Рассказы от Анны Медь

Нина всегда зажигала свечу по вечерам ... Не потому, что верила, не потому что надеялась - просто так повелось. Руки сами тянулись к спичкам, когда за окном темнело, а на кухне становилось тихо и пусто. Соседи, наверное, думали - набожная. А она и сама не знала, кому молится: за упокой или за здравие. Их городок затерялся среди уральских сопок - ни большой, ни маленький, обычный. Завод, несколько школ, поликлиника, рынок по выходным. Нина здесь родилась, здесь выросла, здесь похоронила родителей. Отсюда провожала мужа в командировку, откуда он не вернулся. Сергей. Как давно она не произносила это имя вслух. В мыслях - да, каждый день. А вслух – незачем и не кому. Они поженились по любви, такой, от которой кружилась голова и подкашивались ноги. Соседки по общежитию завидовали: Нинка-то отхватила инженера, видного, с перспективой. А Нина и не думала ни о какой перспективе. Просто любила отчаянно, до звона в ушах, как умеют любить только в двадцать с небольшим, когда кажется, что впереди вечность. Жили в комнатке при заводе: восемь метров, койка у стены, стол под окном. Сергей чертил по вечерам какие-то схемы, а Нина проверяла тетрадки - она работала в начальной школе, вела первый класс. Дети ее обожали. Она умела так рассказывать сказки, что даже самые отпетые хулиганы замирали с открытыми ртами. Когда узнала, что беременна, не сказала Сергею сразу. Хотела сделать сюрприз на его день рождения. Носила эту тайну, как драгоценность, прижимая руки к животу, когда никто не видел.

- Она тебе не подходит! - заявила будущая свекровь ... Я услышала это случайно, когда выходила из уборной. Я только-только пришла к ним в гости и принесла к чаепитию торт «Птичье молоко». Не успела я опомниться, как Инна Георгиевна продолжила: - Парикмахерша, Владик... - почти простонала она. - Парикмахерша… - Ну и что? - попытался защитить меня будущий муж. - Ну как что?! - возмутилась Инна Георгиевна. - Как что, Владик? Ты и она… Два разных полюса! Это же… Это уму непостижимо! Так началась история моего замужества. Да, мы с Владом, несмотря на бурные протесты его матери, все-таки поженились. А потом… Впрочем, обо всем по порядку.

- Ты не можешь отказать родной сестре! - сказала мама ... - Родной сестре? - удивилась я. - Мама, у меня от роду никогда не было родных сестер! - Ну троюродной! - мама начала сердиться. - Ой, да какая разница, ну чего вот ты к словам цепляешься?! - Э… - В общем, так! - повысила голос мама. - Ты же все равно едешь мимо, так что… - Мимо чего, мам? - Ну, мимо вокзала! - раздраженно рявкнула она. - Зиночка приезжает, забери ее! Зиночкой звали мою троюродную сестру, и виделись мы с ней от силы раз пять за всю жизнь. - Мам, - сказала я, - я не еду сегодня мимо вокзала. Я вообще в другую сторону еду. В трубке послышалось возмущенное пыхтение. - Вот, значит, как… - обиженно молвила мама. - Значит, для родной сестры тебе сложно проехать лишние сорок минут? - Для троюродной, - машинально поправила я. - Какая разница! Вы родня, ты обязана помогать! Спорить с мамой было бесполезно.

Всем отличного настроения. Надеюсь, у вас не было секретных ночных перекусов сегодня?

- Ты следила за мной?! - возмутился муж ... - Нет, я просто… - начала было я, но Антон жестом прервал меня. - Ты следила за мной! - с холодной усмешкой повторил он. - Думаешь, я ничего не замечал? Ты с недавнего времени телефон мой проверяешь, по карманам лазишь… А теперь еще и это? Я внимательно посмотрела на мужа. - То есть вместо того чтобы как-то оправдаться, ты нападаешь? - спросила я. - Ну а что? Очень удобная тактика. - А с чего это я должен оправдываться? - раздраженно отозвался Антон. - Я не совершал никаких преступлений. А вот ты… Он почти презрительно посмотрел на меня. - Ты со своими подозрениями уже вот у меня где! Он показал на горло и, дернув плечом, вышел из гостиной.

- Я знаю, ты не умеешь благодарить, поэтому хотя бы промолчи, что ли… Свекровь стояла посреди детской и с гордостью смотрела на плясавших на наклеенных ею обоях одинаковых медвежат. И я промолчала. Если бы я открыла рот, оттуда вылетело бы такое, о чем потом наверняка пришлось бы жалеть. *** Я расписывала эти стены две недели. С беременным животом, который уже мешал дотянуться до верхнего угла, и с изжогой, которая накатывала каждый раз, когда я поднимала руку выше плеча. Я рисовала лес. Не тот приторный лес с открыток, а настоящий, темно-зеленый, глубокий, с просветами цвета жидкого меда между стволами… Мама, увидев мое художество, только головой покачала: - Витка, ты совсем уже… Ну вот кто так делает? Купи нормальные обои и не парься! А я не находила слов, чтобы объяснить ей, что мой сын, которого мы с мужем так ждали, не должен просыпаться в комнате с обычными обоями. Он должен открывать глаза и видеть лес. Тот «бабушкин» лес, где я часто собирала грибы и ягоды в детстве… Свекрови мой лес тоже не понравился. - Это же аляповато, - сказала она, - ребенку нужно что-то спокойное, умиротворяющее… Я и представить себе не могла, что в течение каких-то трех дней, пока мы с мужем были в отъезде, она наделает дел в нашей квартире. А надо было представить и вовремя забрать у нее ключ.

- Ну что, невестушка? Есть новости? - насмешливо спрашивала она ... - Или ты все-таки у нас пустышка? *** Глеб положил на кухонный стол бархатную коробочку. Темно-синюю с золотым тиснением, такие продают в антикварных магазинах для особых вещей. Диана отложила нож. На разделочной доске остались недорезанные помидоры. - Откуда это у тебя? - спросила она. - Курьер принес. Прямо в институт, на мое имя. Глеб открыл коробочку. На черном бархате лежали карманные часы. Золото отливало старым, благородным блеском. - Тут, кстати, записка есть. И он протянул Диане сложенный листок. Почерк был крупный, с нажимом, так пишут люди, привыкшие, что их слова имеют вес. «Их носил твой дед, потом отец. Теперь настала твоя очередь. Ты - последний из К-х, но твоя мама скрывала тебя от нас. Твоя настоящая бабушка». Диана перечитала записку дважды. - Мам? - осторожно сказал сын. - Какая бабушка, а? Какие еще К-ны? На задней крышке часов была гравировка: «Внуку от бабушки. Род К-ных». Подумать только… Двадцать два года молчания. И вот - золотые часы курьерской доставкой. Что и говорить, Анна Сергеевна всегда любила эффектные жесты…

- Зачем ты надела это .... платье? - недовольно спросил Дима ... Голос у него был такой, будто я вышла к завтраку в костюме космонавта или, того хуже, совсем без костюма. - А что не так с моим платьем? - отозвалась я. - Что, правда не понимаешь? - нахмурился муж. - Оно короткое! - Нормальная длина, - сказала я, - до колена. - Быстро сними этот срам и надень что-нибудь поприличнее! - потребовал Дима. Я внимательно посмотрела на мужа и усмехнулась. - И когда ты успел превратиться в такого пуританина? - спросила я. - А с каких это пор требование, чтобы жена не одевалась, как женщина легкого поведения, является пуританским? - пожал плечами Дима. - По-моему, вполне нормальное требование. Не каждому мужику понравится, когда его жена сверкает своими… Я рассмеялась. Ну а что мне еще оставалось? Только смеяться. Ну правда, не плакать же! Плакать я, честно говоря, разучилась где-то на третьем месяце нашего брака. Тогда, помнится, Дима впервые запер меня в квартире. Просто взял и ушел, унес ключи с собой, а потом сказал, что сделал это случайно. Тогда я поверила, но потом это повторилось еще два раза. А потом понеслось, я не так одеваюсь, слишком ярко крашусь, слишком звонко смеюсь, слишком вызывающе себя веду… - Не вижу ничего смешного, - сухо сказал Дима, - иди переоденься, а потом будем завтракать. Я решила не спорить.

Нина Васильевна увидела сына, разговаривающего с продавщицей в ювелирном магазине... и сердце екнуло от радости. Наконец-то! Уж сколько лет Михаил женат, пора бы порадовать жену хорошим подарком. Оксаночка ведь такая хорошая женщина, если кто награды и заслужил, так это она... Нина Васильевна остановилась у витрины напротив, делая вид, что рассматривает сумки, а сама краем глаза наблюдала. Денис держал в руках золотое колье с камушками, красивое такое, дорогое явно. Продавщица что-то щебетала, упаковывала покупку в бархатную коробочку. – Для особенной женщины это? – услышала Нина Васильевна голос продавщицы. – Для очень особенной, – ответил сын, и в голосе его была такая нежность, что материнское сердце прямо растаяло.

- Ты нормальная вообще? - Игорь рассмеялся, нехорошо так, с издевкой ... Его лицо неприятно исказилось, подбородок задергался. Я вдруг увидела, как он постарел за эти годы, как обрюзг. Он стал похож на своего отца, которого я видела только на фотографиях. Свекор всегда казался мне человеком неприятным. Знаете, из тех, что разговаривают с официантами через губу. - Ты серьезно собралась мыть полы? - продолжал унижать меня муж. Видимо, ему это доставляло удовольствие. Кто-то распускает руки, а мой Игорь мог уничтожить морально. - Докатилась! Будешь ходить убираться! Самой-то не смешно? А мне каково будет людям в глаза смотреть? Ты обо мне подумала? Что скажут друзья, партнеры, если узнают, что у меня жена - уборщица? А? Я молчала, сказать было нечего. За окном кухни качалась ветка клена, июньскую нежную зелень подсвечивало закатное солнце. И мне почему-то вспомнилось, как в детстве бабушка говорила: - Валька, ты у нас хозяйственная. Тебе бы свой дом большой, чтобы было, где нормально развернуться. Бабушка умерла, когда мне было семнадцать. И дома своего я так и не завела, только эту трехкомнатную квартиру на Ботанической, которую Игорь купил еще до нашей свадьбы. И которую я никогда, ни одного дня не ощущала своей. - Что молчишь? - не унимался муж. - Стыдно? Сказать нечего? У тебя совсем мозги расплавились! А может, мне с тобой развестись? И твори что хочешь! Только без меня. Он налил себе чай из заварника, который я привезла из Питера три года назад, синего, с облупившейся позолотой на носике.