новостью о своих планах. С собой в дом сына этим вечером она притащила трехлитровую банку воды, эмалированный таз диаметром не меньше метра и еще что-то в рюкзаке. Глядя на этот набор, Ирина недоумевала, как можно совместить столь странные вещи, а Галина Петровна в это время плаксивым голосом жаловалась сыну: – Твой отец – просто чурбан неотесанный. Я ему битый час втолковывала о древней традиции рождественских гаданий. И что ты думаешь? Он ответил, мол, все это бабкины сказки. Собрал мой инвентарь и отвез сюда, посоветовав пудрить мозги другим. А сам теперь ест на диване мои пироги. – Я бы от них тоже не отказался, – улыбнулся Федор. – Да какое там, у нас совсем нет времени на подготовку! Нужно провести чистку дома. Раз не удалось с моим, значит, будем окуривать ваш. Вот у меня и пучок папоротника есть, – заявила сыну Галина Петровна. – Будешь ходить и кадить им. – Мама, знаешь, я вспомнил, резина до сих пор не сменена, а пойду-ка я в гараж, – подхватив телогрейку, пробормотал Федор. – Ирочка, ты же развлечешь любимую свекровь? – Ну, конечно, – буркнула Ирина. – Я же об этом всю жизнь мечтала. Именно такие планы на Рождество и были. Но ответом ей оказалась только хлопнувшая входная дверь, а вокруг уже деловито суетилась свекровь. Глинтвейн она переставила на подоконник и теперь перемещала на стол вещи из своего бездонного рюкзака. Помимо объемного пучка трав и какого-то закопченного веника, там была колода карт, цветастый платок и еще какие-то неизвестные Ирине предметы. – Это нам зачем? – с ужасом поинтересовалась невестка у Галины Петровны. – Может, не стоит все на чистую скатерть класть? – Да перестань! – отмахнулась Галина Петровна. – Потом мне спасибо скажешь. Провидица Василиса по телевизору ясно сказала – сначала дом от скверны очистить. Вот тут сто свечей, сейчас расставим их и начнем. – Я не хочу ничего такого! – возмутилась Ирина. – Можно мы просто посидим с вами и телевизор посмотрим? – Тьфу ты, еще одна неверующая на мою голову! – возмутилась Галина Петровна. – А как же традиции, гадание? Вон даже у Пушкина было про Крещенский вечерок. Или это у Жуковского? – Так ведь это другой праздник, – робко обмолвилась Ирина. – Может, не время сейчас для гаданий? – Я что, должна откладывать такое важное мероприятие? И вообще, важен настрой, – заявила уверенно Галина Петровна. – А ты мне его сбиваешь. Или не хочешь узнать, кто богатым будет, а кому замуж идти? – Да мы вроде все уже и так в браке, – из последних сил отбивалась от предложения свекрови Ирина. – Ну хорошо, если это не слишком надолго, давайте попробуем. Свекровь с энтузиазмом взялась за дело. Поверх скатерти она расстелила свой платок, на него водрузила таз с водой, уложила колоду карт и прочие атрибуты, а потом по одной стала зажигать свечи и закреплять их по комнате на предметах мебели. Ирина попробовала возразить, но ей было сказано, что так и проявляется порча, желанием спорить. В общем, пришлось просто замолчать и беспомощно наблюдать на потеки воска на мебели. Завершив эпопею со свечами, Галина Петровна торжественно схватила закопченный веник, обмакнула его в воду в тазу и, размахнувшись, начала разбрызгивать капли вокруг себя. Кот Барсик, до ужаса боявшийся метел и похожих на них предметов, сказывалась прежняя дворовая жизнь, взметнулся в воздух. Он вихрем пронесся по комнате, сшибая все на своем пути, а попадались ему преимущественно свечи. Вскоре все заполыхало, несколько огарков сами потухли, другие потушила Ирина. А потом загорелась ее любимая скатерть и платок свекрови. Галина Петровна схватилась за таз и залила начинающееся пожарище водой. Большая часть, правда, попала на саму свекровь. – Галина Петровна, хватит! – кричала Ирина. Но свекровь авторитетно ей заявила: – Все так и должно быть. Это значит, зависти на вашем доме много, сглазили его, нечисть мешает нашему гаданию. – Пусть так, мне все равно! Мы чуть дом не сожгли! – кричала Ирина. – Ну какая ты паникерша! – пробурчала свекровь. – Сядь в уголок, сейчас я обряд очищения буду проводить. Эх, жаль, Федя ушел в гараж, с мужчиной солиднее бы вышло. С этими словами она снова взмахнула мокрым веником и долила в таз воду. Кот снова проскакал по всей комнате и повис на проводах гирлянды. Раздался треск, комната погрузилась в темноту. Галина Петровна продолжала увлеченно махать своими гадательными принадлежностями, а Ирина сидела у окна и смотрела на этот фарс, решив просто с ним смириться. Тут кот осуществил финальный прыжок через всю комнату на шкаф, но промахнулся, повалил вазу и сам упал вслед за ней на голову свекрови. Та, получив удар по голове и потеряв обзор, кулем осела на пол и забормотала: – Видишь, это домовой на меня так разозлился. Правильно Василиса говорила, нужно в своем доме ритуалы делать и гадать. Там-то меня домовой знает. В этот момент кот отцепился от прически Галины Петровны вместе с шиньоном и упал на пол без сил, а в доме вспыхнул свет. Это Федор в гараже включил выбитые скачком напряжения пробки, а затем и сам появился на пороге, растерянно оглядывая комнату. – Это что же вы тут нам такое нагадали? Ремонт и много трат в ближайшее время? – ахнул он. – С ума сойти, ну ладно мама. Но ты, Ира, вменяемая адекватная женщина. – Это все ваш домовой, он взбесился, – авторитетно заявила Галина Петровна. – Хорошо хоть обошлось без жертв. Я читала, были случаи. – Знаете что, – предложила Ирина, – идите в ванную отмываться и приводить себя в порядок, сухой халат, носки и тапки я туда принесу. Пока свекровь мылась, она кратко поведала мужу хронологию событий. Отсмеявшись, Федор начал помогать супруге с уборкой, все гадательные принадлежности они сложили в таз и выставили на крыльцо. Вернувшейся Галине Петровне это очень не понравилось. – Зря ты смеешься, Ирина, – проворчала она. – Вот повалятся несчастья, будешь еще жалеть, что не дала мне гадание начать. – Так вы что, еще даже не начинали? – расхохотался Федор. – А что планировалось тогда? Полный снос дома под основание? Мама, не стоит легко верить во всякую мистическую чушь. – Ладно, не хотите такое гадание, давайте другое, – миролюбиво сказала сыну и невестке Галина Петровна. – Вот есть вариант со жженой бумагой. Только надо выключить свет. – Нет! – хором заорали Федор и Ирина. – Никакого огня больше! – Ну это не интересно, – обиделась на них Галина Петровна. – Ясно же, что вас сглазили. Можно бросить сапожок и выяснить, кто из соседей это сделал. – Вроде так на жениха гадают, – сдерживая смех, ответила Ирина. – И потом, лишней обуви у нас для таких забав просто нет. Галина Петровна уселась на диван и надула губы. Отказ сына и невестки делать все по правилам, как она им велела, расстраивал женщину. Тем более, она очень внимательно слушала эту Василису по телевизору, даже записывала, чтобы все сделать правильно. А теперь планы приходилось менять буквально на ходу. – Вот что вы за люди? – снова завела беседу Галина Петровна. – Могли бы уже сейчас узнать, чего ждать. Ну не хотите свечки в доме, давайте хоть гараж почистим или сарай. Это же такой красивый ритуал. – Ага, не от него ли пошло выражение «сгорел сарай, гори и хата», а, мама? – поинтересовался Федор. – Хватит с нас этих экспериментов. Я тебе и без гадания скажу. Некоторых ждет прямо сегодня дорога дальняя. Отец уже едет, я ему позвонил. – Не собираюсь я никуда с этим чурбаном! – фыркнула Галина Петровна. – Тут у вас на диванчике посплю. Знаете, припоминаю, что Василиса говорила про кошек. Мол, священные животные и все такое. Наверное, ваш Барсик всю нечисть и прогнал. – И надолго вы на мужа обиделись? – испугавшись, спросила Ирина. – Может, все не так плохо? – Он мне дома гадать запрещает и у телевизора антенну обещал отключить, чтобы всякую чушь не смотрела, – Пожаловалась им Галина Петровна. – А у меня сериал завтра. Никак не могу пропустить. Тут под Галиной Петровной рухнул стул, у него подломилась ножка, она опять обвинила в этом домового. А в это время в дом вошел свекор Ирины Александр Иванович, он посмотрел на сидящую на полу и охающую жену и пробормотал: – Вот точно, женщина-катастрофа, ну ни на минуту нельзя оставить. То спалит что-нибудь, то разгромит. А вчера что учудила! Веник свой подожгла, воняло и дымило так, что соседи пожарных вызвали. И меня заодно с работы с суточного дежурства. – Значит, тут вы вовсе не от Александра Ивановича скрываетесь, а от гнева соседей? – догадалась Ирина. Она сказала свекру: – Не волнуйтесь, ее гадательный инвентарь мы спрятали. – А чего они? – оправдывалась Галина Петровна. – Набросились на меня, обозвали ведьмой. А тут хоть проветрить можно, если надымишь. И соседи у вас за забором. Ирина с Федором переглянулись и рассмеялись, а потом пригласили свекров есть рождественское полено и гуся, которого пришлось разогреть в духовке. Вскоре у всех поднялось настроение и даже Галина Петровна признала, что рождественский сочельник в этом году хоть и вышел необычным, все же запомнится надолго. – А на следующий год мы снова подготовимся, только получше. И устроим настоящее гадание, – радостно произнесла она. – Соберем побольше гостей, спрячем кота. – И сделаем это у вас дома, – радостно ответила свекрови Ирина. – Сами же понимаете, у нас тут домовому сильно не нравятся ваши пироманские эксперименты. А ваш, наверное, уже привык к такому. – Ладно, можно и без гаданий, – вздохнула Галина Петровна. – Ваш вариант празднования мне тоже очень нравится. Только гуся было мало, и фильм в следующий раз я выберу сама. Ира, налей мне еще половничек того странного компота. Очень уж он успокаивает. – Просто это глинтвейн, мама, – усмехнулся Федор и наполнил бокал. На следующий сочельник Ирина с мужем просто уехали к друзьям в гости, повторять эксперименты с гаданием они не желали. А Галина Петровна, узнав об этих планах, выпросила у невестки рецепт глинтвейна. На всякий случай, вдруг она снова разволнуется. Или что-то пойдет не так. (Автор Анна Медь)

Жили молодые Богдановы в небольшом городке. И хотя совсем недавно город считался поселком, в нем активно развивалась промышленность. Строились заводы и фабрики. Здесь была хорошая больница и школа. Иван работал водителем, Марья трудилась на молочном заводе. Красавицы дочки родились в семье одна за другой. Первой была Дуняша, затем Натка, а следом и Зинка появились. Не так легко было одевать трех девчонок в красивые платья, а все ж старались мать с отцом наряжать дочек. Чаще всего новое платье покупалось Дуне. Если выпадала возможность два наряда пошить, то еще и Ната получала новенькое. Зина же всегда донашивала за сестрами. Хорошо, что характер у младшенькой был, как у мальчишки. Все равно ей было, что носить. Заплаток много, так это ж еще и лучше. Не станет матушка бранить за дырки на старой одежде. После Зинё целым ничего не оставалось, такой уж проказницей она была. Матери частенько приходилось штопать ее одежду. Латаные-перелатанные платья Марья не выбрасывала, даже когда Зина из них вырастала. Отстирывала, отглаживала и складывала в комод – за несколько лет их немало накопилось. Старшие дочки уже в школу пошли, когда у Богдановых родилась Люба. Всех девочек нежно любил отец, а в Любаше души не чаял. Чудо какой хорошенькой получилась Любаша – мордашка кругленькая, румяная, глазки лучистые, светло-зеленые, как весенняя листва. Ладненькая девчоночка была -загляденье просто. Веселая, ласковая, нрав покладистый. Старшие дочки Ивана частенько переругивались между собой. В чем-то они и соперницами были, могли ссориться из-за мелочей, а вот с Любашей такого не было. Последнюю конфетку младшенькой, сладкий петушок девчоночке, ласковое слово ей. Любаша платила близким той же любовью, что они давали ей. Всегда улыбалась, слушалась, ни на кого зла не таила. Вот только не знал никто, что тоска одна Любкино сердечко съедала. Хуже горькой редьки надоели ей старые латаные платья от старших сестер. Новенькое-то девчонке не шили и не покупали. - Мам, а мне, когда платье из ситца купят? – спросила Любаша, когда новое нарядное чудо лимонно-желтого цвета получила Дуняша. - А на кой тебе платье покупать? – засмеялась матушка. – Дуняшка вырастет, Натке отдаст, Натка вырастет, Зинке перейдет. Ну а после Зинки все платья твои. Не расстраивайся дружочек, твои сёстры так быстро растут, что обновки не успеваем покупать. Загрустила Любаша, губешки задрожали у нее. Это ж сколько ждать ей платьице, да и сколько заплаток на нем появится после сестер, особенно после Зины. - Отчего ж такая мордашка печальная у моего котенка? – ласково спросила Марья, коснувшись пальцем кончика дочкиного носа. - Очень хочется мне платьице из ситца. Только новое! Только мое, а не после сестёр, - произнесла со вздохом девочка. - Да у тебя ж платьев целый комод! И ситцевые, и какие хочешь, - засмеялась Марья, - уж не тебе печалиться, родная. Мать напекла сладких булочек и прикрыла их полотенцем, чтобы до ужина не зачерствели. На кухне пахло просто бесподобно, но Марья никому не давала выпечку, чтобы до вечера не растаскали. А любимице своей Любаше все-таки дала самую румяную булочку. Очень ей хотелось побаловать дочку – а то, чего ж она грустит попусту? Взяла Любаша гостинец и поблагодарила матушку. Не стала больше просить, знала ведь, что матери и отцу не так просто четырем дочкам угодить. Да и стыдно ей было капризничать, ведь и балуют её все. Дуню мать поругать может, Натке порой отец пальцем грозит, вот и Зине попадает. А ее, Любашу, никто в жизни не бранил, даже сёстры. Но глядела она на сестер и вздыхала. Ох, было б у нее зеленое ситцевое платье, как у Дуни – легкое, воздушное. Чтобы разлеталось на ветру и глаз радовало. Или Наткино голубенькое, что перешло средней сестре от старшей и сохраняло прежнюю свежесть и красоту. Но увы, оставался у Любаши целый комод одежды – выцветшей, с заплатками, а то и дырками. *** Своего десятого дня рождения в мае 1940 года девочка ждала с нетерпением. До этого она все уши прожужжала отцу и матери, какой подарок хотела бы получить – платьице ситцевое, новенькое, легкое, в цветочек. - А я тебе куклу какую красивую купил месяц назад, вот и ждал подарок этого дня! - сказал отец. Он протянул дочке презент. Кукла была бесподобная. Сестры, которые стояли рядом, так и ахнули от восхищения. А еще радовались, предвкушая то счастье, которое вот-вот промелькнет в зеленых глазах Любаши. Куклу доставили из столицы. Там есть магазин со всякими интересными вещами для детей. И Дунька, и Натка, и Зинка ни разу не были в Москве. И магазина этого не видели, хотя всей душой этого желали. Только слышали о нём. Слезы и обида блеснули в Любашиных глазах. Не сумела скрыть она разочарование, увидев чудесную куклу вместо желанного подарка. - Что с тобой, душенька? – растерянно спросил отец. Кинулись к девочке встревоженные мать с отцом. Сестры с недоумением поглядывали друг на друга. А Любаша плакала уже навзрыд. Никогда не капризничала она, на ревела от обиды. А тут дала волю слезам, еще и поскуливала, аж завывала. - Тебе не понравилась кукла? – с изумлением спросила мать. При этом понимала она, что даже не самый прекрасный подарок никогда не вызвал бы у дочери таких страданий. В чем же дело было. - Я платье хочу! Новое и красивое! – плакала дочка. - Ты чего, Любочка? У тебя целый комод этих платьев, - рассмеялась Натка, - подрастешь, и мое голубое заберешь. - Даже я его носить не стану, сразу тебе отдам, - кивнула Зина. - Я достану ситец, и мать пошьет тебе платье, - сказал Иван. - Много ситца, много платьев будет, слышишь, дочка? Любаша кивнула. Услышав обещание отца, девочка поверила и вроде как даже успокоилась. Знала она, что, если папка говорит что-то, значит все так и будет. Вот только ежедневные хлопоты отвлекли Ивана, да и Марья не напоминала. Потому очень нескоро выполнил отец свое обещание. Тот самый день, когда принес Иван большущий отрез нового ситца и торжественно вручил дочери, Любаша помнила всю жизнь. Затаив дыхание, девочка разглядывала ткань. - Папа, - прошептала Люба, не веря своим глазам. Она трогала ситец – до чего он был мягкий, легкий, просто чудо! - Это, дочка, ситец, тебе на платье, - произнес отец с улыбкой, - ты уж прости меня, никак уразуметь не мог, что девчонке новенькое платьице хочется. Все казалось, что нет толку в новых нарядах, если их от сестер у тебя много. - Спасибо, папа, - тихо произнесла девочка, - а когда мы сможем пошить мне платье? - Пойдем завтра к портнихе и договоримся с ней, - вмешалась в разговор Марья, - будет у тебя ситцевое платье, самое красивое и модное. Покашливал отец, стоя рядом, всё не знал, как сказать дочке еще об одном подарке для нее. Он говорил о том, что теперь будут у девочки платья, обещал ей и синие, и зеленые, и в цветочек наряды. А потом показал ей еще один свёрток. Она была большая и стояла в углу. - Красные сапожки! – воскликнула девочка, доставая чудесные сапоги на небольшом каблучке. Сердце её просто замерло от счастье. Обладать такими бесподобными сапогами – что может быть прекраснее? А еще знать, что скоро у неё будет ситцевое платье – ох, слишком много счастья для одного дня. Свои красные сапоги Любаша не носила. Матушка всё не позволяла – то грязь на улице, то повода нет такую красоту носить. Люба расстраивалась, но все же не спорила. Даже то, что сапожки лежали у нее в шкафчике, радовало сердце. К портнихе в тот день мать не повела дочку. Знакомая швея приболела, нужно было подождать. А потом и вовсе времени не стало – Марья заболела и долго не могла оправиться. А как выздоровела, так повседневные хлопоты затянули её с головой. **** А вскоре немцы вступили на советскую землю. Совсем другие мысли теперь были у людей. Ивана на фронт забрали – одна теперь управлялась Марья. Тяжело ей было, а уж потом еще труднее пришлось, ведь пришла ей похоронка на мужа спустя полтора месяца. Горе в семье было таким сильным, что казалось, будто никогда больше вдова Ивана и его дочери не смогут радоваться. Любаша, которая всегда раньше улыбалась и жизни радовалась, теперь же она постоянно грустила, была напряжена, думала о чем-то своем. Однажды Люба завела с матерью разговор. Надо бы пошить, наконец, ей платье из ситца. Уж почти два года лежит без дела материал. Разве ж это дело? - Как же можешь ты о нарядах думать, когда и года не прошло, как отец погиб? – возмутилась Марья. Никогда раньше не бранила она младшую дочь, а тут напустилась рассержено. - Да хоть бы в память о папе пошили уже! – воскликнула Люба. – Он подарил мне ситец, чтобы платье у меня было. Чего же мы ждем, почему папину волю не уважим? - Нет теперь ему дела до земных дел, - резко ответила Марья, - а ситец будет лежать, сколько нужно. Вот закончится война, будет тебе платье. Сейчас не время щеголять, ни у кого обновок нету. Не знаем, что завтра есть будем. Ситуация на фронте обострялась, в местную больницу привозили раненых. Требовались медикаменты, худо обстояло дело с марлей, ватой и бинтами. Руководители предприятий, фабрик и школ обращались к работникам с призывом помочь больнице. Принимались самые разные ткани, которые можно было использовать для пошива простыней для раненых и раскроя на бинты. Дуня была уже взрослой, она работала санитаркой в больнице. С горечью в голосе рассказывала она матери и сестрам об острой нехватке перевязочных материалов. - Я уже отнесла туда все наши старые вещи, - вздохнула девушка, - принимают всё, даже самое старье, лишь бы было чистое. - Нам больше нечего отдать, - развела руками Марья. Она работала на молокозаводе. Последние месяцы женщина трудилась ни износ. Все пищевые предприятия функционировали в усиленном режиме, ведь их задачей было кормить солдат. Однако несмотря на жуткую, непрестанную усталость, Марья оставалась заботливой матерью для своих дочерей. А ещё в её душе оставалось место милосердию. Понимала она, что в военное время людям не до красоты и баловства. Раненые солдаты нуждались в медицинской помощи, но и простые люди, далёкие от медицины, помогали бойцам чем могли. В ту ночь Марья долго не могла уснуть, всё думала о своем покойном муже. А еще о тысячах солдат и о нехватке марли и бинтов. Поэтому к утру, так и не сомкнув глаз, женщина приняла решение. Она взяла тот самый ситец, что Иван покупал Любаше на платье и отдала старшей дочери. - Отнеси это в больницу, там эта ткань нужнее, - шепнула она Дуняше. Как поняла Дуня, что сунула ей мать, сердце её болезненно сжалось. Знала она, что это ситец, который был куплен Любаше на платье. Но ни минуты не раздумывая, приняла девушка ткань. Больнице она нужнее, а девчонка еще нагуляется в красивых платьях, когда мирные времена настанут. Как узнала Люба, что ситец мать и сестра отдали в больницу, расплакалась. Кинулась на кровать и рыдала долго-долго. Ведь пока лежал белоснежный материал у матери в шкафу, оставалась у девушки надежда. Она как маячок освещала её душу, открывая путь к радости. Теперь же этого маячка не было. А еще это был папин подарок. Впрочем, не сердилась девушка на маму и Дуняшу. Знала ведь, что поступок их продиктован благородством, а не намерением её обделить. И всё же жизнь без мечты стала совсем унылой. Не оставалось больше ничего, что могло бы радовать Любу в те страшные, голодные военные годы. Очень не хватало еды. Снизилось количество хлеба, исчезло мясо и сахар. Но однажды Марья позвала дочерей на ужин. Девушки так и ахнули от того изобилия, что мать выставила на стол. была тушенка, картошка и сахарница была наполнена доверху. А еще печенье в вазочке. - Мама, ну откуда это? – удивилась Любаша и почувствовала, как неприятный холодок пробегает по ее коже. - Я продала твои красные сапоги, - сухо ответила мать, - они лежат без дела уже несколько лет. Куда тебе их носить? Да и малы уже. Зато мы будем сыты. Любаша поймала себя на мысли, что ей уже не больно. После того, как разрушилась её мечта ситцевом платье, девушка будто перестала чувствовать боль.. *** Кончилась война, и наступили совсем другие времена. И всё же было тяжело. Советским людям предстояло восстанавливать страну, по-прежнему в цене был упорный труд. Строились заводы, фабрики, магазины. Только прилавки наполнялись товаром не сразу. В первую очередь привозили продукты питания, вещи первой необходимости. Любаша пошла работать в ясли няней. Одновременно она училась в педагогическом училище. Мечты о ситцевом платье будто бы канули в прошлом. Девушка носила добротный шерстяной костюм. Он был почти новый – его купила соседка, но вещь оказалась ей не по размеру. - Какая красота, - произнесла мать, любуясь Любашей, - тебе очень к лицу. Шерстяной костюм будто бы придавливал ее к земле, заставлял думать о серьезном и тягостном. Девушка училась, работала. Закончив педучилище, она стала учительницей. Вскоре Любаша познакомилась с Виктором, который работал на химзаводе. Молодые люди сначала дружили, затем поженились. Новой семье выделили квартиру от предприятия, где работал супруг. Первое время все было хорошо, но вскоре Виктор начал попивать. И ругалась с ним жена, и по-хорошему разговаривала, а всё без толку. Не думала Любаша о том, чтобы развестись. Страшное это было что-то – развод. А на работе что скажут? А мать, разве, поймет? Потому и мучилась Люба с мужем, периодически пытаясь воздействовать на него. - Почему я не могу получить свою зарплату? – возмутился Виктор, которому в кассе предприятия отказали в выдаче денег. - Я договорилась, чтобы твою зарплату отдавали мне, - спокойно ответила Любаша, - все знают, что ты деньги пропиваешь, а потом прогуливаешь смены. - И что я теперь даже выпить после работы не могу? – выкрикнул муж, страшно раздосадованный. - Не можешь, - произнесла Люба, - пьяница мне в доме не нужен. Меньше стал пить Виктор, когда деньги в кошелек жены перетекли. А потом у супругов родилась маленькая Танечка. И тогда муж, вроде как, за ум взялся. Вновь училась Любаша быть счастливой. Глядя в светлые глазенки любимой доченьки, Люба радовалась и мечтала. А однажды, прогуливаясь с коляской мимо универсама, загляделась на манекен. «Она похожа на меня, - подумала вдруг Любаша, - и платье у нее такое славное, мне бы точно пошло». Платье на витрине не продавалось, зато в магазине был ситец. Не раздумывая ни секунды, Люба купила потрясающе красивую ткань – белую в мелкий цветочек. - Зачем это тебе? – удивился муж, глядя на кусок ткани, который жена выложила из сумки. - Я хочу сшить себе платье из ситца, -с улыбкой произнесла Любаша. Как же хорошо и легко ей было в тот момент! Виктор пожал плечами. Женщин этих не поймешь – какие-то глупости их радуют. Всё некогда было Любе ткань в ателье отнести и сшить, наконец, платье из ситца. Много проблем навалилось, еще и Виктор за старое взялся. Жена с ним ругалась, грозила разводом, а всё без толку. Даже жалобу написала на супруга и прямо на завод отнесла. Пропесочили безответственного мужа, как следует, и вновь стали его зарплату Любаше отдавать. Но всё тянуло Виктора пить и веселиться с друзьями. - Отдай деньги, – требовал муж, возмущенный тем, что жена мешает ему выпить. - Не дам, - покачала головой Люба, - и не проси. Тебе что, друзья дороже, чем жена с дочкой? Пробубнил что-то невнятное Виктор, добавил, что семьей дорожит, а всё равно уже одна нога уже в ботинке была. Махнула на него рукой Любаша, пошла дочку кормить. - Не дашь? – угрожающе прокричал муж. – Ну так сама виновата, тебе же хуже будет. Пока кормила Люба Таню на кухне, прошел Виктор в комнату прямо в обуви. Вроде как деньги искал. Однако Любаша знала, что никаких денег он не найдет – жена надежно все спрятала. Усмехнулась она, услышав, как хлопнула входная дверь. Подумала, что без денег не напьется муженек. А еще задумалась о том, что надо бы до ателье дойти. «Покормлю Танюшку и пойдем с ней гулять, да зайду к портнихе, - подумала Люба. - Хоть радость на душе появится». Пошла она в комнату и ахнула. Перевернул там все супруг, когда заначку искал. Деньги-то он не нашел, а вот ситец забрал. Как потом оказалось, Виктор продал ткань, чтобы хватило на выпивку. Он и понять не мог, почему жена была в таком бешенстве от его поступка. И хотя понимал Виктор, что поступил плохо, а все ж не недоумевал, почему жена так остро отреагировала. После сбивчивых объяснений Любы он пообещал, что непременно купит ей точно такую же ткань завтра. Муж обнял жену и постарался успокоить. - Завтра я зайду в магазин по пути с работы, - пообещал Виктор, - мы купим ткань и сошьем тебе платье. Любаша вроде как даже успокоилась. Ей показалось, что достучалась она до своего безответственного мужа. Вот только на следующий день Виктор не пришел домой. Сначала Люба думала, что супруг вновь пустился во все тяжкие. Ведь она как раз дала ему деньги на то, чтобы купить ткань. Но не пришел Виктор ни в семь вечера, ни в десять, ни ночью. Не появился он и под утро. Вскоре стало известно о беде. Накануне вечером мужчина вышел с работы и, действительно, отправился в магазин. Но у него схватило сердце, и он упал на землю. Прохожие доставили Виктора в больницу, где он умер, так и не придя в себя. *** После долгих лет вдовства Люба вышла второй раз замуж. Станислав Чупатов был ответственным и серьезным человеком. Он стал заботливым, внимательным отцом Тане, заботился о Любаше и был на хорошем счету на работе. У супругов появились общие дети. Когда Тане было двенадцать лет в семье родилась Ольга, а еще через год Степан. Все они жили дружной семьей. Люба давно уже одевалась в строгие платья и солидные костюмы. Учителю полагалось выглядеть так, чтобы вызывать уважение. Куда бы она могла пойти в легком воздушном платье? В магазинах появились красивые платья для девочек. Любе хотелось наряжать дочку, но Таня не проявляла особого интереса к нарядам. Девочка занималась спортом и предпочитала брючки, шорты. Единственным платьем, в котором можно было увидеть Таню, была школьная форма. По разным причинам семья никак не могла выехать на море. То отпуск не совпадал у супругов, то у Степки ветрянка, то у Любы заболела мать. Но однажды Стас заявил о том, что летом их семья непременно отправится на курорт. - В этом году меня ничто не остановит, - твердо произнес мужчина, обнимая жену, - моя жена еще ни разу в жизни не видела Ялту, разве так можно? Любаша рассмеялась. Она и сама была не прочь понежиться на морском бережку. И ребятам полезно будет погреться на солнышке. - Можно начинать собираться? – весело поинтересовалась жена. – Отпуск через два месяца, нам пора хотя бы купить чемодан. Стас кивнул. Он сказал, что чемодан купит завтра. А пока… - Любаш, я не знаю, понравится ли тебе эта вещь, - со смущением произнес мужчина, - но я увидел это в магазине и решил, что обязательно хочу поехать с тобой на море. Люба была заинтригована. Что же такого её муж увидеть в магазине, что заставило его задуматься о поездке на курорт? - Оно было на манекене и не продавалось, - сказал Стас, - но ты же знаешь меня. Если я захочу, никакая продавщица меня не переспорит. Пришлось даже позвать заведующую. - Стас, я не понимаю, - растерянно произнесла Любаша, - покажи уже, что ты там купил? Муж протянул Любе сверток. Почему-то ее руки задрожали, хотя она понятия не имела, что внутри. Непослушными пальцами распаковала она упаковку, и на ее руках оказалось прелестное светло-зеленое платье из легкой воздушной ткани. - Платье из ситца, - прошептала Люба, и в глазах ее появились слезы. Да как же это могло случиться? Она столько лет мечтала о нем, плакала… Порой Любаша находилась совсем близко к мечте, а потом мечты рушились. Сколько раз она уже могла купить или сшить его? Но почему-то такое простое желание много лет оказывалось недоступным. - Ты постоянно в строгом костюме, много работаешь и очень устаешь, - улыбнулся Стас, - а дома удобный халат, и снова у тебя работа, только по дому, забота о нас. А я хочу увидеть тебя легкой, порхающей… - Обязательно увидишь, - тихо произнесла Люба, смахивая слезы. Стас был немного смущен. Он не мог понять, почему его простой подарок привел жену в такое волнение. Но он видел, что платье безумно понравилось Любаше. *** Платье пришлось Любе впору. Оно совсем не походило на легкое ситцевое чудо из ее старой детской мечты, и все это было именно оно! Любаша постоянно трогала его, гладила. Порой ей казалось, что ткань пахнет как во времена её детства, когда она и сестры были совсем юными, и был жив отец. Всей семьей Чупатовы отправились на море. С радостью Люба надевала светло-зеленое платье из ситца. В нем она чувствовала себя легкой, совсем юной, будто не было за плечами долгих лет войны, тяжелой работы, вдовства и тревог. Рядом с ней был любимый человек и дети. Может быть, платье из ситца и не было уж так сильно ей нужно. Однако, дотянувшись до мечты, Любаша вдруг поняла, что стала по-настоящему счастливой. Автор: Хельга.

- Э-ээх, глаза твои бесстыжие, я тебе замечание, как хозяйка вагона, сделала, а ты посмеиваешься… - Да, ладно, мы не будем, - сказала девушка, - извините, просто мы неделю как поженились, мы студенты... Нина Ивановна вздохнула и прошла мимо. Ну что с ними сделаешь, молодежь ведь, у самой дома двое. Правда, старший женат, внук растет, а дочка еще в школе учится, в десятом классе. Она вспомнила Олю и улыбнулась. Как же соскучилась по детям и по внуку. И по мужу тоже соскучилась. Хоть и нерадивый он, бестия… ох, сколько она сил вложила, чтобы на кривую дорожку не свернул. То с работой в молодости не везло, то потом запил, она его вытянула, а нынче – другая беда. Связался с бывшим одноклассником, а у него сестра младшая… глазки всё строит. Но Нина в свои пятьдесят три года – баба «битая", сразу поняла, как с мужиком надо ладить. Загрузила его делами домашними, где с лаской, а где и выговор сделает, ну вроде отвлекся мужик, некогда ему теперь бегать. Вспомнила она и вздохнула, неидеальный он у нее, а свой ведь, дети-то его, как же детям без отца… тяжко будет. Внука тоже вспомнила. Дима такой славный мальчик, восемь лет ему… а тут сын с невесткой обещали еще родить, сестренку Димке хотят. Ну что же, дело полезное для семьи, только времечко… ох, времечко неспокойное. Вот еще в году восемьдесят четвертом, ну более менее, еще надеялись, а нынче девяностый… ох и страшно… Уж Нина Минина по себе знает, как страшно. Уж сколь она насмотрелась, разный ведь народ, да столько ушлых, а иной раз просто аферистов. Вот и сейчас возвращаются они из командировки, которая затянулась на два месяца. Ага, такое бывает, соберут проводников, вагоны сформируют и летом на юг отправляют, чтобы местных разгрузить. Вот и бригада Нины Мининой из самой Сибири, два месяца «бултыхается» в вагонах, в Москву привезут и обратно, также битком, едет народ отдохнуть. И вот закончилась их командировка. Высадили в Москве пассажиров, разомлевших под южным солнцем, вагоны прибрали, постояли сутки, а потом состав на посадку потянули. Ну все, домой, в Сибирь-матушку, хоть и суровую на погоду, а в свою - родную сторонку. Едут уже вторые сутки, сердце радуется, дома ведь скоро будет, деток обнимет, подарки раздаст, ну и зарплатой, поди уж, за командировку не обидят. Деньги-то, они всегда нужны. Паша, муж ее, не шибко длинные рубли зарабатывает. Плохо платят. Так Нина, можно сказать, за двоих, тянет. Она так привыкла к покачиванию вагона, шла по нему, не держась за поручни, только бедра у нее слегка покачивались, но ступала твердо, уверенно. Волосики свои русые приберет заколочкой, чтобы не мешали, брови подкрасит, ну и глаза чуток, да помадой губы подправит, вот и вся красота-простота. А чего? Главное, чисто, аккуратно и чтобы вежливо. Наталья, напарница, помоложе ее, спит она, ее время отдыха, а Нина пассажиров на станции приняла, белье выдала, билетики прибрала, титан подогрела… ну все, порядок, можно присесть на минуточку. Дверь в служебку приоткрыта… видно, кто идет. Вот трое прошли, одеты добротно (это она сразу отметила). Глаз у нее наметан, поняла, что не проходящие, а именно в ее вагоне остановились. И правда, так и есть. Выглянула – в купе заглянули, где пассажир один едет; редкая станция, когда один остаешься, а так-то народа хватает. Ёкнуло сердце у Нины, поняла она: картёжники это, шулеры, видимо. Нередкий случай, но всю командировку Бог миловал. А по дороге домой нагрянули. Ходили они обычно по несколько человек, и вели себя так, комар носа не подточит. Боялись их все, даже начальник поезда старался не связываться. Ладно бы просто «немые» - это которые ходили и календарики разные продавали, будто сами они немые и заработать хотят. Сомневалась Нина в их недуге, ведь сколь аферистов было, прикинутся увечными, а сами деньги с людей «стригут». Подошла она к тому купе, заглянула. А эти трое уже сидят рядом с пассажиром, с обеих сторон окружили, посмеиваются… Будто бы по-дружески, а у самих фиксы, как волчьи клыки, поблескивают. - А билеты? - Мать, ну какие билеты? У нас все договорено, шла бы ты к себе, - сказал, который постарше, в белой кепочке. Пассажир тоже упрекнул ее. – Да что ты, хозяйка, пусть люди отдохнут, есть же места, мы хоть поболтаем, а то скучно. Мужику этому лет сорок пять от силы, одет прилично, брюки, рубашка светлая, ветровка новенькая, заметно прямо, и сам вежливый такой, но доверчивый. - Не вздумай в карты с ними играть, - предупредила Нина, - был бы с женой, она бы за тобой присмотрела, а ты один едешь… - Да что я маленький, ну что ты, хозяйка? – Он добродушно улыбался и его светло карие глаза, лучистые такие глаза, тоже улыбались. - А где тут у тебя чаек? – спросил один из картежников, что помладше. Он встал и, как бы ненароком, вытолкнул Нину из купе. Она так и прижалась к поручням, потому как он будто в плен ее взял, ручищами вцепился в поручни и в лицо дышит ей. – Ну чё ты ерепенишься? Сказано, к себе идти, выполняй команду… Нина набралась смелости и плечом оттеснила картежника. – Так-то я здесь хозяйка, чего ты мне указываешь… оставьте пассажира, чтобы неприятностей не было… - Это у тебя счас неприятности будут… дети есть? - Ну есть. Тебе какое дело? - Если на ходу из поезда прыгать не научилась, то расстроишь ты деток, - он наигранно вздохнул, будто сочувствует ей. Нина толкнула его и пошла к себе. Заглянула к Наталье, та проснулась и потянулась сладко. – Ой, Нинок, скоро там станция? - Да не скоро еще, спи, мое же дежурство. - А ты чё загрустила? – спросила Наталья. - Да сидят тут трое, вот чует мое сердце – обдерут мужика. Наталья сразу стала серьезной, приподнялась. – Картежники что ли? - Они самые. - Ты это… ну их, не связывайся, пусть пассажиры сами клювами не щелкают, а то не сдобровать. - Ладно, спи, разберусь. Нина ушла в служебку, села за столик и сидела так минут пять. Она снова вышла. Молодожены тоже объявились и стояли также, обнявшись, она уже не обращала на них внимания, хотя пассажиры жаловались – ну чего уж на людях миловаться. Она пошла к тому злополучному купе, и посматривала на часы, думая, скорей бы станция, обычно такая компания покидала вагон и пересаживалась на другой поезд. - Вы что караулите нас? – спросил парень, который с девушкой был. - Да нужен ты мне! Не до тебя. Хотя вести скромнее все-таки надо бы, не одни вы тут. - А чё такого? Мы же ничего не украли. Подумаешь, поцеловались пару раз… Она прошла мимо, не сказав больше ни слова, и заглянула в купе, где уже карточная игра была в самом разгаре. Пассажир раскраснелся от игры, волосы были взъерошены, он иногда пятерней приглаживал их. Тот же самый молодчик снова встал и вышел из купе вместе с Ниной. - А принеси-ка нам чайку, - сказал он, скалясь. - Ну чего прицепились к человеку? Он уже, поди, все деньги вам отдал… оставьте, ему же ехать еще… Картежник резко открыл окно, сразу подуло ветром, поднялись занавески, трепыхаясь. – Проветрить тебя что ли, - сказал он тихо и полез в карман куртки. Нина сразу поняла и побледнела. Хоть и понимала, не станет он шум поднимать, но все-таки стало зябко от предчувствия. Она снова ушла к себе. Вскоре поезд замедлил ход, приближаясь к станции. Трое вышли из купе уже с чемоданом. Это были вещи того пассажира. Нина заглянула к нему и отшатнулась. Сидел он раздетый, кроме нижнего белья, ничего не было. Впервые она увидела мужскую слезу – прямо на его щеке. Он поднял голову, и она увидела его растерянный взгляд. Кажется, он и сам не понял, как все произошло. Ведь просто познакомились, разговорились и чтобы провести время, сыграли в карты. И всё. Ничего нет. Чемодана нет, денег нет, вещей нет. Она бросилась вслед за ними. - Ребята, стойте, погодите! Уже в конце вагона они остановились. – Ну что же вы… до нитки-то… разве так честные фраера поступают? – спросила она, даже смогла усмехнуться. - По фене ботаешь? – спросил старший, который в белой кепочке, пижонистый такой. Нина не поняла, но махнула рукой, догадываясь: - Да я по-всякому болтаю. Вещи-то хоть отдайте, чего уж крохоборничать. Куда вам чужие портки? Сами-то как с картинки… Тот, который разговаривал с ней прежде, подошел, в руке у него блеснуло лезвие. - Тю-ююю, – дрожащим голосом сказала Нина, - не хватало из какой-то там бабы срок мотать, поймают ведь, жалеть будешь… - Пегий, отскочи! – Приказал старший. И сам бросил Нине брюки и рубашку пассажира. - Ну и ветровку отдай! – Сказала она третьему, у которого в руках была новенькая ветровка. И сама, вдруг неожиданно для картёжников, вырвала эту вещь из рук. Видимо напористость проводницы на какое-то время ошеломила их, все трое вышли из вагона, не сказав ни слова. Наталья уже встала, была одета по форме и вышла в тамбур. Увидев напарницу, все поняла. – Нина Ивановна, ты чего? Они ведь могли тебя… - Не могли. Эти не могли. Не стали бы рисковать из-за портков. Она вернулась в купе. Молча оставила вещи рядом с пассажиром. Он сидел, сжавшись и опустив голову. Даже не поверил сначала, что это его вещи. И пусть чемодан и деньги не вернуть, но хотя бы одежда теперь с ним. Дрожащими руками стал одеваться прямо при Нине. И уже когда оделся (даже ветровку надел), сунул руку в карман и… вдруг растерянно улыбнулся... достал деньги. Несколько купюр, пусть небольшие деньги, но хватит доехать до родителей. И тут подбородок у него затрясся. – Спасибо… спасибо… - В следующий раз с женой в отпуск езжай, пусть приглядит за тобой, а то так и голову можно потерять… Он хватал ее за руки и продолжал благодарить. – Да я почти потерял голову… как отключился. Думал, парни приличные, просто поговорить, время провести, а потом увлекся, хотел отыграться, до конца не верил, что все так серьезно. - Да уж куда серьезней, - она вспомнила блеск холодного металла в руке бандита и ей самой стало не по себе. - А денег, если не хватит, соберем, добавим, - пообещала она. - Вот вечно тебе, Нина Ивановна, больше всех надо, - выговаривала Наталья. – Ну почему бы не сделать вид, что не заметила. Скинули бы с поезда и сухими из воды вышли бы. Уж сколь случаев было. - Ну вот такая я, видно, и в самом деле, больше всех надо, - она присела на полку в служебном купе, и была похожа на поникшую ветку, - устала я, - призналась Нина, скорей бы домой. Внука хочу увидеть, сына с дочкой, Пашу увидеть… *** Они приехали рано утром. Должен был встретить муж, но на перроне стояла дочка. И Нина сразу поняла, что неспроста Оля явилась к поезду. Обняла ее, расцеловала. Оля тоже повисла на ней, видно, что соскучилась по мамке. - Чего стряслось? – спросила Нина. - Мам, папка… ушел он. - Куда ушел? На работу что ли? - Совсем ушел. От нас ушел. Нина поправила жилетку, пригладила волосы. – Это как же? – спросила она, еще не веря до конца. - Неделю назад ушел… мам, ну бросил он нас, понимаешь… неужели ты не замечала… он ведь давно хотел уйти. Нина устало опустила руки. Всё она замечала, но тянула этот «поезд», под названием «семья». И была она в этой семье «локомотивом». - Мам, да ты не расстраивайся, мы уже с Олегом все обговорили, он на твоей стороне, и Юля на твоей стороне, мы все за тебя… справимся. Олег не смог тебя встретить, у них там аврал на работе. А в обед Юля обещала прийти. - А Дима? - А Дима в школе, она за ним зайдет, и они вместе к нам придут. Ну и Олег вечером. В это время подошел пассажир и снова стал благодарить. - У тебя денег-то хватит доехать? – спросила она. - Да-да, как раз на автобус и до самого райцентра. Спасибо, хозяйка, спасибо, век не забуду, отблагодарить только не могу... - Вот и не забывай, чтобы еще раз не попасть впросак. Молодая парочка тоже вышли. – Вы уж извините нас, - сказал парень, виновато взглянув на проводницу. - Да ладно, иди уж, молодожен, понимаю я, - без всякой обиды ответила Нина. *** После командировки Нина Ивановна сразу пошла в отпуск. Отпустили на три недели. И она все это время проводила с семьей. А Паша… после того случая, когда она бандитам прекословить вздумала, уход Паши был не таким уж страшным явлением для нее. Да и устала она. Наоборот, почувствовала какое-то облегчение, ответственности что ли меньше стало. В свою первую поездку после отпуска вышла, как сказала дочка Оля, обновленная. Блеск в глазах появился. И вот стоит она на перроне, форма на ней по фигуре… пассажиры подходят… и вдруг тот самый мужчина, который в карты проигрался. Сразу и не узнала. Лицом будто просветлел, в руках букет цветов. – Здравствуйте, дорогая Нина Ивановна! – Говорит он ей и голову слегка склоняет. – Узнали? - Узнала. А вот имя твое не запомнила, уж прости. - Вам всё простительно. Можаров Владимир Михайлович. - Домой что ли? - Нет еще, через два дня уезжаю. Специально приехал, чтобы узнать, когда вам в поездку, так уж хотелось отблагодарить, - и он отдал букет и конфеты подал, большую коробку. – Честно сказать, стыдно, что так случилось. Я ведь на заводе не последний человек, и положение есть, и деньги есть, а вот… доверился. Три года у родителей не был, так радовался, что в гости еду… - Ладно, с кем не бывает, - сказала Нина Ивановна, - смотри Владимир Михайлович, в следующий раз не связывайся, даже если золотые горы будут обещать. - Уверяю вас, теперь урок на всю жизнь. Простите, что и вам рисковать из-за меня пришлось… необыкновенная вы женщина, счастья вам желаю… и поберегите себя… Они расстались. Нина Ивановна встречала пассажиров, а Можаров пошел на автостоянку, где на УАЗике ждал двоюродный брат. - Вот, Гриша, увидел я все-таки ее, отблагодарил… хотя она большего достойна… - Что, такая славная женщина? – спросил Григорий, сидевший за рулем. - Необыкновенная женщина. Вот честно скажу, если бы я не был женат, позвал бы замуж, не раздумывая. - Так ты же говоришь, старше она… - Это вообще неважно, подумаешь, каких-то там семь-восемь лет… зато какая женщина! С ней и на рыбалку, и в отпуск, и в разведку. - Но ты вроде не жалуешься. - Нет, конечно, нет, моя Надя замечательная, двадцать лет вместе. Это я тебе просто для примера, что женщина надежная и в поступке своем прекрасная. Кольца вроде обручального не увидел я… пусть ей повезет. Она достойна счастья! Автор: Татьяна Викторова.

— Светка где? — почти зарычал он. — И тебе, зятёк, здравствуй, — Игорь Степанович не встал со стула, лишь чуть развернул торс. — Здрасте, — как опомнился Владимир. — А нет Светки. Вовка отдёрнул шторку в комнату и даже сделал несколько шагов вперёд, не снимая обуви. — Была, прибежала в слезах. Вон, видишь, сапоги стоят и куртка её. Оделась по-зимнему и мы её к тётке помогать отправили, у той дети болеют. Пусть пару дней подумает. И ты тоже, Вова. Негоже бабу гонять по всей деревне. Видят люди. Проспишься, приходи на разговор. А сейчас, прости, мне ужинать пора. Я, смотрю, ты уже накушался? — Батя... да что я ..., — мягко, почти извиняясь, сказал Вова, снимая с головы шапку. — Я же немного, с горя. Скажите мне спасибо ... — Погоди... Это за что тебе мы спасибо должны сказать? — За то, что замуж вашу дочь взял. Не первый я у неё. — А тебя что, связали, кляп в рот и заставили жениться? Не ты ли ко мне сватов присылал по осени? Не ты ли под окнами всю зиму мычал, да бренчал? Эх ты, Вова, Вова. Я думал, ты мужик, а ты телок. Иди, проспись, потом поговорю с тобой. — А что говорить? — Действительно, что говорить. Не одумаешься, дочь к нам вернётся, официально разведут. Владимир хотел что-то сказать, но тесть не дал ему сказать: — Иди, иди, завтра приходи, дрова колоть нужно, поможешь. Владимир шапкой махнул и вышел. Мать, застывшая на краешке стула, тут же вскочила и приоткрыла занавеску. Отец взял в руку ложку и только тогда услышал от жены: "Кажется, ушёл", подхватил с тарелки кусок отварного картофеля. — Ну, а теперь ты, дочь, садись за стол, рассказывай. Светка вышла из-за печи, села на самый краешек табуретки, закуталась в шаль и затихла. Полгода всего прошло, как дочь вышла замуж. Хорошая пара была, завидовали многие: оба красавцы, работящие, и характерами спокойные. Долго Володя добивался руки Светланы, а как рад был, когда согласилась, словно ребёнок, искренне. Жить молодые стали в доме, который Володя третий год строил, специально для себя, для своей семьи. Обживаться быстро начали, зарабатывал Володя в свои двадцать пять хорошо. Но вскоре что-то пошло не так. Дочь всё чаще к родителям прибегала в слезах, сначала просто говорила, что поругались, потом, что муж жизни не даёт. Родители с обеих сторон первое время не вмешивались, молодые, пусть привыкают друг к другу, семейная жизнь — это не развлечение, а работа, тяжёлая, каждодневная. А когда дочь сказала, что муж руку на неё поднял, первой мать не выдержала. Тут же к сватам сходила и попросила утихомирить сына по-семейному, тихо, без огласки. Не принято было в семье жены в отношении детей и жены рукоприкладством заниматься. Месяца не прошло, а Володька опять за своё взялся. Опять дочь прибежала в слезах домой. — Что, есть что отцу с матерью сказать? — Подожди, Игорь. Света, это что же он такое говорил сейчас. Как так спасибо мы ему должны? — Напился, вот и мерещится ему теперь. Как выпьет, начинает концерты устраивать, я то тут причём? — дочь скуксилась, готовая пустить слёзы. — А тут разобраться нужно, дочь, — опять взял слово отец. — Почему муж твой пить стал, да гонять тебя. Просто так на ровном месте мужчину злым не сделать, обида в нём сидит и страшная обида. Не первый он у тебя, так? — Ты что, пап, меня обвиняешь? Не ожидала, честно, — Света даже встала со стула. — Не обвиняю, разобраться хочу. А то окажется, что моя дочь довела мужа до такого. — Вот это да! — Света дошла до двери и вновь вернулась к столу. — Не знала, папа, что ты обо мне такого мнения. — Да сядь, — взял отец её за руку. — В 1947 году, когда мужиков раз, два и обчёлся было, девки не особенно и смотрели на то, что колотит муж, терпели. Мать мою отчим за любой проступок наказывал, но уже четверть века прошла, неправильно это — виновата или нет, не достойна женщина к себе такого отношения. Но семейная жизнь на уважении взаимном должна строиться. В ссоре оба всегда виноваты. Жена отвечает за счастье в доме. Если она каждый день мужа пилит, от него одни опилки уже через год останутся. — Не пилю я его, мам, ты то мне веришь? — дочь посмотрела на мать, которая сидела за столом напротив, та кивнула. — Правда, Игорь, почему ты решил, что виновата Света? — Не решил я. Увидел в его глазах боль эту, сразу понял, пьёт не просто так, забыться хочет. Дочь встала, подошла к окну и сказала: — За две недели до свадьбы, когда у Борьки гуляли, выпил Вова сильно, стал приставать. А я... муж же он мне почти... Решила, что две недели роли не играют. В самый неподходящий момент Борька пришёл. В день свадьбы Володя не пил, вы же помните. А утром высказал мне. Я ему объяснять начала, а он ни в какую. "Я всё помню, тогда не было ничего". Теперь он считает, что я его обманула, когда говорила, что он мой первый и единственный. — Эх, ты, столько лет береглась, а тут две недели, — отец махнул рукой, встал, накинул куртку и вышел. — Чего реветь, Света, — мать видела, как дочь вытирала слёзы, бегущие по щекам. — Сделано уже, не вернуть. Не хочет слышать, значит, недостаточно любит, тут уж доказывай или нет. Знаешь же, что он жену себе искал только такую, но при этом за каждую юбку в деревне цеплялся. — Не хочу, мама, об этом. Думала, счастлива буду в семье, а вышло вон как. — Перегорели, бывает, не вы первые. Другие живут, кто-то расходится. Только не нужно себя через силу связывать с человеком, к которому остыла, слышишь. Света кивнула и снова укуталась в шаль, как в кокон. — Отец зайдёт, поговорим. Только, думаю, что к тётке, действительно тебе нужно уехать до весны, ей помощь нужна, о работе она договориться, не беспокойся. Света посмотрела на мать и отвернулась. За неё решали. А, может, так и лучше. Не терпеть больше. *** В посёлок, что стоял на холме, весна пришла быстрее. Солнце хорошо припекало, снег сходил быстро, обнажая чернозём. Дорогу до деревни развезло от скопившейся влаги, и Света почти месяц не могла попасть к родителям домой. Тётя, жившая в посёлке, конечно, удивилась тому, что Света приехала к ней жить, но обратно не отправила. — Бьют, а ты терпи. Виновата значит. Меня муж, знаешь как лупил. У-у-у-у, ничего, выжила, зато семья. А у тебя что? Не семья это. Владимир к Свете даже приезжал несколько раз. Узнал как-то адрес тётки и приехал. Прощения не просил, смотрел свысока и требовал вернуться. Света же молчала и мотала головой. Не хотела обратно в ту жизнь, что принесла ей столько горя. — Тогда развод, — сказал спокойно Володя. — К маю буду в посёлке, заеду и пойдём подадим заявление. Света кивнула. Совсем другие чувства вызывал у неё сейчас муж. Самой даже стало неуютно. Ведь любила. *** — Ой, Светка, опять полосишь, о чём думаешь? — бригадир встала перед стоящей на козлах Светланой, стала наклонять голову в разные стороны. — Вот точно, полосишь. Не примут работу, будешь сама перекрашивать весь этаж. Света вздохнула. — Я говорила вам, Людмила Ивановна, краска такая, плохо ложиться. — Руки у тебя плохие, а не краска. Марта, посмотри, на три пролёта от тебя убежала уже. Ладно, слезай, посмотрю сама. Света не спеша спустилась с подставки и встала рядом. Бригадир провела по потолку кистью несколько раз и запрокинула голову. — Марта, а у тебя какая краска? Другая. Оно и видно. — Света, иди к Павлу, пусть он тебе краску другую выдаст, эта полосит. Ничего не пойму, банка такая или что. Света и рада была не работать. Сегодня ужасно болела голова от запаха этой краски. Павел сидел на коробках, которые привёз утром, и не спешил перетаскивать их на этажи. Света работала в бригаде отделочников на новом объекте. Рядом с техникумом пищевой промышленности построили общежитие, вот на его отделку и была распределена бригада. — Паша, дай мне новую банку краски. Марте ты какую давал? — Я не помню, Света, — подскочил он с коробок. — Выбирай, вот, — он отошёл, чтобы ей было лучше видно. Света Павлу нравилась. Она сильно отличалась от тех женщин, с которыми он раньше встречался: очень красивая, с правильными чертами лица, спокойная, на деньги не падкая. Но эта работа ей совершенно не шла, считал Павел. — Тебе, Светка, на подиум нужно, а не под потолок. Платья дефилировать. — Я и комбинезон могу дефилировать, — смеялась она, вышагивая по коридору, устланному бумагой. — Работе всё равно как ты выглядишь. И это было правдой. Людмила Ивановну тут же спустилась на первый этаж за Светланой, тоже подошла к коробкам и банкам и заявила: — Надо ехать на Пролетарскую, а потом на склад. Света, поедешь с Павлом. Выпишут тебе накладную, потом заедете, получите. Эта краска совсем никуда не годится, оставим на другие работы. Света обрадованно согласилась. Работать больше сегодня не хотелось. Павел тоже был рад, что Света едет с ним. На Пролетарской быстро получили документы, поехали на склад, но тут, оказалось, что нужно выстоять очередь. Впереди стояли несколько машин. — Хоть бы до конца рабочего дня успеть, — расстроилась Света. — Успеем. А если и нет, ты куда-то торопишься? — Нет, с чего ты взял? — Света посмотрела на водителя. — Ну, думал, на свидание боишься не успеть. — Я замужем, Паша. — В смысле? Света увидела, как округлились его глаза. — А так. — Ни разу мужа твоего не видел, врёшь ты всё, чтобы я к тебе не приставал. — Нет. Мы просто не живём вместе. — Ну вот. А говоришь замужем. Свете неприятен был этот разговор, она открыла дверь и сказала: — Пойду, схожу, может, нас без очереди отпустят. Она взяла бумаги и пошла к небольшой будке рядом с огромными дверями проходной крытого склада. Автомобили запускали на территорию по одному, но не больше трёх на одну организацию. Около первой по очереди машины стояли двое, в обнимку. Он крепко держал блондинку в синем строгом брючном костюме за талию и целовал её. Жадно, без стеснения. Проходя, Света увидела, что этот мужчина - Володя. Её муж. Она отвернулась. Стало так неприятно, тошно. Света ускорила шаг. Блондинка заметила Светлану и заскочила в проходную сразу за ней. — Мы по очереди следующие, — схватила она Свету за рукав. — Да-да, пожалуйста, вы торопитесь? Не поселковые? — Света положила бумаги на стол и стала ждать, когда зайдёт вахтёр. — Нет, — улыбнулась блондинка, излучая счастье. — За материалами для школы приехали. — Для шко-о-лы, — протянула Света. — Вы учительница? — Да, как вы догадались? — Костюм на вас, — усмехнулась про себя Света. — А это кто, водитель ваш? — Да и жених, попросила со мной съездить. Скоро у нас свадьба. — А он у вас первый? Ну в плане мужчины? — спросила Света, пытаясь скрыть раздражение. Улыбка тут же сошла с лица блондинки. Теперь стали больше заметны остатки помады, которые от поцелуев размазались на подбородке. — Что? — Просто это мой муж, Володя, мы даже ещё не развелись. Мужа не устроило, что я стала его за две недели до свадьбы, а не после. Ему было важно взять в жёны девушку. Поэтому я и спросила девушка ли вы? Блондинка покраснела, чуть дёрнула плечами и выскочила на улицу. — Светочка, привет, — вахтер, пожилая женщина, вошла в свою каморку с улицы. — Чего она тут бегает? — Не знаю, документы, может, потеряла. Пропустите нас, тёть Люсь, нам краску нужно срочно. — Давай, конечно. Сами погрузите только. Тут немного. Заезжайте. Она поставила отметку на документах и пошла открывать двери. Света выскочила на улицу, встретилась взглядом с Володей, который о чём-то громко разговаривая, жестикулировал, сидя в кабине машины. Блондинка сидела, надувшись и скрестив руки перед собой. — Давай, Паша, поехали, сами погрузим, нас отпустят без очереди. Когда выезжали со склада, Света посмотрела на кабину впереди стоящей машины. Никого. Она выдохнула. Потом посмотрела на сосредоточенного Павла за рулём и, чуть прищурившись, взглянула на него иначе. — Пашка, а у тебя девушка есть? — Нет. У меня есть вон она, — кивнул он на панель. — Всё время на неё уходит. — Ясно. — А почему ты спросила? — Так, просто, думала, ты хочешь меня на свидание пригласить. — Так ты замужем! — А я завтра пойду подавать на развод. — А. Тогда приглашаю, конечно, — не растерялся Павел. — В воскресенье в парк, там выставка автомобилей будет, пойдёшь? — Пойду. — Вот и отлично, договорились. Я за тобой заеду, напиши мне адрес. *** Развели Светлану и Владимира быстро. Делить детей и даже имущество им было не нужно. В день суда, когда они встретились, Владимир подошёл, к теперь уже бывшей жене, и сказал: — Зачем тогда, у склада, ты так поступила? Я ведь люблю Катю. Зачем ты мне жизнь испортила? — Я тебе жизнь испортила? — недоумевая повторила Света. — Нет. Я любила тебя. Я просто не стала терпеть то, что ты делал со мной. — Могла бы ради приличия и, как ты говоришь, твоей любви, просто пройти мимо нас. — Ничего ты не понял, Володя, да и ладно, — махнула она рукой на прощание и ушла. Владимир ещё немного постоял, смотря ей вслед, но после тоже пошёл своей дорогой. С Павлом у Светы не сложилось, после пары свиданий каждый из них понял, что они не подходят друг другу. О первом муже Светлана уже и не вспоминает. Она вышла замуж за военного через пять лет после развода, воспитала трёх детей, ждёт пятого внука, считая свой брак удавшимся. Просто она не стала терпеть, чтобы быть всю жизнь счастливой. Автор: Вкусные рассказы/Сысойкина Наталья.