Душевные истории

Оля с детьми тогда ехала к матери в гости, и хотела заехать к отцу. Она пересилила себя, наступила на собственную гордость, и по совету матери позвонила ему, мол, я на Алтай еду. Заехать к тебе хочу, увидеть бы тебя. Отец виноватым голосом сообщил, что как раз сегодня на заездку едет, наверное не получится встретиться. Сказал быстро, скороговоркой, и положил трубку. Даже вопросов никаких не задал, не поинтересовался, как и что. Наверное Галя с ним рядом. Он всегда так себя ведёт, когда она возле него отирается. Словно чего- то боится. Ну нет, так нет. Ольга так неловко себя чувствовала, что мысленно ругала себя последними словами. И зачем звонила? Зачем навязывалась? Зачем мать послушала? Ну не нужны они ему, дети- то, так и пусть катится к этой своей... Отец перезвонил через 10 минут, спросил, во сколько она в Барнауле будет. Ольга ответила, что минут через 30 приедут, и автобус до трёх часов ждать придется. - Ну вот, а я в половине третьего приеду. Увидимся, Олька. Ух, как я по вам соскучился, дочь! По тебе, по девчатам! Как на иголках сидела Оля на жестком, неудобном кресле. Никак не могла успокоится, и поминутно глядела на часы, и крутила головой. А вдруг раньше приедет папка? Ну мало ли, всякое бывает. Всякое в голову лезло. Вспоминала Ольга то время, когда жили они большой, дружной семьей, как хорошо им было вместе. Мама, папа, старшая сестра Настя, брат Федя, и она, Олька. Папка всегда ее так звал. Не Оля, не Ольга, а именно Олька. Самая младшая, самая любимая дочь. Нет, и старших своих Семен любил без ума и без памяти, но в Ольке души не чаял. Всегда баловал ее, прощал все шалости и никогда не наказывал дочку, хотя поводов для наказаний было предостаточно. Олька пацанкой росла, про таких еще говорят, мол, оторви, да выброси. Ни дня без приключений, ни минуты без происшествий. Отец только улыбался, глядя на Ольку, да гладил ее по голове, мол, горе ты мое луковое! И в кого ты у нас такая уродилась? Даже с Федькой таких проблем у нас не было, как с тобой! А он ведь пацан, Олька! Олька, прижимаясь к отцу улыбалась, и отвечала, что так она больше не будет, и уже на следующий день всё было по прежнему. Мама на отца всегда ворчала, мол, посадил ты ее к себе на шею, а она ножки свои свесила, да болтает ими. Драть ее надо, как Сидорову козу, а не по головке гладить. Ох, Семка, смотри, как бы все это боком потом не вышло. Она же веревки из тебя вьет, а ты ей потакаешь во всем. Отец только улыбался, мол, ничего, Катя, ничего. Вырастет, и исправится. Когда же ещё озорничать ребятишкам, как не в детстве? Отца она увидела сразу, едва зашел он в здание автовокзала. Олька специально выбрала такое место, с которого видно оба входа. Глянув на часы нахмурилась Оля. 14.40. Сейчас уже посадка в автобус начнётся. Махнув отцу рукой Оля встала и пошла к нему на встречу, держа дочек за руку. Изменился папка, постарел. Какой- то угрюмый, неопрятный, будто замызганный. И очень уставший. Глядя на него и не скажешь, что человек из дома едет, от любящей и заботливой женщины. От матери отец уезжал отдохнувшим, посвежевшим, а тут- будто и вовсе не отдыхал. Словно прочитав мысли дочки, Семен виновато улыбнулся, мол, стройка у нас с Галей, не до отдыха. Устал, как собака, а стройке этой ни конца, ни края не видно. Ну ничего, ничего, Олька, на работе отдохну. Так неприятно кольнули Олю эти слова, что аж поморщилась она. Стройка у них с Галей, не до отдыха! А мама берегла его, холила, лелеяла, пылинки с него сдувала, старалась лишний раз не напрягать, и работой не заваливать, мол, он на работе устал, пусть хоть дома выдохнет, отдохнет. На своих плечах тащила весь дом, чтобы только доволен был Семушка, чтобы улыбался, да жизни радовался. Вспомнилось вдруг Ольге, как они, вдвоем с мамой, перекладывали печку. Отец на заездке был, Настя с Федей уже студенты, а она, Ольга, в школе училась. Ольга тогда дёргалась, психовала, ругалась с матерью, мол, какая необходимость сейчас ее перекладывать? Отец скоро приедет, вот пусть он и делает, а я не обязана. Не женское это дело, да и вообще, зачем тебе муж, мама, если ты всю работу сама делаешь всегда? Ничего не сказала мама. Молча занесла в дом большую оцинкованную ванну, и поставила ее посреди кухни. Ведрами таскала глину и песок с улицы, месила раствор где лопатой, а где руками. Ольга поначалу даже не подходила к матери, сидела в комнате, и дулась на мать, что мышь на крупу. И только когда услышала тихие всхлипывания, стало ей стыдно. И что вдруг на нее нашло? Чего отвязалась она на маму? Неужели переломится она, Оля, если поможет маме? Они тогда за два дня управились, все отмыли, прибрали, и выдохнули. Осталось только побелить печурку, но это уже после, потом, после того, как подсохнет все. Устали конечно сильно, зато результат радовал. Маленькая, аккуратная печка получилась, лучше прежней, и отец, едва зайдя в дом, улыбнулся, мол, вон какая жена у меня, рукодельница! Не только в горящую избу войдет и коня на скаку остановит, но и печку сложит, если надо. Мать тогда зарделась, что маков цвет, разрумянилась, скромно опустила глаза в пол, мол, да скажешь тоже, Сёма! Ну переложила и переложила, что теперь, памятник мне ставить за это? Пойдем к столу, Сёмушка, устал ведь с дороги. Ольга, глядя на мать, аж бесилась. Вот что она все бегает вокруг него, как курица- наседка? Что она кудахчет над ним? К столу, устал с дороги! Как будто ничего и не замечает! Даже она, Ольга, и то всё видит, а мать словно слепая. - Семушка, отдохни! Семушка, поспи подольше! Семушка, не трогай, я сама! Ну конечно, Семушка устал, а мать будто и не устает! Иной раз с ног от усталости валится, зато все сама, все сама, а Семушка пусть спит, отдыхает, он же устал, он же работал! И ничего, что мама тоже на месте не сидит. Работает на ферме, рань- прерань встает, бежит на свою дойку. И дома не присядешь. Хозяйство не просто большое- огромное. Огород, дети. Так всегда было. Отдохни, Семушка, поспи подольше, оденься получше. И что в итоге? Где он, Семушка? Когда объявили посадку, отец неуклюже обнял Ольгу, мол, ну поезжай, дочка, поезжай. Ещё увидимся. Ты там хоть звони почаще, а то совсем ты про меня забыла, Олька. Слезы, такие обидные, горькие, непрошенные, готовы были брызнуть из глаз, и Оля, отвернувшись, зашла в автобус вслед за дочками. Так хотелось ей закричать, наброситься на отца с кулаками и сказать, что это не она про него забыла, а он! Отдалился от них, отодвинул их всех на второй план, забыл, променял на свою Галю. Не закричала, и с кулаками не набросилась. Уже после того, как автобус тронулся, выглянула Оля в окно. Отец стоял, крутил головой, как китайский болванчик, пытаясь взглядом найти её, Ольку. Увидев её, виновато улыбнулся и махнул рукой. И Оля махнула папе. Вот такая вышла встреча. Уж лучше совсем никак, чем вот так. Такой осадок остался неприятный, что ничем его не закусить, и горечь от такой встречи не перебить. Мама тогда вздыхала, и по привычке оправдывала отца. - Ну что ты, Оль! Он тебя любит, дочь. И внучек любит. Просто так сложилось. Не вини его, Оля. - Да как ты можешь его оправдывать, мам? Он же предал тебя! Бросил и тебя, и нас. Внучек говоришь любит? Так любит, что даже дешевенькую шоколадку им не купил. Хоть одну на двоих. - Да разве шоколадками любовь измеряется, дочка? Они у тебя что, шоколада век не ели? Голодные остались оттого, что дед им шоколадку не купил? Вон его сколько, шоколада этого, хоть опой ешь. - Да при чем тут это, мама? Тут ведь не в шоколаде дело. Он их даже не обнял, мам! Тоже мне, дедушка! Почему же ты их и с рук не спускаешь, и сладостями заваливаешь. Не голодные они, права ты, мама, только обидно. До слез обидно. Вот ты его облизывала, пылинки с него сдувала, лишний раз боялась попросить о чем- то. Он от тебя уезжал отдохнувший, холеный, чистенький весь, обстиранный, наглаженный, а сегодня я его увидела- натуральный бомж! И кривляясь, передразнивая отца, Оля сказала: -Стройка у нас с Галей, не до отдыха. Устал, как собака, а стройке этой ни конца, ни края не видно. Как это понимать, мам? -Не паясничай, Ольга! Что бы меж нами не случилось, развелся он со мной, но не с вами. Вы его дети, и вас он не бросал. Ночью Оля ворочалась с боку на бок, и никак не могла уснуть. Вспоминала она и эту короткую, нелепую встречу с отцом, и разговор с матерью. Да, в чем- то мама права. С ними, детьми, отец и правда не разводился. Он от них не отказывался. Они, дети, не сговариваясь, просто объявили отцу бойкот. Мама тогда ругалась на них, объясняла, что так нельзя, что это не правильно. -Это от меня он ушел, не от вас. Чтобы я больше не слышала таких разговоров, ясно? Отец он вам, какой бы ни был, а отец. Другого не будет. Разговоры тогда и правда были разные. И если Настя с Федей хоть как- то сдерживали себя, фильтровали слова и подбирали выражения, то эмоциональная Ольга в выражениях не стеснялась совершенно. -Предатель! Кобе...ль несчастный! Да я с ним после такого не то, что здороваться не буду, я вообще знать его не хочу! Нет у меня больше отца! Лучше никакого, чем такой! Отец ушел тогда, когда Олька поступила в колледж. Просто приехал со своей заездки, и не глядя матери в глаза молча стал собирать свои вещи. Мать, которая давно уже обо всем знала, тоже молчала, и только Олька рвала и метала. -Как ты так можешь, папа? Тебе самому от себя не противно? Вы же семьями всю жизнь дружили, и вот так, да? И что, будешь теперь со своей вороной жить, как ни в чем не бывало? А что, ты хорошо пристроился! Дома мама тебя ждёт, а на вахте твоей с соседкой зажигаешь. И идти далеко не надо. Всего- то и надо, что через дорогу перейти к своей новой мымре! Неужели поприличнее никого найти не мог? Она же старая, страшная, и гулящая! Да вся деревня знает, что она после смерти дяди Васи как прости... Договорить Олька не успела. Отец, который за всю жизнь и пальцем ее не тронул, со злости отвесил ей такую пощёчину, что аж в ушах у девчонки зазвенело. Не заплакала Оля. Со злостью глянула на него, и сквозь зубы процедила: - Никогда тебя не прощу, понял? Помирать будешь, а не прощу! Забудь, что дочь у тебя есть! Семён стоял, как в воду опущенный. Горела рука после пощёчины, щемило сердце и щипало глаза. И что на него нашло? Ведь права была Олька, во всём права. Кобель он и есть. И за что ударил дочку? За то, что правда глаза сколола? Загулял на старости лет, с соседкой на вахте закрутил, да так, что мозги отключились. Влюбился, как мальчишка, ушёл от родной жены к соседке, с которой и правда всю жизнь дружили. Ведь никогда он себе такого не позволял, а тут не сдержался, ударил дочку. Отчего- то думал он, что перебесится Оля, поймёт его, простит. Ребёнок ведь, не будет же вечно она на него злиться. А слова- да чего в порыве гнева не скажешь? Оля обиделась не на шутку. Даже не на то, что отец ушёл из семьи к этой прости господи. Это и правда их дела, сами они с мамой пусть разбираются, не дети малые. Пощёчину эту незаслуженную не могла она ему простить, своё унижение и обиду. Уж как мать её уговаривала, мол, прости ты его, Оль! Ну не хотел он так! В сердцах так вышло, ты сама виновата. А то, что ушел- так Бог им судья. И Ольга, исподлобья глядя на маму, сквозь зубы говорила: -Не хотел бы, не ударил. Никакая моя вина его поступка не оправдывает. да и в чем я там виновата? В том, что он на старости лет загулял, да к этой своей ушел? не прощу! Семен пытался поговорить с дочкой, помириться, но увы, безуспешно. Закусила Оля удила не на шутку. Ни деньги от него не брала, ни вещи. Все лето травы лекарственные собирала, чтобы на свои деньги себе одежду купить, чтобы ничем ему не быть обязанной. Вскоре эта его Галя продала свой дом, и уехала. Купили они с Семеном дом в пригороде Барнаула. Больше в деревне отец не появлялся. Поначалу он еще пытался наладить с дочкой контакт, звонил ей, но Оля слово свое сдержала, и с отцом общаться отказалась. Настя с Федей, глядя на младшую сестру, только головами качали. Ну до чего же злопамятная Ольга у них! До чего же принципиальная! А Ольга, усмехаясь, отвечала, мол, конечно, не вам же по физиономии от любящего папочки прилетело! Как- то незаметно пролетело время. Выросла Ольга, повзрослела. Даже обида на отца немного притупилась, и она стала общаться с ним по телефону. Правда общение это было какое- то натянутое, без былой искренности. Ну хоть так. Не даром же говорят, что худой мир лучше доброй войны. В следующий раз закусила удила Оля тогда, когда собралась замуж. Отец, получив приглашение в красивом конверте тут же позвонил Ольге, мол, а что, только одно приглашение? Оля поначалу даже не поняла, что отец имеет ввиду. Рассмеявшись, она сказала, что если ему одного мало, она и сто ему пришлет. А отец, нервно кашлянув, сказал, мол, мне и одного хватит, зачем мне два. А где пригласительное для Гали? -Для Гали? Ты как себе это представляешь, папа? Чтобы на мою свадьбу ты заявился с этой своей? А может мне тогда маму не приглашать? Нет, ну а что? Зачем там мама, мы лучше ворону твою позовем, правда? Отец тогда разозлился, мол, да прекрати ты паясничать, Олька! Зови ты кого хочешь, но я без Гали не могу поехать, понимаешь? Мы семья, она жена мне, и будет не очень красиво, если я поеду один, без нее. -А я для тебя тогда кто, папка? Она семья, жена, а я кто? Бывшая дочь от бывшей жены? Не хочу я ее видеть на своей свадьбе, понятно тебе? И ты не приезжай, не надо ворону нервировать. Отец и правда не приехал. Может и правда заболел, а может просто отговорку придумал, чтобы свою Галю не обидеть. Зато обиделась Оля. Она- то ждала, надеялась, что отец приедет, а он! И мама хороша, как всегда оправдывала его, мол, ну что теперь, Оля? Когда у Оли родилась Сашка, отец приехал сам, один. Шутка ли- первая внучка! Настя- карьеристка, от нее внуков не дождешься, все работа одна на уме. Федька- оболтус великовозрастный, все ищет идеальную женщину. Вот Олька молодец, внучку ему, Семену, подарила! Хорошо тогда посидели. Хоть и ненадолго заехал отец, но поговорили душевно, вспомнили, как жили. Даже не поссорились. Отец обещал, что будет почаще заезжать, мол, да что тут, от Барнаула до Кемерово расстояние не большое, буду на вахту чуть раньше выезжать, да к вам в гости забегать, поди не выгоните? Оля радовалась, что лед в отношениях треснул, тронулся. Улыбалась, обсуждала с отцом маршрут, как будет проще добираться. -Так тебе на вахту и из Кемерово можно ехать, не обязательно в Барнаул возвращаться. Ты приезжай, папка, мы будем ждать. Отец и правда приезжал. Целых два раза. А потом то одно у него, то другое. То Галя заболела, то времени мало, да и вообще, отдохнуть дома, с женой, подольше охота, надоели эти покатушки. И по карману бьет. Как может бить по карману пятисотка, потраченная на билет, Оля не понимала, зато прекрасно понимала то, что эта его ворона всеми силами отваживает его от семьи. Ну не нравится ей то, что он общается с дочкой, вот и пыжится. Наверное, своего она добилась, ворона эта. И по телефону общение было так себе, и лично встретиться не получалось. Оля поначалу ещё пыталась напрашиваться к отцу в гости, а потом, после той последней встречи на вокзале в Барнауле все свои попытки прекратила. Ну не хочет человек общаться, значит так надо. Насильно мил не будешь. А ведь младшую свою внучку, Иру, отец тогда впервые увидел вживую. До этого только на фотографиях и видел. Да и Сашу тоже видел он в последний раз много лет назад, когда вот так же проездом заехали они к отцу. Сейчас Оля немного нервничала перед встречей с отцом. Шутка ли- семь лет не виделись. Сам он их в гости зазвал, когда узнал, что они на Алтай едут, в отпуск, к маме в гости. На своей машине. -Вы заезжайте, Олька! Погостите хоть пару дней, пока я дома. Я хоть на тебя погляжу, на внучек. Посидим, поговорим, а то совсем стали как неродные. На озеро съездим, шашлык, банька. Оля, помолчав немного, сказала, что заедут. На обратном пути. -Я на заездку уеду, не получится на обратном пути, дочь. -Сколько ты ещё будешь на свои заездки кататься, пап? Ведь не мальчик уже, на пенсии, а всё тебе денег мало. Отец, вздохнув, сказал, словно оправдываясь: - Так стройка же, Олька. Будь она неладна! Все соки из меня выжала, и ни конца ей, ни края. Видела же, какой дом мы купили, и какой он стал. Хоромы! Сейчас вот территорию облагородим, да мебель Галка обновить хочет. Тогда и брошу, на отдых уйду. И Оля, не сдержавшись, закричала. - Опять эта Галка, папа! Галка хочет то, Галка хочет это, а сам ты что хочешь? Ворона она, эта твоя Галка! Сведёт она тебя в могилу раньше времени, а сама будет жить, да улыбаться. Чем ближе подъезжала Оля к дому отца, тем больше нервничала. Нет, отца она хотела увидеть, поговорить с ним. Но с этой вороной встречаться совсем не хотелось. Может зря она отцу пообещала, что с ночёвкой останется? Посидели бы часок, да к маме. Отец их ждал на улице. Вместе с Галей. Стояли они у калитки, и смотрели, как паркуется машина, как выходит Оля, ребятишки, Олин муж. Отец даже шага не сделал в сторону дочери, стоял, как истукан, словно боялся отцепиться от своей Гали. Обросший, с длинной, неряшливой бородой, в растянутых домашних штанах и мятой, растянутой футболке. Постаревший, осунувшийся, какой-то весь потухший и уставший. Зато Галя цвела и пахла. В красивом новеньком платье, с макияжем на румяном лице, она глядела на Олю прищурившись, и кривила свой ярко накрашенный рот в фальшивой улыбке. Ворона и есть. -Проходите, гости дорогие. Небось устали с дороги- то? А я там стол собрала, накрыла, наготовила кой- чего. Особо- то не до жиру, дорого нынче все, но, чем богаты, уж не обессудь, Оля. -И вам здравствуйте, тетя Галя. За столом царила напряженная обстановка. Запах чеснока разъедал глаза. От него тошнило, свербело в носу, и хотелось выйти на воздух. Такое чувство, что этот чеснок Галя чистила всю ночь, чтобы весь дом пропитался этим запахом. Молчали девочки, молчал Олин муж, молчал отец. Оля тоже молчала, и только Галя щебетала без умолку, делилась своими планами на будущее, и хвасталась покупками, мол, вон, не хуже людей мы живем, все у нас есть с Семой, хоть на старости лет как человек поживет, не то, что раньше. Оля не притронулась к еде. Девчонки тоже вяло ковырялись в тарелках, делая вид, что едят. Чеснок этот...Даже хлеб, лежащий в корзине, и тот был густо обмазан чесноком на манер пампушек. -А что же ты не ешь, Оля? Я гляжу, что ты, что муж твой, что девочки- сидите, лица сквасили, носы воротите от еды. Брезгуешь мной, да? Все никак успокоиться не можешь, что отец твой меня выбрал? Так уже давно успокоиться пора, столько лет прошло! Пора бы понять, что не вернётся он к матери твоей. -А что- то без чеснока тут есть? Пап, ты же знаешь, что я чеснок не ем, тем более в таких количествах. -Зато папа твой ест! Так ест, что аж за ушами трещит! Ест, и нахваливает, и спасибо говорит, и добавку просит. Нравится ему, хорошо я готовлю, вкусно, не то, что Катька. Оля, проглотив обиду, сидела за столом с каменным лицом и молчала, сама себя успокаивая. Не для того она к отцу ехала, чтобы с вороной этой скандалить. Отец, молча глядя то на жену, то на дочь, втягивал голову в плечи, стараясь стать маленьким и незаметным. Галя раздраженно встала, и начала убирать со стола, что-то бормоча себе под нос. Оля, чтобы не мешать ей, тоже встала, и кивнув головой мужу и дочкам, вышла на улицу. Отец пошел вслед за ними, и Галя, бросив все дела, тоже побежала следом. -Что не стрижешься, папа? Смотри, какие лохмы торчат! И борода эта...старит она тебя. -А что тебе опять не нравится, Оля? И прическа у отца, и борода- все у него хорошо. Модненько, брутальненько, так многие сейчас ходят. -А футболка мятая и штаны, что до дыр застираны, это тоже по последней моде? -А что футболка? Чем тебе футболка не угодила? Нормальная футболка, хорошая. Все у отца есть, не то, что с Катькой! И одеть, и обуть, и на стол поставить. Вот что он видел, когда с ней жил? -С мамой папа видел чистые, глаженые вещи, вкусную, свежую еду, уважение и отдых. И право голоса имел. И вообще, вы вроде как со стола убирали? Вот и идите себе, убирайте дальше. Я не с вами разговариваю, а с отцом. Или что, он без вашей указки и слова сказать боится? Галя стояла, хлопала глазами, и шумно дышала. Молча. И отец, виновато глянув на жену, тут же строго глянул на дочь, и сказал первую фразу за все время. -Ну зачем ты так, Ольга? Все у нас с Галей хорошо. Она и готовит, и стирает, и убирает. А мятое- так я сам надел, она и не видела. Всё у меня есть. И одеть, и обуть... Ольга. Не Олька, не дочь, а Ольга. Грубо, агрессивно, брутально, что уж. Хмыкнув, Оля повернулась к мужу и спросила: -Ты отдохнул, Слава? Ну что, дальше поедем? А то время уже много, не успеем посветлу доехать. Спасибо тебе за прием, папа. За хлеб, за соль, за чеснок. Рада была увидеться. Слава понял Олю с полуслова. И девочки поняли. Старшая, Саша, с благодарностью глянула на маму, взяла за руку младшую, и пошла к машине. Словно ожил отец. Словно понял, что что- то сделал не так. Растерянно глядел он на довольную Галю, которая ехидно улыбалась, добившись своего. На дочь, которая уже подходила к машине. На внучек, таких уже больших, которых даже не обнял он, не прижал к себе. На зятя, которому даже руку не пожал. -Оль, а вы что, уезжаете уже? Так а погостить? На озеро съездить, шашлыки там, картошка на костре... С такой болью во взгляде смотрела Оля на отца, что не выдержал мужчина этот взгляд, отвернулся. Ни слова не сказала Оля, промолчал и отец. Громко хлопнули двери в машине, тихо заурчал мотор, плавно поехала машина по дороге. Никто не выглядывал в окна, не махал рукой отцу и деду, не сигналил на прощанье. -Олька, да как же это? Банька, шашлык, озеро. Да что же ты, дочь? Гостинцы! Гостинцы- то внучкам забыла, Олька! Я вот, купил тут внучкам... Машина уже скрылась за поворотом, когда Семён выскочил из дома, прижимая к себе нелепого розового зайца и кислотного цвета ёжика. - Как же это, Олька? Я вот... Внучкам купил... Галя потянула мужа за край футболки. - Ну что ты тут расшаркался перед ними? Озеро, шашлыки, банька, гостинцы! Твою жену оскорбили, а ты! Нет бы заступиться за меня! Тьфу! А я ведь говорила, я говорила, что плохая эта затея! Змея эта твоя Ольга! Спит и видит, как нас с тобой развести! Нужен ты ей, как собаке пятая лапа! Пошли домой, чего стоишь, как истукан? Хотел Семён сказать Галке, чтобы закрыла она свой рот, чтобы отстала от него, чтобы шла она куда подальше со своим этим чесноком, который специально напихала везде, где только можно, но не сказал. Чего уж теперь-то? Какой смысл в тех словах? Всё у него есть. И дом есть, и одеть, и обуть, и на стол поставить. Только уважения нет. Семьи нет. Нет любви и заботы. Детей старших нет. Внучек нет. И дочери нет. Младшенькой и любимой. Есть бывшая дочь от бывшей жены, и виноват в этом только он. Автор: Язва Алтайская. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

— Улечка сама так захотела! Никто не добивался. Да что же это такое! — отчаянно произнесла мать. Она едва сдерживалась, от того, чтобы не разреветься в голос и до боли сжимала трубку телефона. Но дочь, будто не замечая её состояния, добавила: — В общем, мать, сидите там со своей Машкой и Леркой втроём. Чайку попьёте, или конь.ячку, не знаю, чего вы там захотите, вот и отметите праздничек. Без нас! Ольга бросила трубку, а Нина Валентиновна, всхлипнула и вдруг почувствовала, что у неё сильно закружилась голова. Аккуратно, держась за стену, всё так же потихонечку всхлипывая и причитая, она дошла до кухни и открыла шкафчик с лекарствами, но вытащить таблетку не успела и осела на пол… *** Нина Валентиновна превыше всего ценила семью, и всё, что касалось родственных связей. С самого своего детства она видела, как её мама чтила семейные традиции, была гостеприимна и хлебосольна. Перед приездом родственников, вместе с сестрой Ульяной, Нина всегда помогала матери накрывать на стол, хоть и жили они небогато в послевоенные годы, однако, мать так приучала девочек. «Что в печи — на стол мечи», «гостю — лучший кусок» говорила, бывало, она. И помощь от родных людей всегда была, никто не бросал в беде. И в горе, и в радости, все вместе приезжали, помогали, кто участием, кто деньгами, а кто и тем, и другим. Прошло время, девочки Нина и Ульяна выросли, на месте их посёлка образовался город, и они продолжали жить рядышком друг с другом. Нина создала семью — вышла замуж, а у старшей, Ульяны, личная жизнь не сложилась. И потому жила она одна в старом пятиэтажном доме в родительской квартире, которую некогда получили мать с отцом, да и не только получили, а сами участвовали в комсомольской стройке этого и двух других ближайших домов. У Нины родилось трое детей: Мария, Ольга и Борис. В детстве они также видели, как мама чтила традиции и охотно общалась с родственниками, ближними и дальними, которые часто приезжали по праздникам, а иногда и просто так, без повода, повидаться. Городок их продолжал расти и стал районным, а большинство родственников, продолжавшие жить в сёлах и деревнях, стали считать Нину и Ульяну городскими и от того отношение к ним было особенное, более уважительное, что ли… — Да какой город, дядя Лёня, что ты! Мы же не столица! — бывало, по-доброму отмахивалась Нина, раскрасневшись, сидя за праздничным столом. К этому времени гости уже обычно выпивали по рюмочке и, закусив соленым огурчиком (Нина сама их солила) и рассыпчатой картошкой, щедро посыпанной свежим укропом, принимались рассказывать, как у кого дела. — Как был посёлок, так и остался, только больше стал, а люди тут не поменялись. Мы всё такие же! — Нет, Нинка, не такие! Уж я-то разницу вижу! И кое-в чём разбираюсь. Ваши-то бабы и макияжик по-другому делают, и укладочку, платьишки на вас модные, а уж каблучки, так у каждой: цок-цок-цок по асфальту! Юбчонки коротюсенькие, ножки — загляденье! А у наших баб, куда каблучки-то надевать и короткие юбки? Коровам хвосты крутить? Негде нам одеваться, работать надо, страну кормить. Даёшь стране пшеницы! Больше хлеба для фронта и тыла! Коль на ферме есть корма — не страшна скоту зима! Сочные корма — залог высоких удоев! — продекламировав, любимые им советские лозунги, дядя Лёня, крякнув, опрокидывал в себя очередную рюмашку. — Я те покажу хвосты! — принималась ругать дядю тётя Полина. — Уже набрался! Мы ишо только по рю.мке выпили, а ты на старые дрожжи и не прекращал! Ах… Бутылка-то уже пустая… Ить! Я тебе! Заметив пустую тару, тётя Полина начинала охаживать дядю Лёню, чем попало под руку: кухонным полотенцем, диванной подушкой или ещё чем-нибудь другим. Нина сидит и улыбается, смотрит на родных, на их привычную перепалку, и думает о том, как она их всех любит. И тётю Полину, и дядю Лёню, и угрюмого молчаливого Витю, их взрослого сына, который всегда садился на углу стола и почти ничего не ел. Мать Нины и Ульяны почему-то его называла бирюк, хотя, глядя на него было и понятно, почему. И тётю Зою, которая после третьей рю.мки неизменно затягивала: «Ой, цветёт калина…», а остальные подхватывали. И кума Василия, который играл на баяне и с каждой выпитой рюмкой всё виртуознее это у него получалось. Мама всегда про него говорила «талааант, виртуоз…» и промакивала глаза кружевным платочком, расчувствовавшись. Всех своих родственников любила Нина и наслаждалась их обществом. Выросли у Нины дети, разъехались, кто куда. Рядом с матерью, купив вместе с мужем отдельную квартиру, поселилась только Мария, старшая дочь. И именно она продолжала встречаться и общаться с роднёй, чтя семейные традиции. Чаще всего, конечно, встречались с тётей Ульяной, сестрой Нины, потому что она жила неподалёку. Для Марии это была самая любимая тётя, которую она помнила с детства, и видимо так вышло, что это особое трепетное отношение как-то передалось дочери Марии, Лере. Ульяна Валентиновна, компенсируя отсутствие личной жизни работой, добилась немалых успехов. Она занимала должность начальника химической лаборатории, некогда получила от предприятия земельный участок, обиходила его, построила на нём добротный дом. «Дача» — так тепло называла она свой участок и приглашала туда на выходные сестру и её детей, а потом и внуков. Борис и Ольга жили со своими семьями в других городах и к тёте Ульяне не ездили, а ездила Мария и Лера. А потом, когда Лера подросла, то стала оставаться у бабушки Ульяны одна. И на даче, и просто в гостях. Мария поражалась, насколько её девочка сблизилась с тётей. У них были общие секреты, понятные только им, жесты и мимика. Они, несмотря на разницу в возрасте, стали прямо-таки подружками. При встрече весело болтали и смеялись. Хотя по факту для Леры это была никакая не тётя, и даже не родная бабушка, а двоюродная. Лера охотно помогала бабушке Ульяне на огороде: поливала и пропалывала грядки. Ей же доставалась самая спелая клубника, первый горошек, который тётя всегда сажала для девочки, зная, как она его любит, сладкая малина, кустик которой Ульяна Валентиновна заказала для своей любимицы из питомника. Тётя Ульяна научила Леру вязать носки и варежки, а также вышивать крестиком. Очень любила рукодельничать Ульяна Валентиновна. Ещё она делала много заготовок, варила варенья, компоты и с удовольствием угощала всех родственников. «И когда только всё успевает?», — удивлялась Нина на сестру. Сама же Нина дачу и земляные работы не любила, она была исключительно городским жителем. Любила кино, выставки, театр. Пересмотрев весь репертуар местного театра, ездила в соседний город на премьеры и концерты, расстояния её не пугали. С возрастом Нина, правда, стала не такой лёгкой на подъём, как в молодости. А после кончины мужа женщина стала набожной. Поэтому теперь Нина походам в театр больше предпочитала посещение церкви, молилась, постилась, причащалась. Лера и бабушка Ульяна много времени проводили вместе. Когда Лера выросла, окончила школу и отучилась в вузе, то тоже не забывала свою двоюродную бабушку, которая часто давала ей мудрые советы. — Надо прочно стоять на своих ногах, девочка. Ты должна сама позаботиться о своём благополучии. Ни мама, ни папа, ни муж, а ты и только ты, — говорила она двадцатидвухлетней Лере, едва окончившей институт. — Как только станешь получать зарплату — обязательно откладывай посильную сумму. Пусть копится. Жизнь непредсказуемая, всё бывает. Посмотри на меня! Я хоть замуж и не вышла, но смогла себя достойно обеспечить. Живу, ни в чём себе не отказываю, сама себе хозяйка. — Спасибо, тётя Уля, — улыбалась Лера, обнимая любимую бабушку. — Я обязательно запомню твои советы. Прошло время. Лера, помня наставления бабушки Ульяны, накопив нужную сумму, взяла в ипотеку однокомнатную квартиру в строящемся доме, все в том же городе, вышло недорого. Лера туда переехала и стала жить отдельно. Бабушка Нина давно вышла на пенсию, но привечать родственников не перестала, правда дети и внуки (кроме Марии и Леры, которые часто бывали у матери и бабушки, помогали ей и участвовали в её жизни) приезжали к ней не всегда, отказываясь под разными предлогами. Нина Валентиновна грустила и заявляла, что «те золотые времена прошли». Ульяна Валентиновна улыбалась и качала головой, вспоминая их тогдашние посиделки, с песнями под баян. Сама бы она с большей охотой провела это время на любимой даче в компании Лерочки, — так она называла двоюродную внучку. Однако скоро здоровье Ульяну Валентиновну начало подводить, да так сильно, что однажды женщина совсем слегла. Мария забрала тётю к себе домой, чтобы обеспечить ей присмотр и уход. Главной причиной этому было то, что Мария работала медсестрой в местной больнице и, находиться в её надёжных руках, Ульяне Валентиновне было спокойно. — А кому ещё ухаживать-то? — вздыхая, разводила руками Нина Валентиновна, с беспокойством глядя на хворающую сестру, когда приходила навещать её. — Я уже сама в почтенном возрасте, остальные далеко. Ещё когда Ульяна Валентиновна только заболела, то ей пришлось продать свою дачу. Потребовалось много дорогих лекарств и исследований, на что нужны были деньги, а денег ушло много: все её накопления и те деньги, что она выручила с продажи дачи. Она ездила, консультировалась с разными врачами, некоторые из них предлагали рискованную операцию, на которую Ульяна Валентиновна, не медля, согласилась, тогда она ещё надеялась выздороветь. Но улучшения не наступило, и теперь она поняла, что… — Машенька, зови нотариуса, — заявила как-то племяннице тётя Ульяна. — Пока я ещё не совсем лежачая и могу подписывать документы. — Тетя Уля, ты о чём? — всплеснула руками Мария и на глазах её показались слёзы. — Квартиру свою хочу на Лерочку переписать. Подарить, — заявила тётя Ульяна. — Скоро уже… Скоро… Как она просила, так и сделали. Переоформили. Лера такой царский подарок тоже не принимала, говорила, что если уж на то пошло, то наследница первая — это бабушка Нина, ну или мама, или её брат и сестра… А у неё у самой есть квартира, хоть и ипотечная, но всё же. — Вот и будет тебе полегче платить, — заявляла бабушка Ульяна. — Сдашь мою квартиру, и будут деньги. Только не продавай, не надо. Недвижимость — это надёжный капитал. — Бабушка, ты обязательно поправишься! — плакала Лера. — Хотелось бы верить, да не верится… — грустно отвечала Ульяна Валентиновна. Так и вышло. Скоро не стало бабушки Ульяны. На похороны приехали все родственники, среди которых были и младшие дети Нины: Борис и Ольга со взрослым сыном. Они устроили некрасивые разборки прямо за столом. — А кому тётина квартира достанется? — спросила Ольга, как только съела поминальные блины. — У неё ведь своих детей нету… За столом повисла тишина, а Ольга продолжила: — Нам нужнее! Надо на моего сына её переписать, у него жена два месяца назад тройню родила, а ютимся все вместе в трёшке, хоть из дому беги. — Мама! — упрекнул Ольгу сын, сидевший тут же. — Молчи! Тебя не спрашивают, — огрызнулась Ольга. — А почему это вам квартиру?! А мне?!!— угрожающе встал из-за стола брат Ольги, Борис. Глаза его были красные от выпитого спиртного, а руки сжимались в пудовые кулаки. Табурет, на котором он сидел, с шумом опрокинулся на пол. Смотрел он исподлобья и вид у него был такой грозный, что Нина, которая до этого беспрерывно плакала, перестала всхлипывать и громко ахнула. — Квартира принадлежит моей дочери Лере, — тихо сказал Мария. — Тётя давно подарила ей своё жильё. — Ах ты, гадина!!! — завизжала Ольга и, выскочив из-за стола, вцепилась сестре в волосы. Все бросились разнимать женщин, а Борис принялся в ярости скидывать со стола тарелки и всё, что на них лежало. При этом он непрерывно кричал, что всех зарежет. Нине Валентиновне стало плохо и пришлось вызвать скорую. ...Когда вечером, спустя несколько часов все более-менее успокоились и разъехались по домам, Мария сидела у постели матери, измеряя ей давление. Нина Валентиновна продолжала безутешно рыдать по сестре. Только Лера смогла её немного уговорить. Нашла нужные слова, и бабушка впервые за последние четыре дня слабо улыбнулась. — Спасибо тебе, девочка, ты наше солнышко, — сказала она. — Не зря тебя так любила Уля. А Оля и Боря, положа руку на сердце, ну ведь ничегошеньки для неё не сделали! Да и для меня тоже. А уж какие слова они сегодня страшные говорили, даже вспоминать не хочу. Опозорили меня перед всеми, а ведь это мои дети!.. По щекам матери снова потекли слёзы, а Мария устало прикрыла глаза рукой, и тут же перед её внутренним взором встали некрасивые сцены за столом. Она никак не могла их забыть, ей было стыдно перед покойной тётей Улей, перед матерью и многочисленными родственниками. Мария ведь понимала, насколько их мнение всегда было важно для матери и оставалось только догадываться, что она сейчас чувствовала. ...Ольга, когда её с трудом оттащили от Марии, заявила, что Лера должна эту квартиру ей с сыном отдать, так будет правильнее. А Мария предложила им её снимать, дешево, по-родственному. Это вызвало новый виток агрессии и драку. Борис к тому времени уже полностью разгромил стол и принялся за посуду в серванте. Кое-как его смогли унять и уговорить, и он, проклиная злую судьбинушку, пил, невесть какую, по счёту, рю.мку на пару с пожилым кумом Нины. В соседней комнате фельдшер скорой занималась самой Ниной… Вот такие получились поминки тётушки Ульяны. Спустя год (Нина радовалась, что не раньше, ведь траур!) у Нины Валентиновны намечался юбилей. Семьдесят пять лет. Конечно же, она пригласила всех, кого только можно, но Ольга и Борис приехать наотрез отказались. — Если там будет эта Машка и её Лерка — не поедем! — Доча! Такая дата, надо ехать! — упрашивала по телефону мать. У неё никак не укладывалось в голове, что родные дети не приедут и не поздравят её. За всё время общения с родственниками такого вопиющего случая не было никогда. — Празднуйте сами. Обнимайтесь там с Машкой, видеть её малахольную рожу не хочу! — Доча! — в который раз ужаснулась Нина. — А ну как у меня это последний юбилей? Неужто не жалко матери… А что люди скажут! Стыдобища-то какая, Божечки мои… — Мать, мне некогда твою чушь слушать, — заявила Ольга и прервала беседу. А Нине Валентиновне стало плохо. В последний момент она смогла дотянуться до телефона и нажать кнопку вызова дочери Маши. Но говорить пожилая женщина уже не могла. *** — Вот я и стала владелицей «шикарной квартиры в центре города», — тихо сказала Мария, глядя на свеженасыпанный холмик, обложенный венками. — Никакая она не шикарная, да и какая бы ни была, я бы всё отдала за то, чтобы мамочка была жива и здорова… Только Ольга талдычет, что квартира шикарная, и досталась не ей. Это надо? И ухом не повела, когда ей сказали, что после её слов-то мать удар хватил... Правильно мама мне говорила, что им всем наплевать. Потому, наверное, и написала она на меня завещание… — Вот как так можно с родным человеком? — спрашивала Лера свою мать Марию. Они обе плакали, обнявшись, вспоминая Нину Валентиновну, — Ведь именно Ольгины слова уб.или бабушку, которая так и не отметила свой семидесятипятилетний юбилей. Это же подло, низко, жестоко, бесчеловечно! *** — Как это подло! Мерзко! Нечестно! — ругалась Ольга, сидя у себя дома на тесной кухне, слушая через стенку плач сразу трёх младенцев — её внуков, и выкуривая подряд уже четвёртую сига.рету. — Как могла мать так поступить?! Лишить наследства! Её квартиру нужно было разделить поровну, на троих. Продали бы и получили деньги. А теперь мы имеем кукиш с маслом, а Машка в шоколаде, кур.ва. Зачем им столько жилья? Лерка даже не замужем и детей нет. Надо было всё-таки приехать на этот материн дурацкий юбилей, может, удалось бы как-нибудь поныть, уговорить её и она бы на меня свою квартиру переписала, ведь тесно у нас, неужели непонятно?! Ольга строила планы задним числом и думать не думала о том, что сама свела мать в могилу. А её брат Борис вообще не понял, что к чему, потому что к тому моменту совсем спился и даже не приехал на похороны матери… (Автор Жанна Шинелева) История реальная, имена изменены.

Дедушка был художником, и у него было много знакомых, но хоронить его оказалось некому, кроме единственной дочери. Голос у мамы тогда был точно такой же. -Что случилось? – нервно спросила Кристина, представляя себе, что скажет Вадим, если свадьбу снова придется перенести. В первый раз пришлось перенести, потому что Кристина поехала кататься на лыжах с подругами и сломала ногу. Вадим тогда так кричал на нее – его родители уже билеты купили, насчет отпуска договорились, а она... Он же предупреждал ее: нечего ехать, если кататься толком не умеешь! Но тут вроде она не виновата. Но все равно чувствует себя виноватой. - Бабушка болеет. Только что приехали из больницы, анализы плохие. Что бабушка сдавала анализы, Кристина знала, и если бы мама начала с этого, она бы, конечно, расстроилась, а так... Так ей даже легче стало: раз никто не умер, то и свадьбу не придется переносить. Наоборот, нужно успеть, пока бабушка... Горло у Кристины перехватило, думать об этом было страшно. Сколько она себя помнила, бабушка всегда была рядом. И мама рассказывала, что, когда дедушка ушел, оставив их с бабушкой в буквальном смысле на бобах, она, не жалея себя, в три смены работала, только чтобы у мамы все было. Это потом, когда маме было семнадцать, «великий» художник снизошел до своей дочери и стал ей помогать, а все детство бабушка одна маму на себе тянула. Да и до сих пор норовит и маме, и им с Васей денег подкинуть, и как только умудряется со своей пенсии откладывать? - Я сейчас приеду. Бабушка держалась бодро, даже шутить пробовала. - Ничего, ягодка, все хорошо будет. Химию будут делать, может, и поможет. Жаль только, что волосы придется состричь, я ведь всю жизнь с этой косой, даже и не представляю себя без нее. Волосы у бабушки были шикарные – длинные, густые. Правда, в последние годы поседели. - Давай покрасим их к свадьбе? – предложила Кристина. – Будешь у меня самая красивая! Бабушка обрадовалась, но тут же полезла в кошелек за деньгами. - Ну, что ты, бабуля, не надо денег, я сама куплю! - Какие сама, у тебя свадьба на носу, будто я не знаю, как все сейчас дорого. Бери, не спорь. Кстати, у меня для тебя подарок есть, погоди, сейчас достану. Бабушка долго рылась в шкафу и шуршала пакетами, пока, наконец, не выудила небольшой розовый. - Три месяца вязала, глаза-то уже не те, – произнесла она, и Кристина почувствовала, как бабушка тревожится и ждет оценки своих трудов. В пакете лежала невесомая белоснежная накидка, немного старомодная, но все же невероятно трогательная, так что Кристина сразу решила, что наденет ее на свадьбу. - Спасибо, бабуля, она просто прекрасна! - А Рита сказала, что ты такое не наденешь, – обиженно произнесла бабушка. – Она вечно всем недовольна была – помню, сшила ей платье такое, желтенькое, с рукавами реглан, так она специально его зеленкой залила, только чтобы не носить... Голос у бабушки дрожал, и Кристина поспешила заверить ее, что мама сделала это нечаянно, она сама про это говорила. Ложь слетела с губ Кристины легко. Пока они поболтали, пока чай попили, пока волосы покрасили, уже и вечер настал. Телефон Кристина бросила в коридоре, поэтому не слышала, как он звонил. Да и не от кого было ждать звонков, что еще сегодня могло случиться? Позвонили в дверь, и Кристина побежала открывать, по дороге заметив, что на телефоне куча уведомлений. На пороге стоял брат Вася и его закадычный друг Кирилл. В руках у них была коробка, а в коробке рыжий котенок с любопытными глазами. - Мария Тихоновна, смотрите, что мы вам привезли! – закричал Кирилл. Бабушка, увидев котенка, заохала, а потом разрыдалась. Три года назад умер ее любимый кот Кузя. Рыжий с наглыми янтарными глазами, он был ее компаньоном на протяжении двенадцати лет, она сильно страдала, когда его не стала и отказывалась заводить других котов. - Кирюша, ну куда мне кота, я же умираю! – сказала она. – Куда его потом, на улицу ведь выбросите. - Обижаешь, ба, – вмешался Вася. – Во-первых, никто никого не выбросит. А, во-вторых, придется тебе теперь не умирать. - А кормить его чем? У меня и молока-то нет! - Я схожу! – вызвалась Кристина. - Я с тобой, – откликнулся Кирилл. – Есть что-то охота, купим чего-нибудь к чаю и так.... На самом деле Кристине не очень хотелось оставаться наедине с Кириллом – что-то было в его взгляде такое, от чего было неловко, а уж когда протянула ему приглашение на свою свадьбу, тот взял его и без тени улыбки сказал: - Жалко. А я все надеялся, что у меня есть шанс. Но при бабушке не хотелось пререкаться, и Ваську с собой тащить вроде глупо. Пришлось идти вдвоем. Напрасно она переживала – Кирилл в основном молчал. Только сказал, что ему очень жаль бабушку и что он надеется, что она поправится. А когда Кристина спросила, придет ли Вадим на ее свадьбу, ответил: - Конечно. И больше ничего не добавил, хотя она видела, что ему хочется еще что-то сказать. Купили торт и чебуреков, которые бабушка забраковала и сказала, что она лучше жарит. Вася хвалил цвет бабушкин волос, а Кирилл попросил Кристину примерить накидку и смотрел на нее как завороженный. Хороший получился вечер, жалко только, что мамы не было – у нее дежурство, и подмениться не с кем. Собственно, Кристина взяла телефон, чтобы маме позвонить, и увидела сообщения от Вадима. Оказалось, что она совсем забыла, что на сегодня был запланирован ужин с его родителями, и он страшно злился, что она пропала. - Я же сказала, что поехала к бабушке, – оправдывалась Кристина. – Ей диагноз поставили, и она... - Она свое уже отжила, – отрезал Вадим. – А нам нечего жизнь портить. Мама моя, знаешь, как расстроилась? Пришлось быстро собираться и ехать домой, успокаивать будущего мужа. Вася вызвался ее отвезти, а Кирилл обещал побыть с бабушкой. Дома, конечно, был скандал. Вадим говорил, что Кристина безалаберная, что она совсем не думает про свои обязанности и не умеет расставлять приоритеты. А когда увидел накидку, которую связала бабушка, сказал, что это страшная безвкусица и что она в этом на свадьбу не пойдет. Напрасно Кристина надеялась, что Вадим успокоится и все поймет – так они до самой свадьбы и ругались как кошка с собакой. А накануне свадьбы бабушку положили в больницу, и Кристина заикнулась было, что лучше все отменить, нет настроения праздновать, но Вадим тут же напомнил и про деньги, потерянные от первой свадьбы, и то, что вторая уже полностью оплачена, да и гости все приехали, а бабушка пусть лечится, все равно ей на свадьбе делать нечего. Кристина помнила, что Вадиму не понравилась накидка, да и бабушки на свадьбе не будет, так что лучше было оставить ее дома, но ведь фотографии-то потом останутся. А бабушка ее три месяца вязала, старалась, хотела ей приятное сделать. И Кристина решила, что наденет накидку, чего бы ей это ни стоило. - Дочь, ну зачем ты эту салфетку нацепила! – расстроилась мама. – Такое платье тебе красивое купили, зачем все портить-то! Я понимаю, что бабушка... Тут мама, конечно же, расплакалась, пришлось ее успокаивать и по новой красить глаза. Хорошо, что жених приехал, мама сразу отвлеклась, принялась суетиться – ничего же не готово еще, а уже выкуп! Кристина не хотела все эти дурацкие выкупы, куклу на машине и все такое, но родители Вадима настояли, а обижать их не хотелось. Ждать, пока жених доберется до неё, было волнительно, особенно учитывая, что подружки ушли проводить выкуп, поэтому Кристина бабушке решила позвонить. - Может, заедете ко мне, – неуверенно попросила бабушка. – Так хочется на вас посмотреть. - Конечно, заедем! – обрадовалась Кристина, хотя не была уверена, что Вадим разделит ее энтузиазм. – А котенок-то с кем, я все забываю спросить? - Так Кирюша его взял пока к себе, – объяснила бабушка. – Такой хороший мальчик... Кирилл сегодня вызвался их с женихом возить – нужен был кто-то непьющий, а Василий сказал, что на свадьбе сестры напьется как следует! Права, конечно, бабушка, хороший он, и почему Кристина раньше этого не рассмотрела? Так что уж теперь... Когда Вадим увидел на ней накидку, первым делом принялся требовать: - Сними это немедленно! Ужас, ну я же говорил тебе! Вокруг толпились подруги. Родственники, видеограф и фотограф. И все наблюдали эту неприятную сцену. У Кристины заалели щеки. - Прекрати, – зашептала она. – Это моя свадьба, и я хочу быть в ней. - А я хочу, чтобы моя жена меня слушалась! - Я тебе еще не жена! И его мама, и ее пытались как-то разрядить обстановку, но Кристина вдруг почувствовала, что не хочет за него замуж. Не хочет она слушать его вечные замечания, прогибаться, отодвигать свои желания подальше, только чтобы ему было хорошо... - Я хочу к бабушке. – произнесла она. – Отвезите меня к ней. - Ты с ума сошла, – зашипел Вадим. – Какая бабушка? Кристина попыталась оттолкнуть его и пройти, но Вадим схватил ее за руку, стиснув запястье так, что стало больно. - Не смей ее трогать! – послышался чей-то голос. Кристина обернулась. Это был Кирилл, который смотрел на Вадима бешеными глазами. - Вали отсюда, – огрызнулся Вадим. – Моя жена, сами разберемся! И тут вмешался Вася. Он врезал Вадиму кулаком в нос, взял Кристину за руку и сказал: - Погнали к бабушке? Все кричали, спорили, мама пыталась образумить Кристину, несостоявшаяся свекровь поливала Васю отборными ругательствами. Но Кристине было все равно – она шла за братом и думала о том, что бабушка ее ждет. Она нашла взглядом Кирилла и безмолвно позвала его за собой. И он пошел, догоняя их с Васей на украшенной шарами подъездной лестнице... Автор: Здравствуй, грусть! Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

– Я никогда не приму невестку, которая позарилась на деньги! Этой провинциалке ничего было не нужно, кроме квартиры и прописки! Я сразу ее раскусила! Таких, как она, видно за версту! Где бы она сейчас была, если бы не ты? Антон вздохнул. Спорить с матерью бессмысленно. Она невзлюбила Свету с первого взгляда. А только потому, что посчитала ее недостойной парой. Света родилась и выросла в небольшом городке. Здесь она окончила школу с золотой медалью и поступила в столичный вуз. Волею судеб Антон выбрал тот же институт и тот же факультет. Они стали встречаться еще на первом курсе. Мать в то время тщательно оберегала сына от девушек. Она говорила ему, что сейчас главное – учеба. Но кто слушает родителей в восемнадцать лет? Конечно, Антон пропускал мимо ушей все требования матери. А однажды привел в дом Свету и представил ее как свою невесту. Парень подумал, что мать сменит гнев на милость, узнав, что у них все серьезно. Но он ошибся. Нина Игоревна выставила девушку вон. Она даже не дала ей пройти в квартиру. Как она кричала и оскорбляла девушку, помнили все соседи до сих пор. Антону было очень стыдно перед невестой. Но он повел себя как настоящий мужчина. Юноша отправился вслед за девушкой и сказал, что останется с ней. Света жила в съемной квартире, за которую платили ее родители. Антон остался здесь. Поначалу мать и отец невесты не знали, что с дочерью живет кавалер. А когда узнали, делать из этого трагедии не стали, а рассудили мудро. Будущий тесть потер ладони и решительно заявил: – Любишь, говоришь? Значит, женись. Я не позволю, чтобы моя дочь жила без брака с мужчиной! Мы живем в провинции. Там до сих пор почитают традиции предков. И уважают только закон. И я не собираюсь оплачивать квартиру неизвестно для чего и кого! Женись и плати сам, молодой человек! Света вспыхнула и зыркнула на отца. Она решила, что Антон теперь точно уйдет. Где он будет брать деньги? А жениться уж точно не захочет! Но Антон спокойно ответил: – Я и сам об этом думал. Хочу устроиться грузчиком. Все-таки мне неудобно, что вы оплачиваете питание и жилье за нас двоих. Но я вас прошу: помогите мне. Нас двоих я сейчас не вытяну. Бросать институт не хочу. Это была моя мечта. Но половину платы за квартиру и продукты я буду отдавать. Честное слово даю. Отцу Светланы понравилась рассудительность паренька. Он кивнул и на прощание посоветовал не торопиться с детьми. Вскоре родители девушки уехали. Так они стали жить вместе. Антон звонил матери, ходил к ней, но она не пускала его даже на порог. Узнав о том, что он по-прежнему со Светой, она молча указывала ему на дверь или бросала трубку. А вскоре молодые люди поженились. Света тоже стала подрабатывать. Постепенно они становились самостоятельными и независимыми. А получив дипломы и вовсе обрели уверенность в себе и крепко встали на ноги. И Свете, и Антону удалось устроиться в хорошую компанию. Платили прилично. Они даже смогли взять в ипотеку небольшую квартирку. Только вот мать Антона так и не смирилась с выбором сына. Она не пришла к нему на свадьбу, не звала молодых к себе в дом и не поздравляла с праздниками. Шло время. У Антона и Светы появилась дочка. Супруги посчитали, что новость о внучке смягчит сердце Нины Игоревны. Но они снова ошиблись. Правда, свекровь сказала сыну: – Привези ко мне девочку. Хочу на нее посмотреть. Но эту свою не привози. С той поры сын и внучка изредка стали бывать в квартире Нины Игоревны. Она делала вид, что невестки не существует. Никогда не спрашивала о ней и не передавала приветов. И вот ей стукнуло семьдесят. Нина Игоревна решила организовать масштабный праздник, а потому созывала многочисленных родственников и друзей. Только Светлану не пригласили. Антону было неловко признаваться жене в требовании матери. Но она сама все поняла и спокойно ответила: – Не переживай. Иди спокойно, поздравь мать с юбилеем. Все-таки она твоя мать. Я не хочу, чтобы из-за меня ты с ней ссорился. Вы и так только наладили хоть какие-то отношения. Я почему-то чувствую свою вину. Да и, признаться, мне вовсе не хочется ее поздравлять. Иди один и не переживай. Но Антон решил не потакать капризам матери. Он позвонил ей и твердо сказал: – Мама, я обдумал твое предложение. Я не приду, если Света не приглашена. Она – моя семья. И ты – моя семья. Но я не буду предавать мать своего ребенка. Если я приду, значит, я соглашусь с тем, что она недостойна меня. – Поступай, как знаешь. Но помни: эта ушлая девка позарилась на московскую квартиру. Ты ей не нужен! Антон вскипел: – Хватит, мама! Света даже ни разу не была в этой квартире! Мы платим ипотеку, хотя я мог бы привести ее в свой дом! Ты останешься совсем одна, если не изменишь свое поведение! – Ага, вот откуда ветер дует! Она, эта Светка твоя, только и ждет, когда меня не станет. Тогда мигом покажет свою подлую натуру. Оставит тебя ни с чем. Оттяпает квартирку. Дурaк! Нина Игоревна положила трубку. А буквально через несколько дней Антону позвонили на работу и сообщили, что его мать попала в ДТП. Травма серьезная. Угрозы для жизни она не представляет, но вот ходить женщина уже не будет... Антон тут же помчался к матери. Он нашел ее рыдающей и растерянной. Она была удручена своим состоянием и причитала: – Это все твоя Светка меня прoкляла! Теперь наверняка радуется! Добилась таки своего! Сдадите теперь меня в дом престарелых! А сами будете жить в роскошной квартире! Антон был удивлен. Даже в таком состоянии мать продолжала нeнавидеть невестку. Но именно Нине Игоревне скоро пришлось перебраться в квартиру сына. Ее разместили в кухне, на раскладном диване. Антон сначала хотел увезти мать домой. Но Света не позволила. Она сказала мужу: – Антош, мама не хочет, чтобы я приходила в ее квартиру. А за ней все равно придется ухаживать. Пусть живет у нас. Может, она оправится. Тогда и станет жить там, где захочет. Света старалась угодить свекрови. Готовила для нее супы, помогала купаться и укладывала спать. Но Нина Игоревна постоянно капризничала. Она говорила сыну: – Светка твоя хочет меня уморить! Отнеси суп в лабораторию! Она наверняка туда яду подложила! Все никак не дождется, когда меня не станет! Со свету меня сжить хочет. Антон теперь старался задержаться на работе. Ведь дома его ждали только истерики матери. Светлана стала нервной. Она очень уставала. Ведь на ней еще была и дочка. ...Однажды Светлана пожаловалась Антону, что мать кинула тарелку с супом в стену. Миска едва не попала в дочку. Та как раз была на кухне. И мужчина не вытерпел, сорвался. Он прошел к матери и, не выдержав, закричал: – Мама! Ты сейчас не в том положении, чтобы капризничать. Скажи Свете спасибо. Она ухаживает за тобой. Другая бы давно сдала тебя в интернет для инвалидов! А ты устраиваешь тут неизвестно что. Как маленькая, ей Богу! Но Нина Игоревна только поджала губы. Антон был раздражен. А потому он обвинил и Свету: – Это ты настояла на том, чтобы я забрал мать. Я говорил, надо ее в квартиру отправить. Наняли бы сиделку и не приобрели бы столько проблем. А теперь домой возвращаться не хочется! Света покачала головой и сказала: – Антон. Она твоя мать и она больна. Нельзя так, имей сердце. Ни одна сиделка не выдержит ее характер. А свекровь все не унималась. Однажды она подозвала к себе сына и шепотом стала говорить: – Ты вот уходишь на целый день и не знаешь, чем твоя женушка занимается. А ведь к ней мужчина приходит! Ага! Запрутся они и сидят в зале! Сегодня ее целых два часа звала. А потом она вышла: довольная, да помятая и лохматая. Ты бы следил за женой! Антон вдруг засомневался в супруге. Слова матери занозой сели в сердце. А вдруг она права и жена ему измeняет, да еще и так нагло. Он стал придираться к Свете, искать подвоха во всех ее поступках. Своими подозрениями он поделился с другом. И тот посоветовал ему установить в квартире пoдслушивaющие устрoйства. Так как Антон работал в этой области, ему не составило труда установить устройства. Уже следующим вечером он прослушивал записи. Но не нашел в них ничего подозрительного. Зато узнал много нового про свою мать и что она говорит его жене: – Все равно я тебя изживу! Не дам с моим сыночком жить! Чего ты мне холодный чай подала? Погрей, я сказала! И кашу я просила рисовую, а не манную! Овечка безмозглая! Таблетки небось подменила? Отравить меня хочешь? Антону стало стыдно перед женой. Он обратился к специалистам и устроил мать в платный дом престарелых. Стоимость содержания была высокой. Но мужчина решил, что дороже спокойствия в доме и лада в семье ничего и быть не может. Квартиру Нины Игоревны они стали сдавать. Этими деньгами и оплачивали ее проживание в пансионате. А в их семье наконец-то наступил долгожданный мир... Автор: Одиночество за монитором. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👇

А увидев Анечку, она тут же разохалась, - Миленькая моя! Да что же ты не предупредила? У меня же еда стариковская, каша гречневая, да куриная грудка отварная. А тебе я бы что-то вкусненькое приготовила! - Да ладно, бабушка, мне сейчас всё равно, - Аня смущенно улыбнулась, - Я тут кое что по пути купила, я поживу на даче немного? - А родители в курсе? - сразу же уточнила Надежда Алексеевна. Раньше все трое внуков у неё летом гостили. А теперь все выросли, Аня самая младшая, да и ей уже скоро восемнадцать исполнится. Внучка сначала в дом пошла вещи занести, переодеться. Потом вышла, - Бабушка, может тебе чем-то помочь? - Да не знаю, Аннушка, я ведь теперь огород не сажаю, сил нет. Готовить мы с тобой уже завтра будем, солнце уж скоро садится. Я вот розы полить потихоньку сегодня хотела, давай вместе. Аня взяла лейку, воды из бочки зачерпнула. А сама какая-то вялая, безучастная. Обычно она веселая, разговорчивая, а тут вся в себе. Вечером за чаем Аня вдруг спросила, - Бабушка, а я слышала, что в старой деревне есть одна женщина... Аня замялась, словно не знала, как её назвать. - Какая женщина, Анечка? - удивилась Надежда Алексеевна, а у самой в голове тут же несколько вариантов проскочило. Жизнь прожила, всякое бывало, а с внучкой что-то не так! - Да не знаю, как назвать, может ведунья или колдунья, я к ней сходить хочу! - К колдунье? Зачем же, Анечка? - Бабушка, ну мне надо, я пока не могу тебе рассказать. Ты поспрашивай, может знает кто-нибудь, ладно? Ты же сама мне раньше говорила, что у нас тут места глухие, не очень-то обжитые. Даже железной дороги нет близко, потому что в старые времена местные купцы боялись конкуренции. И были против строительства дорог. Ту ведь даже где-то староверы живут, да и вообще кого только нет! - Ты спать то ложись, Анюта, утро вечера мудренее. А я ещё почаёвничаю, что-то сна пока ни в одном глазу нет. Может и вспомню что-нибудь, - бабушка пообещала, а сама задумалась. Анечка всегда была чистая, открытая девочка. А теперь она закрылась, выросла, но ведь ещё не совсем взрослая! Надежда Алексеевна тихонько подошла к комнате, где внучка устроилась. Дверь приоткрыта, в щелку видно, что она уже спит. Намаялась видно, пока доехала. Надежда Алексеевна вышла на веранду с мобильником. Набрала дочку, - Танюша, не пойму, что с нашей Анечкой? Здорова ли она? Ах вот в чём дело, ну ладно, я подумаю как поступить... Утром Аня вышла на веранду, а бабушка уже кашу варит. - Бабушка, я есть не хочу, я к реке схожу, а потом может поем и тебе помогу. От сна Аня порозовела, но глаза всё равно грустные. - А пойдем ка вместе с тобой прогуляемся? Я тебе кое-что показать хочу? - предложила Надежда Алексеевна. Когда они уже подходили к старому монастырю, Аня очень удивилась, - Бабушка, мы зачем сюда идём? Я ведь тебя совсем о другом просила? - Уже пришли, идём я с кем тебя познакомлю. А потом расскажу, что с ней случилось, - настояла на своём Надежда Алексеевна. На территории небольшого монастыря женщины разного возраста занимались кто чем. Одна худенькая девушка в платочке ухаживала за цветами. Она оглянулась, увидела Надежду Алексеевну и светло улыбнулась. - Бабушка, ты меня удивила. Не знала, что ты верующая? - Аня заметно удивилась. - Потом, всё потом, - шепнула ей Надежда Алексеевна, - Мы просто зашли в гости. Девушка подбежала к ним, было видно, что она рада их видеть. - Познакомься Полина, это моя внучка Аня. Покажешь ей как вы тут обитаете? Девушки пошли по территории, Полина что-то тихо Ане говорила. Монастырь был небольшой, девушки едва успели обойти центральный храм, как зазвучал колокол, приглашая на трапезу. - Откушаете с нами? - пригласила их Полина. Аня сначала не хотела, но простая еда была удивительно аппетитная. Свежеиспечённый хлеб, ягодный кисель, каша - она всё попробовала. Назад шли молча, но Надёжда Алексеевна заметила, что взгляд у Ани стал другой. Но она опять спросила, - Ты же мне обещала что-то рассказать? - Обещала, - согласилась Надежда Алексеевна, - Эта девушка Полина сюда временами наезжает. Она и другие, что на улице работали, это трудники. Они по велению души приезжают, живут какое-то время там. Так я с Полиной и познакомилась года три назад. Пришла я тогда в монастырь случайно, просто гуляла. Я ведь продукт своего времени. У меня и родители были неверующие. А эта девушка меня удивила. Такая молоденькая, худенькая. Платочек съехал с головы, а волос нет. Я по неразумению подумала - неужели монашка? А оказалось просто трудница. Вид такой, что будно жизнь в ней еле теплится, а сама тащит в ведре землю и рассаду цветов. И такая разговорчивая, увидела, что я озираюсь. А ей видно выговориться надо было. Говорит, и с одного на другое перескакивает, - Вы не удивляйтесь, я ведь городская. Когда заболела ушла из универа, думала на год, а вышло дольше. Сначала лечили, химию вливали. А потом стали ещё и облучать. Волосы вылезли, а мне тётя моя и говорит - приезжай, ты тут как монашка будешь! - и улыбается. Болела Полина тяжело. Когда облучали боялась одна в этой камере сидеть. А тут её научили "Отче наш" читать, а Полина и меня научила. Говорит, что за один сеанс облучения двенадцать раз ровно эту молитву читала. И страх отступил, а потом и болезнь отступила. Молитва эта самая сильная. Если на грани жизни - вспомни о ней. Она и от любовных мук помогает, когда душа не на месте. Я не верила, думала что это совпадение, а теперь верю! - А я не в того влюбилась, он женат, бабушка, - вдруг перебила её Аня, - Я потому и приехала к тебе. Хотела даже к бабке сходить, чтобы что-то сделать. А теперь не хочу. Хорошо, что мы в монастыре были. Через неделю Аня уехала. Надежда Алексеевна ей молитву эту чудодейственную написала на листочке. Читать её надо тогда, когда отчаяние наступает. Или силы покидают и мысли тяжелые мучают. Читать так, чтобы больше не думать ни о чём постороннем. В словах этих сила неведомая таинственная. Анечка теперь иногда к бабушке приезжает. Веселая стала, как и прежде. Учиться поступила, дурные мысли её больше не мучают. А Надежда Алексеевна знает, у каждого свой путь к вере. Это слишком личное. Сама она до сих пор не часто бывает в храме. Её вера в душе и в сердце. Но слова молитвы "Отче наш" для неё безмерно святы и она чувствует их чудесную светлую силу. Автор: Жизнь имеет значение. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👍

Тусклый свет шел из приоткрытой двери коридора. Запах валерианы, хлорки... И тут, сквозь заглушающий металлический звук дождя, Марина услышала подвывание. Она прислушалась – нет, все тихо. А потом – опять. Марина села на кровати, сразу догадалась, что плачет девочка лет шестнадцати у противоположной стены. О ней она уже знала – осложнение после криминального аборта. Спицей сама себе проткнула. Старый способ ... Марина поднялась, села на пустую койку напротив плачущей. Девчонка куталась, только торчали худые острые коленки и волосы раскинулись по подушке. Марина сняла одеяло с пустой кровати, накинула сверху девочки – зябко. Та высунула нос, утерла его рукой совсем по-детски. Ее только сегодня прооперировали. Пять часов резали. Санитарка шепнула – абсцесс, удалили девчонке матку. – Болит? – спросила Марина вслух. Шептать не было необходимости, дождь все равно гремел. Девчонка мотала головой – нет. – Может надо чего. Пить хочешь? – Можно... Марина пошла к своей тумбочке, плеснула теплого сладкого чаю из термоса. – На. Привстань только, – помогла подняться на подушке. – Спасибо, – хлебнула три глотка. – Не плачь, чего уж теперь. Нотации прочесть хотелось. О чём думала, дурочка? Всю жизнь себе испортила! Детей лишилась. Да и самой жизни чуть не лишилась! Но не сейчас же. Марина молчала, и без того девчонке плохо: наркоз, наверное, отошёл, осознала все, что натворила. – Я не нужна никому, – вздохнула девчонка. – Как это? Близким нужна. Матери. Ты чего? – А ему не нужна. Он и не думает сейчас обо мне. – Так ты по нему что ли плачешь? Вот уж нашла печаль. Тебе сейчас о себе надо думать, о здоровье своем, чтоб восстановиться быстрее. – А мне не надо. Я, может, умереть хочу. Я не могу жить без него. Люблюуу, – лицо исказилось, изогнулись посиневшие губы, она съехала по подушке, отвернулась, опять заплакала. Дождь вторил ей, гудел за окном рывками. Марина положила ей руку на плечо, просто положила и молчала. Что сказать несмышленой девчонке? Что сейчас сказать? Что юношеские глупости – такая вот влюбленность? Что если б любил, такого б не случилось? Что трус он и козел, если знает о том, что беременна и не поддержал, допустил такое? Но разве поверит? – Расскажи, – придумала способ успокоить девчонку Марина. И та повернулась, утерла нос и начала говорить, сбивчиво, перепрыгивая с одного на другое, оправдываясь перед собой и перед всем миром. Они в одну секцию ходили – лёгкая атлетика. Он из другой школы, соседнее село. Красавец, подающий надежды атлет, приезжал на мотоцикле, девчонки от него таяли. Она и мечтать не могла, что выберет он ее. А он выбрал. Этим летом на соревнование поехали вместе, поселили жить их в местной школе. Девочкам кровати поставлены – в одном кабинете, мальчикам – в другом. Она говорила и говорила, перечисляя ненужные подробности. Все случилось в пустом школьном кабинете, все случилось красиво – даже свечу зажгли. Мечта сбылась – он выбрал ее. Как не уступить, ведь он был так настойчив. – Он же сказал, что предохраняется, я помню. А потом он меня ещё целовал, так хорошо все было. Вы даже не представляете. – Где уж. А потом? – В потом ещё раз он хотел, перед отъездом уже. Но там тренер по коридору пошла, мы под парту спрятались. Смеялись так..., – девчонка улыбнулась, – Так здорово было. Но тогда не было ничего, в общем... – А дальше? – А дальше? Дальше не знаю, что случилось. Он изменился очень. У нас тренировки не совпали, так я специально на его время приехала, а он как будто не видит меня. Руку даже выдернул и посмотрел так ... А уж потом мне девчонки сказали, что с Кристинкой он Михайловой, – по ее серой щеке покатилась слеза. – О беременности знал? Она кивнула. – И чего? – У виска покрутил, и пальцем по лбу мне постучал. Дескать, думай чё говоришь. А я потом опять к нему – прямо домой приехала через пару недель. Уж точно поняла. Вот он тогда испугался, кричать начал. А я люблю его, понимаете? Мне больше никто-никто не нужен! Никтооо! – она закрыла лицо одеялом, острые плечи заходили ходуном, – А спицу я обработала спиртом, я ж не знала, что так будет, – добавила сквозь всхлипы дождя. И от этой детской ее бесхитростности повисла такая тяжесть на душе у Марины. Совсем ещё дитя. Ещё не понимает, чего натворила. Ей бы по себе плакать, а она слезы льет по несостоявшейся любви. Да какой там любви – юношеской влюбленности в холодного обормота. И история ее не нова, банальна. – Тебя звать-то как? – Света. Света Росенкова. – Росенкова? А ты не из Савельевского? Она кивнула. – А папу не Слава зовут? – Да..., – испуганно затрясла головой, – Только... Только они разошлись давно с мамой. Вы ей не говорите, ладно? Она не знает. Она думает, что я в гостях у подружки в Якимихе. Не говорите, пожалуйста! – Не знает? О Господи! Разве можно... Слава Росенков был одноклассником Марины. И жену его она помнила. Анна, маленькая остроносая девушка, училась в их же школе, на год или два младше. – Свет, надо б маме сообщить. Как же... – Нет-нет! Она меня убьет! Она ж меня из дома выгонит. Не говорите! – Не скажу, не бойся. Давай-ка спать уже. Вон какая серая. Тебе выспаться надо. – Ага, только маме не говорите. Света послушно повернулась на бок, положила ладошки под щеку, как дитя, и закрыла глаза. Марина подоткнула одеяло, и легла на свою койку. Соседки навряд ли спали, наверное, слышали их разговор. Конечно, врачи сообщат матери о том, что дочь здесь. Может уже сообщили. Но об этом Марина не стала говорить девочке. А за окном стало чуть светлее. Дождь смывал темноту ночи, уходил вместе с ней. Так жаль... Так жаль утерявшую сегодня главное свое счастье – счастье материнства. А утром – у постели девочки плачущая Анна, мать. Она сидела напротив скрюченной дочери, раскачивалась взад вперед на пружинной койке, горестно согнувшись надвое. – Зачем? Заче-ем? Маленькая ты моя-ааа... Как же та-ааак... Как же я просмотрела-ааа... Марина забралась под одеяло с головой. А дождь ронял с крыш последние капли, как будто сообщал – все главное позади, не вернёшь струны воды, впереди лишь то, что от них осталось.Эту историю Марина долго не могла забыть. Так бывает у женщин – истории из больниц помнятся. Наверное, потому что само пребывание там – стресс человеческий, и все, что связано с ним остаётся в памяти. Но лет пять, она уже совсем забыла эту историю. Работала она учителем начальных классов в городской школе. С мужем жили хорошо, младший сын учился в Волгоградском военном училище, старший – служил в армии после техникума. В родном доме, в Савельевском, бывала она не часто. Там осталась с мамой младшая сестра с семьёй. А по весне прилетела новость – Костя женится, племянник. Марина любила Костика очень. Он был чуть младше ее мальчишек, рос нежным, пытливым и открытым пареньком. В весенние каникулы сели с мужем в машину и поехали погостить в Савельевское. А заодно и узнать о свадьбе: о подарке поговорить, да о невесте разузнать. Как ни велика была радость от встречи с родными, Марина ворчала. Считала – рановато племяннику женится. Костя только в этом году закончит строительное училище, впереди – армия. Уж, не известная ли необходимость ведёт к свадьбе? Поля с озимыми ровные, как стол, высокие стволы просыпающегося от спячки леса и знакомые запахи. Здесь, дома, всегда ей было хорошо, необъяснимое волнение, радостное и печальное, подкатывало к горлу. Приехали уже к вечеру. Вот и дом, явно помолодевший, с новой верандой и каменной пристройкой. Сергей, зять с Костей стараются. Не даром – в строительном племянник учится. Разобнимались с Наташей, сестрой. Мама утерла глаза кончиком платка. Потом глаза ее повеселели, появились морщинки у губ, начала хлопотать. Неизменно сели за стол. Поговорили о том, о сем. Сергея и детей дома не было. – Строят и строят. Низ весь бетоном залили. Ох, машина неделю тут гудела. Под две горницы и террасу. Куда столько-то? – причитала мама, но было заметно, как приятно ей, что дом их с отцом разрастается. – Ох, хорошо тут у вас. Прямо, душой отдыхаю. Значит, Костик точно решил? – Марина уже наелась, тянулась к прошлогоднему земляничному варенью. Сладкое она любила очень, оттого и вес. – Так уж кафе заказали у Армена. Конечно, точно. Восьмого июля, как раз праздник , говорят. К нам уж из клуба Люся приходила, и в клубе поздравлять их будут. Концерт, праздник там. – Ну, надо же. Как раз Сашка приедет на каникулы. Жаль вот только Гену не отпустят. Не погуляет у брата, – качала головой Марина, – Самое главное! Ох! И не спрошу, – она намазывала густое варенье на кусок хлеба, – Кто невеста -то? Наша или... Я ж так и не спросила по телефону. Чё-то не ожидала от Костика. Вперёд моих-то... Растерялась. – Невеста? Так наша-а. Хорошая девушка, – отвечала мама с мягкой улыбкой, – Правда, родители -то ее развелись давно. Светочка Росенкова. Может помнишь Анну да Славку? – Мам, конечно, помнит. Она ж со Ставкой в одном классе училась. Но он на свадьбе дочери будет. Сказал, будет обязательно, приедет. Солнце пряталось за синюю дымку, голубые задумчивые тени лежали по двору, лаяли, обрадованные вечерней прохладой, собаки. А Марина оцепенела, с куска хлеба на клеёнку потекло варенье. Взгляд ее стал жёстче и углы губ напряглись. – Чего, не помнишь что ли? Ну, небольшого роста такой. Он ещё с Мишкой Киселевым в клубе на гитаре лабал. Не помнишь? Марина кивнула, собрала пальцем варенье, облизала, чтоб прийти в себя хоть чуток. – Помню, помню... Вспоминала вот. Забыла уж всех. – А девочка хорошая, – не заметив замешательства дочери, продолжала мама, – Анна-то, конечно, одна их тянет, богатства, знамо, нет. Но Света умница. Уж и нам помогает. По осени картошку с ними вон копала. Я-то уж – не помощница. И на стройке мужикам помогает. Худенькая, а хваткая такая... Ох! У Марины вспотели ладони. Она взяла второй кусок хлеба, опять лила варенье. Всегда так – волнение вызывает аппетит. Ого-го... Тогда об этой встрече в больнице она рассказала только мужу. Для него это так – очередная женская страсть. Был он не местный, рассказать никому не мог. Послушал, да и забыл. В Савельевском об этом просто не узнали. Документы из школы тогда по осени Анна забрала, и перевела дочь в училище, в районный центр. Обычно такие вести по селу разносятся, как парашютики одуванчика, но не в этом случае. Марина тоже молчала, понимала – позор для девчонки. Жаль ей тогда было сильно и мать, и девчонку, сердце рвалось. Но теперь... Костя! Любимый племянник, хороший мальчишка, благополучная семья сестры! А как мать правнуков ждать будет! Нет! Этого допускать нельзя! – Знаете, что я вам скажу, дорогие мои, – начала Марина со вздохом, взглянула в счастливые заинтересованные глаза Наташки, в глаза разомлевшей от их приезда матери ... и... , – Убей, не знаем, чего дарить. Деньги или ... Вернулся зять, пришла с занятий Лера, четырнадцатилетняя племянница, она занималась в клубе танцами. Все со своими новостями, шумные, разговорчивые. Вечерело, село притихло, все отужинали, мужчины смотрели футбол, на улице исчезали последние человеческие звуки. Марина с Наташей стояли на крыльце. – Ты, наверное, думаешь про беременность? – посмотрела на нее Наташа, – Не-ет, не беременна наша Света. Не угадала. Не потому женим. Просто училище сейчас он закончит, пусть уж вместе, и ее распределят, куда и его. А потом служить же еще. С детьми, сказали, подождут. Хотя ... это дело такое... А я подумала: даже если не состоится в них чего там на стройке -то, так вон – добро пожаловать. Достроим, так места полно будет, и нам, и им...и внукам, – Наталья улыбнулась, – Вот уж не думала я, что бабкой вперёд тебя стану. А ведь может так и будет. Не станешь! Не станешь! Не станешь, Наташенька! – кричать хотелось, просто распирало, как хотелось. Кричать на все село о несправедливости! И плакать хотелось. Марина порывисто обняла сестру и заплакала. – Чего ты, Марин? Чего? Надо же, как расчувствовалась... Погоди, и твои скоро! Она долго не могла заснуть, и всё боролась с собой и со своим желанием немедленно сейчас пойти к Анне и Светлане, постучать в дверь, потребовать, чтоб правду они открыли. И это желание было настолько сильно, что она вскочила, оделась и долго бродила по ночной улице. Даже дошла до дома Росенковых, постояла на улице. Ночь стояла тихая, вся в ярких проколах звёзд. Заснула Марина лишь под утро, совершенно измученная, но всё в том же состоянии ожидания разговора. А проснулась уже часов в 9:00, пошепталась с мужем. Напомнила ему историю. Он хлопал глазами, удивлённо поднимал брови. – Да уж. Поворот. Невестушки пошли... Не умываясь и не завтракая, помчалась Марина к Росенковым. Нет, так нельзя. Родня должна знать правду о невесте! Но сказать эту правду должны они сами – Света и ее мать. В дверь стукнула, послышались приглушённые шаги, зашуршала материя, дверь открыла Анна. Как будто ждала, шагнула назад, приглашая в дом. Марина была выше ее на голову. – Заходите. Здравствуйте, – пригласила хозяйка. – Поговорить бы... – Конечно, знала, что придёте. Одна я. Чаю? – Можно. Не завтракая помчалась я. Дело такое, знаете ли..., – Марина грузно приземлилась на табурет. Анна кивнула. Не похожа она сейчас была на мать, радостно выдающую дочь за любимого. Она накрывала чай. Кухня уютная, хоть и обставлена разнокалиберной мебелью. Марина как-то неловко стало от того, что пришла, что лезет, что принесла она в этот мирный ход дела такой вот некрасивый расклад. Но решила не уступать, говорить прямо. – Ань, не буду ходить далеко да около. Костика люблю, как своего. Наташка внуков ждёт, мать – правнуков. А у Светы Вашей удалена матка. Помню я... Анна кивнула, слушала, продолжала разливать чай. – Надо, чтоб знали они все. Знали наперед, понимаете? Хуже, если потом узнается. Столько горя будет. Анна подвинула чашку, зефир и оладьи. – Оладьи только что напекла, горячие. Кушайте. – Спасибо, – Мария взяла оладушек, сунула в рот, потом второй – опять заедала нервы. – Вот и я ей говорю. Надо честным быть перед всеми. А она... – Что она? – Говорит – Костя запретил. – Что? – поперхнулась закашлялась Марина, – Кх, кх... Он, что, знает? – Да, Костя знает. Я ведь и с ним говорила. Ну, по-матерински так. Зачем, говорю, обрекаешь себя на бездетность? А он ... , – она махнула рукой, – Да чего он, чего они, глупые ещё совсем. – Значит, знает, – Марина задумалась, и опять взялась за оладьи. – Знает. Влюбчивые они оба. Вцепились друг в дружку – не разорвать. Светка ж от того и пострадала. Уж как влюбиться... Ох... А Костя ещё и жалеет ее теперь. Я уж и не знаю, что с ней будет, если Костю вы отговорите. Умом понимаю, что надо бы, а сердцем материнским ..., – она закрыла лицо ладонью, полились слезы, – Не уберега я ее! – утиралась линялым передником. – Да, не плачьте. Разве слезами поможешь горю? Только и нас поймите. Не наша это беда. А станет нашей. Так зачем же нам беду эту к себе притягивать? Думаете, мне Вашу Свету не жалко? Жалко. Я тогда в больнице уревелась, и ведь никому ни слова... Но племянника мне жальче! И мать свою, и сестру! В общем, – она поднялась из-за стола, – За завтрак спасибо, но уж не обессудьте, с Костей говорить буду, отговаривать. А Вы, Анна, помогите тоже – дочку настройте. Не отдадим парня! Здоровый, красивый, деловой, каких поискать. Не отдадим! Уж простите..., – развела руками. Шла, нервно сжимая кулаки. А через порог дома переступила, улыбнулась натянуто. Никто и не знает здесь, что она мечтает расстроить запланированную свадьбу. Костя должен был приехать сегодня вместе со Светой из училища. Приехал, посмотрел на тетку с испугом, но, поняв, что в доме ничего не изменилось, смягчился. Он похорошел, ещё больше вытянулся, карие глаза, чуб – парень – девкам загляденье. Оттого ещё больнее. Света тогда в больнице и не поняла – что за односельчанка перед ней. Но Анна тоже видела ее. Поэтому сейчас Костя знал, что тетка его Марина в курсе их тайны, оттого и боялся. Вечером уединились во дворе, сели на скамью. – Тёть Марин, спасибо, что не проболталась матери. – Ты это называешь – проболталась? Костя! Я обязательно проболтаюсь, обязательно! Но сначала хочу поговорить с тобой. Ты думаешь, что делаешь? Ты понимаешь – чего ты себя лишаешь? И не только себя: мать, отца, бабушку, нас, в конце концов! Мать вон уже о внуках говорит. Неужели девчонок хороших, нормальных мало? Костя! – А если я люблю только ее? – Глупости! Глупости это, Костя! Ты пожалеешь потом. Оглядись! Оглядись сколько людей ты сделаешь несчастными. – А ее – счастливой, – он наклонился вперёд, опёрся локтями в колени, смотрел в землю. – Ее... Ну, да-а, конечно. А то, что сама она виновата, что лишила себя материнства, что ее это глупость и вина, не важно? Ее вина, ей и расхлёбывать! Грехи такие, они, знаешь ли, наказания требуют. А ты... Ты ее награждаешь, спасаешь, а мать...мать свою... И себя. Неуж тебе отцом быть не захочется, Кость? Парни начнут детьми обзаводится, мальчиков, девочек, похожих на себя, за руку водить. А у тебя этого не будет ни-ког-да. Никогда, понимаешь? – и Марина заплакала, завела себя эмоционально. Костя обнял ее, положил свою голову ей на плечо. – Тёть Марин, ты только нашим не говори пока, ладно? Я потом сам... – Когда потом-то, Кость? – сквозь слезы сопела Марина. – Потом. Когда поженимся. – Дурачек ты, Костя! Ох, дурачек! Ведь бабка не простит меня: знала и не сказала. – Я в любом случае женюсь, а они только нервничать больше будут. Ты ж этого не хочешь? Марина мотала головой. Она уж и сама не понимала, чего хочет. Осталась последняя надежда – поговорить со Светланой. И на следующее утро разговор этот состоялся. Говорили на заднем крыльце дома Светланы. Она стояла у перил, смотрела куда-то в сад, в одну точку, отвечала односложно, а Марина распылилась: говорила много, уверенно, с доводами и примерами. – За свои грехи уметь отвечать надо, а не сваливать их на другие плечи, Света! Костя – парень жалливый. Он тебя пожалел, а ты ему взамен – жизнь испортишь. – Как же можно жизнь испортить, когда любишь? – Помнится, ты и того любила, Свет. Уж прости. Так любила, что выла тогда. Однако прошло. И тут пройдет. А Косте мы счастья хотим, семьи нормальной, детей. Я и тебе желаю счастья, но ... Костю оставь в покое, пожалуйста. Если любишь, оставь... Именно, если любишь по-настоящему, должна оставить. – Да, – она обернулась, – Наверное, Вы правы. Гримаса потаённой боли передернула ее лицо. А вообще, она была хороша. Совсем не такая, какой была пять лет назад там, в больничной палате. Волосы темные, прямые, глаза огромные, как блюдца, стройная, высокая. И у Марины защемило сердце – какая б была невеста, если б не одно но... Какая девушка, женщина, мать семейства. Она встала со скамьи, поправила юбку. – Конечно, права. Тут уж... Каждому – свое. Марина попрощалась и ушла. В этот день они с мужем уезжали, сестре и матери она так ничего и не сказала. Костя смотрел на нее глазами, полными надежды. Не сказала... А потом утирала слезы в дороге. Муж ворчал, ругал ее, а она всё никак не могла успокоиться. – Не твое это дело, понимаешь? Зачем суешься? – Как не мое-то, Жень! Они ж не знают... А через неделю в школу позвонила ей сестра: Света в больнице, отравление лекарствами. Вроде как, отравиться хотела. Но самое страшное позади – Костя с ней рядом, "живёт" в больнице. Наташа так толком причину того, отчего будущая сноха отравилась и не поняла. Не то случайно, не то... – Костя ничего не говорит мне. Думаю, поссорились они, вот и ... Господи, что за время, Марин! И опять Марина ничего сестре не сказала. Да и говорила она из учительской – кругом коллеги. Но после работы в больницу, где лежала Светлана, направилась. Зачем – и сама не понимала. Странная она, эта Света. Эмоциональная, проблемная, видимо, девочка. Надо осторожней с ней. И опять лупил дождь. Он стоял стеной, пришлось пережидать на остановке – зонт бы не спас. А в дверях больницы, когда стряхивала зонт, наткнулась на племянника. – О! Ты куда? – спросил напряженно, даже не здороваясь. – Здравствуй, Кость. Да вот... Мама сегодня позвонила, рассказала про Свету, навестить вот иду, – пробормотала Марина. – Не надо! – встал перед ней. – Так ведь я чисто по-родственному. Чего ты? Не собиралась я... – Не надо! Ей сейчас видеть тебя не надо, тёть Марин. – Кость, так она из-за меня это? – А то ты не догадалась? И такое на Марину зло нашло. Усталая после работы ехала она через весь город под дождем, а он встал стеной, да ещё и разговаривает грубо. Она оттолкнула племянника, сделала пару шагов, но он обогнул ее, и опять встал столбом. – Кость, ведь двину! Знаешь же – могу! – замахнулась зонтом. – Давай, – кивнул он, – Все равно не пущу. – Молодой человек, а выйти можно? – сзади него стояли люди, он посторонился, и Марина шагнула в больничный холл. – Ну, тёть Марин, чего ты, как осел! – ухватил он ее за руку. – Господи, Кость! Что ж она у тебя такая странная -то, а? Ты специально что ли такую выискивал? – Марина выкрикнула, вырывая руку, откатываясь от него, получилось громко, на них оглянулись. Костя смотрел на нее и молчал. Она притихла тоже, застегивала и никак не могла застегнуть зонт. Что-то слишком она разбушевалась, на нее не похоже. – Ты зачем пришла-то? – спросил он уже мирно, отобрал у нее зонт, застегнул. – Да и сама не знаю. Наташка как позвонила, ноги сами на остановку повели. – Если опять наезжать на нее не будешь, пошли. Только имей в виду, я рядом буду. И свадьба у нас будет, даже если весь мир перевернется. Ты не можешь ничего изменить. Марина кивнула. Они накинули халаты, прошли по больничному коридору. В палату их не пустили, велели ждать, когда Света выйдет. Она пришла, увидела их обоих, замедлила шаг. Потом села на кушетку, бессильно сложила руки на коленях, опустила голову. Бледная и молчаливая. Костя упал рядом, взял ее за руку. Марина возвышалась над ними. И что тут скажешь, Господи! Прямо Ромео и Джульетта! – Господи, Светка, ну, что ж мы с тобой все в больничных коридорах -то встречаемся? И все время – в дождь. Вон пелена опять. Просто напасть какая-то. Опять вон бледная, как лунь. Не берешь ты себя совсем! – Мы..., – она подняла на нее глаза, – Мы, наверное, не расстанемся. Не вышло у меня ничего. – Да-а, вечно ты... Не умеешь, так и не начинай. – Тёть Марин, – сдвинул брови Костя. – А чего я сказала? Да ничего... , – она подняла брови, развела руки, – Ладно, делайте что хотите. Хотите жениться – женитесь. А матери и бабушке уж сами объявляйте, дело это не мое. Вот, тут фрукты, держи, – она сунула Светлане пакет, развернулась и пошла, сдерживая ком в горле. – Тёть Марин, – крикнул Костя, – Спасибо! Она кивнула и пошла быстрее. Под дождь, под дождь... Там не видны будут слезы. Свадьба была веселой. Но как и положено родне – слезы лили. И обе матери, и бабушки, и тетка. – Эх, какая у меня дочь! Эх! Красавицу вам отдаю! – хвастал отец невесты, одноклассник Слава Росенков. Он ничего не знал о проблемах дочери. А возле клуба праздник – День семьи, любви и верности. Аист на плакате нес в клюве младенца. Центральными были жених и невеста, а ещё семьи многодетные. И казалось Марине, что Светлана, при каждом упоминании о потомках, втягивает голову в плечи. Она ль должна быть центральной на этом празднике здоровой плодородной семьи? И было Марине по-человечески жаль ее. А через два года случилось так, что назначили ее в комиссию по делам несовершеннолетних. И на выезды они ездили, и в реабилитационном центре местном приходилось бывать. Познакомилась с сотрудниками, подружились даже. Насмотрелись всякого. Черные стены, посуда со слизью, тряпье. Ударял в нос нежилой запах жилья: мертвый, гнилостный, перегарный, тяжелый как копоть, валящий с ног. Из таких мест детей они забирали. Тогда Марина ночами спать не могла. Она со свойственным ей эмоциональным многодушевным страдающим нутром после таких выездов, всё думала и думала о судьбе деток. А весной, в погожий солнечный выходной, поехали они с мужем к Косте со Светой. Жили они тут же, в городе, недалеко, работали на стройке оба. Она с документами какими-то, а Костя уже бригадиром. Он отслужил в армии, а Света доучилась. Ждали они и своего жилья от строительной организации. – Чего мы приехали-то ... Я опять, наверное, не в свое дело суюсь. Ребят, там такая девочка без родителей осталась, хорошая очень ... Светлана и Костя переглянулись и кивнули одновременно. Автор: Рассеянный хореограф. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Друзья нередко поддразнивали его за это, указывая, что он, как бобик, падок на косточки. Валера отмахивался. Ну а что он должен был делать? Он совершенно равнодушно смотрел на фото роскошных красоток в журналах и всяких там Ким Кардашьян на экранах. Королевы красоты не затрагивали в нем ни единой струнки. Но любая невзрачная пичужка, поневоле одевающаяся в двадцать лет в детском отделе, немедленно вызывала заинтересованность. Вот таким неправильным он у папы с мамой получился. Женился Валера относительно рано, двух лет не прошло после получения диплома. Ему казалось, что иначе Веру у него непременно уведут – она же такая замечательная! Надо ли говорить, что на деле Вера, хоть и весьма милая девушка, ордой поклонников похвастаться никак не могла? Именно из-за того, что привлекло к ней Валеру – из-за субтильности. Вера была еще моложе его – двадцати одного года замуж пошла. Высшего образования у нее не было, закончила она всего-то техникум (колледж, по-модному и современному) пищевой промышленности со специальностью технолога кондитерского производства. Но зато работу сразу нашла, ибо это самое производство у них в городе было, и кадры там требовались. Валера тоже устроился быстро, хоть и не точно по профилю – в фирму, торгующую всякими запчастями и комплектующими к электронике. И к моменту женитьбы обосновался там достаточно прочно. В целом он, спроси его кто, ранние браки рекомендовал бы. Родители с обеих сторон еще были достаточно молоды, работали, в помощи не нуждались. Наоборот – сами могли помочь молодым, не надрываясь особо. И были слишком заняты, чтобы постоянно контролировать и донимать непрошеными советами. К тому же времени паре на все должно было хватить: и на материальное обеспечение, и на профессиональное развитие, и на деток. Валера с Верой поднапряглись, собрали денег немного, родители помогли – хватило на первый взнос за двухкомнатную. Веру на работе ценили, да и Валера в своей фирме закрепился, нормально дела пошли. Ипотека платилась, и на жизнь вполне хватало. Жили Валера с Верой душа в душу. Все у них ладилось, всегда удавалось договориться. Они не знали, что значит по-настоящему поссориться. Друзья с подружками завидовали в открытую. Детей они как-то не планировали. Вообще – ничего не предпринимали ни для, ни против. Первые годы само не получалось, без всяких усилий с их стороны. А потом ясней ясного стало, что можно – и чувства проверены, и условия отличные. Так что, когда на пятый год Вера забеременела – все в восторге были, и не возникало глупых вопросов «пора – не пора». Каким манером хрупкая Вера с ее детским 42-м размером сумела выносить близнецов – это был отдельный вопрос! Когда она в декрет уходила, Валера обоснованно опасался, что ее вскоре может начать носом в асфальт опрокидывать. Но однако же все прошло достаточно гладко. Родились Кирилка и Данилка, и Вера оправилась достаточно быстро. Работающие родители с обеих сторон сказали родителям свежеиспеченным: мы вам с внуками сильно не поможем, нам еще пенсии заработать надо. Но зато можем помочь с деньгами, чтоб Валера подработки не хватал, а уделял внимание жене и детям. Здоровья нам пока хватает, а дополнительный заработок только плюсом к пенсионной карме будет. Так и сделали. Валера на работу ходил исправно, а сверхурочно ни-ни – мчался домой, и было ему там нисколько не скучно. Начальство, впрочем, его вполне понимало, а родители вскладчину перекрывали ипотеку. Как говорится, ничто не предвещало... *** Когда жена на сносях колобком каталась – это вызывало у любящего супруга одно лишь умиление. Потом вообще не до того стало. Если кто-то думает, что отец крошечных близнецов имеет время и силы замечать, как выглядит его женушка – пусть сам попробует и проверит. Тут не до предпочтений, тут бы поспать. Но время шло. Кирилка с Данилкой подросли, стали реже требовать кушать. Что есть «прорезывание зубов» Вера с Валерой и вовсе не поняли – просто доктор однажды им показала, что первые зубки у близнецов уже есть, по одному на брата. Мальчишки стали спать по ночам, и выяснилось, что в бодрствующем состоянии двое малость подросших детей напрягают родителей не более, чем один ребенок, а то и менее, ибо они друг дружку иногда развлечь способны. И вот тут обнаружилась проблема, да какая! Валера вдруг открыл для себя, что Вера больше не та хрупкая дюймовочка, от которой он в свое время потерял голову. Нет, нельзя было сказать, что она растолстела. Вера стала... уж простите... мясистая. Подтянутая, крепкая. Но и спереди, и сзади ее теперь было довольно-таки много. Случилось то, что обычно и случалось с Валерой в присутствии девушек подобного типа – отсутствие восприятия. Он больше не испытывал мужского интереса к жене! Но – парадокс! – он продолжал любить Веру! Ему было приятно разговаривать с ней, делиться впечатлениями от рабочего дня и выслушивать ее рассказы о проделках мальчишек, обсуждать планы на выходные, гулять вечерами в сквере. Они одинаково думали о большинстве вещей, имели сходные привычки, даже блюда и напитки им одни и те же нравились. И все это оказалось под угрозой из-за его неправильных мужских вкусов! Говорили же ему умные друзья наперебой, что Вера после родов чудо как похорошела, а он... А хуже всего было то, что как раз в это время к ним на работу в рекламный отдел пришла Алена. И Валера, как ее увидел, просто прирос к полу и корни пустил. Ниже шеи Алена была один в один прежняя Вера! Он ругал себя последними словами, взывал к собственной совести и чести тоже. Он разъяснял себе, балбесу, что параметры женской фигуры к счастливой супружеской жизни имеют крайне небольшое касательство. Он выдавал сам себе убедительные расчеты, как дважды два доказывающие, что супружеская измена – предприятие изначально убыточное, ибо предполагает размен целой жизни в любви и согласии на несколько минут сомнительных удовольствий. Ничего не помогало! Вера, замечая отсутствие его интереса, обижаться понемногу начала. До настоящих ссор и выяснений отношений пока не доходило, но... И он мог ее понять! И Алену мог понять. Она не была слепой и недогадливой, и прекрасно видела, как он при встречах с ней обретает туманный взор только что разбуженной Спящей красавицы. Алена знала, что он женат, но, очевидно, с ее точки зрения это не было непреодолимым препятствием. И Валера понимал, что он объективно мужчина ничего себе – тридцати еще нет, высокий, подтянутый, лицо приятное, и по части карьеры перспективен. Недурная добыча для девушки! В общем, Алена ясно дала ему понять, что его интерес ей приятен. Прозрачно намекнула, что не видит ничего страшного в уплате алиментов – дети это святое. И понимающе заметила, что в жизни бывает всякое – ну нравилась женщина и разонравилась, можно все решить по-хорошему. *** А на прошлой неделе шеф поставил сотрудников перед фактом: летите вы, голуби, все на симпозиум-семинар, где важнейшие вопросы нашей с вами профессиональной деятельности рассматриваться будут. На три дня. Номера в отеле забронированы, возражения не принимаются. И список зачитал, и в нем и Валера, и Алена значились. – Другого такого случая долго может не представиться! Я все устроила, в номере со мной будет Анька Ветрова, а она как пить дать к Петьке Ситникову сбежит, они же не разлей вода! Ты же будешь жить с Витей из планового, а он вечером непременно в баре застрянет, я знаю! И ты сможешь прийти ко мне, и разговоров лишних не будет. Ну сколько мы можем мультфильм Диснея изображать, мы взрослые люди! – так Алена сказала. И Валера с нею согласился! Ему тоже подумалось: а сколько можно? Он молодой здоровый мужчина, и тут такой пердюмонокль с личной жизнью! Может, после этого наваждение рассеется? В конце концов, Алена привлекает его исключительно сходством с прежней Верой, так что это в некотором роде и не совсем измена! Все шло строго по плану. Симпозиум был обычный, то есть пафосный, беспредметный и нудный. Заседания и круглые столы тянулись нескончаемо, и, перехватив его после последнего, Алена тихо сказала: – Идем сразу ко мне, а то совсем нам времени не останется! Анька уже улетела куда-то с Ситниковым! И Валера решился. *** Они зашли в номер, Алена закрыла дверь и сразу повисла у него на шее. Валера чувствовал себя малость не в своей тарелке, и решил разрядить обстановку милой шуткой. Он с Верой так делал, если надо было попросить ее чуть подождать с нежностями. И теперь и Алену игриво ткнул двумя указательными пальцами с двух сторон под ребра. – Ай! Не делай так! Мне щекотно, а я щекотку терпеть не могу! – взвизгнула Алена. Валера растерялся. Вера на такое дело реагировала веселым хихиканьем и ответным тычком. А почему у Алены иначе? Но от его шеи девушка все же отцепилась. Игриво бросила ему: – Ты расслабься немного, я сейчас! – и упорхнула в душ. Валера чувствовал себя неуютно, и из «расслабления» позволил себе только снятие галстука. Но когда Алена в легоньком коротком халатике вышла из душа, он снова почувствовал прилив энтузиазма. И тут в дверь постучали. Переговорив с кем-то, Алена вернулась и пожаловалась: – Шеф. В бар звал. Сказала ему, что голова болит. А ты чего до сих пор при параде? Валера снял пиджак и начал расстегивать рубашку. Она у него была недешевая и ну очень классическая, и рукава застегивались не на пуговицы, а на запонки. Запонки тоже были недешевые и немаловажные – подарок родителей. И конечно, одна запонка выпала из рук и куда-то ускакала. Валера сам понимал, что в позе кролика на полу, заглядывая под стол и за диван, он выглядит не слишком привлекательно. А что прикажете делать? Хитрющая запонка нашлась у батареи. Алена прилегла на диван и смотрела на него по-особенному, отчего ему становилось еще более неловко. Он вытащил из брюк расстегнутую рубашку, и тут снова постучали в дверь: – Обслуживание номера! – гаркнул бодрый молодой голос. – Мы ничего не заказывали! – не подумав, отозвался Валера. За дверью охнули: – Забодай меня комар, это 312-й! А заказывал же 321-й! Ох, простите, я второй день работаю! Алена на диване нетерпеливо заерзала. Валера попытался справиться с молнией, но ее наглухо заело. Он дергал собачку и чувствовал себя полным болваном. – Дай помогу! – сказала Алена не столько призывно, сколько раздраженно. Но сделать ничего не успела – в дверь не просто постучали, в нее забарабанили! – Д-даш-к-а здесь? Мне нудна... нужда... нужна Дашка! Д-дарья Сева...Села... Селиналова... Селиванова! Где Д-дарья С-сели-наи-ва-нова? – Нет тут таких! – крикнула Алена почти визгливо. – К-как нет? А хде есть? – искренне удивились за дверью. – Не наше дело! Оставьте нас в покое! – рявкнул Валера. Это наконец подействовало. За дверью еще малость побурчали, поудивлялись и удалились. Валера перевел дух и посмотрел на Алену. И – ничего такого не ощутил! Вернее, ощутил – жуткую неловкость оттого, что вот он, женатый мужчина, отец двух чудесных мальчишек, стоит тут перед девушкой в расстегнутой рубашке, сильно помятой за день, в гостиничном номере, в который ломятся неизвестные в поисках Дарьи Селивановой. Как он дошел до жизни такой? Как мог такое допустить? Он начал запихивать рубашку обратно за пояс брюк. – Прости. Ничего не получится. Я редкая редиска, что согласился. Нельзя так... Алена задумчиво рассматривала его: – Объясни мне только одно. Очевидно, что тебе нравятся стройняшки-дюймовочки, вроде меня. Тогда почему ты женат на пышке Вере? Ну да, она женщина славная, но... Валера вспомнил Веру – в белом свадебном платье. Точно Дюймовочка! Но в этом ли дело? – Наверное, потому, что она Вера. Другой такой нет. И я уже совсем не уверен, что меня привлекают только стройняшки. – Жаль, – невесело подытожила Алена. – Ты мне нравишься. Но действительно так бывает – не судьба. Нет, думал Валера, тут как раз судьба. И эта судьба доходчиво так мне пальчиком погрозила. Спасибо ей за это. Спасибо за неопытных официантов, общительного шефа, хитрые запонки и зловредные молнии и даже за укушавшихся поклонников неведомой Дарьи Селивановой! Он ведь реально чуть не разменял всю свою прошлую и будущую счастливую жизнь с Верой на непонятный каприз своего глупого организма! Вот с каких это пор он позволяет своим низменным пристрастиям за себя думать? Надо было слушать Тольку и Кольку, у них всегда вкус хороший был, и они единодушно уверяли, что Вера сейчас такой завлекательной стала, что просто персик! И ведь они правы! Чего его на этих худышках переклинило? У него такая жена – эх, облизнуться тянет! И главное – она Вера! Его единственная, неповторимая, любимая Вера! ** Домой Валера приехал довольно поздно, но жена не спала. – Ну, как семинар? – поинтересовалась она скорей ради приличия. Лицо у нее было напряженным и внимательным. – Невероятно нудный! Я страшно соскучился! Как мне там не хватало тебя! – вдохновенно выпалил Валера и игриво ткнул свою бесценную спутницу жизни пальцами с двух сторон под ребра. Вера засмеялась и ответила тем же. --- Автор: Мария Гончарова. Хорошего дня читатели 🌟 Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👀

Она посмотрела на экран телефона. Ни одной палочки. Сигнала нет. Это было частью условий. Две недели без связи. Отдохнуть, перезагрузиться, уехать от людей и их ожиданий. Она не сказала никому, куда именно едет. Ни коллегам, ни друзьям, ни бывшему мужу, который всё ещё присылал ей сердечки через месяц после развода. В доме было пусто, холодно, пахло сухими травами и пылью. Хозяин оставил дрова, как и обещал. Но печку топить Ирина не умела. Постояв с полминуты, она закатала рукава и пошла к поленнице. Полено ускользнуло из рук, и она едва не рухнула в грязь. Кто-то сзади крикнул. — Осторожно, городская. Ирина резко обернулась. За забором стоял мужчина — высокий, крепкий, с руками, покрытыми опилками. В футболке с закатанными рукавами, в фартуке плотника. Лицо простое, но тёплое. Глаза — серые, чуть усталые. — Я тут рядом живу, — сказал он, кивнув на дом за его спиной. — Видел, как вы приехали. Давайте я с печкой помогу, а то вы к утру тут льдом покроетесь. — Спасибо… Я справлюсь, — сдержанно ответила Ирина, отойдя на шаг. Он усмехнулся — не грубо, не насмешливо, скорее с сочувствием. — Справитесь, только завтра. А сегодня — позвольте. Я быстро. Через час в доме уже потрескивали поленья, на плите грелся чайник, а Ирина впервые за долгое время смогла позволить себе сидеть в кресле и ничего не делать. Мужчина расставил сапоги у входа и поправил коврик. — Меня Григорий зовут. А вас как? — Ирина. — Ну что, Ирина… Добро пожаловать в нашу глухомань. Тут в скорости только улитки соревнуются. — Мне это и нужно, — вздохнула она. — Хотя… непривычно. — Привыкнете. Мы не кусаемся. Хотите, покажу, где тут магазин и колодец? И у вас дверь перекошена, кстати. Если не возражаете, загляну завтра с инструментом. — Вы… столяр? Или плотник? Простите, я не знаю, как правильно. — Всего понемногу. Игрушки делаю деревянные. Местным продаю, на ярмарку отвожу. Иногда заказывают из города. Успокаивает. Она молча кивнула. Игрушки. Что-то в этом слове щелкнуло внутри — заброшенные мечты, запах стружки из детства, папа, строгающий лошадку на балконе… Следующие дни были странными. Григорий появлялся незаметно: то принесет банку мёда, то поправит калитку, то отремонтирует табурет. Не лез в душу, не задавал вопросов, но всегда делал что-то полезное. Ирина сначала напрягалась — в городе каждый жест что-то значит, каждый жест обязывает. А тут — будто просто так. Однажды она увидела его в сарае. Он строгал что-то на коленях, весь в мелкой стружке. Подошла ближе — в руках у него была деревянная фигурка медвежонка. Смешной, с большой головой. — Это… мило, — сказала она. — Для ярмарки? — Нет. Просто. Когда руки заняты, голова отдыхает. Он протянул фигурку ей. — Держите. Вам нужен такой. Для настроения. — А вы откуда знаете, что у меня его нет? Он пожал плечами. — Это видно. Ирина взяла медвежонка. На следующий день поставила его у кровати, как талисман. Она перестала считать дни. Вставала без будильника. Готовила сама — кашу, яичницу, даже борщ. Гуляла по полю. И смотрела, как солнце садится за деревья — не через окно офиса, а сидя на крыльце. Иногда к ней заглядывали деревенские женщины — с козьим сыром, с пирожками. А чаще — только Григорий. Он был спокоен. Ничего не требовал. Говорил редко, но каждый раз точно. — Вы здесь меняетесь, — заметил он однажды. — В какую сторону? — В настоящую. Она молчала. В тот день Ирина проснулась рано. Небо за окном было серым, как холст, натянутый на тишину. Печь давно остыла, но под пледом было тепло. Медвежонок стоял на прикроватной тумбе, будто сторожил её сон. Она потянулась, посмотрела на телефон — по-прежнему нет сигнала. И странно — её это больше не раздражало. На кухне — тишина, пахло сухими травами и корицей. Остатки пирога с брусникой, испечённого вчера по совету местной бабушки, лежали на тарелке. Ирина выложила себе кусочек, поставила чайник и взглянула в окно. За забором мелькнула знакомая фигура. — Зайдёте на чай? — крикнула она через приоткрытую дверь. Григорий, не торопясь, подошёл. В руках держал что-то завёрнутое в мешковину. — Это вам, — сказал, разворачивая ткань. — Новая игрушка. Сова. Говорят, мудрость притягивает. Ирина засмеялась. — А у меня есть медведь, теперь и сова. Цирк уехал, игрушки остались? — Это не игрушки, — усмехнулся он. — Это знаки. Вы сами изменились. И дом вместе с вами. Они пили чай молча. За окном шёл снег — редкий, первый в этом сезоне. Ирина смотрела, как он ложится на ступени. Потом, почти не глядя: — А вы женаты были? — Был. Давно. Не сложилось. Она хотела в город, я — корни. Разошлись. А вы? — Развелась полгода назад. Он изменял. А я работала за троих. В итоге — одна. — Не худший итог. У вас остались вы. Вечером она поехала в соседнюю деревню — за молоком. Едва въехала на пригорок, как телефон ожил: сигналы, уведомления, пропущенные вызовы. Сердце дрогнуло. Она заглушила машину и прочитала сообщения. Самое последнее: от Виктора, её бывшего шефа: «Ира, ты срочно нужна. Проект на миллион. Завтра в девять» Она уставилась в экран. Ей словно сунули под нос кофе из пластикового стаканчика — резкий, неуместный запах. Но рука всё равно на автомате потянулась ответить: «Буду» Григорий встретил её у калитки. — Всё хорошо? — спросил он, замечая её лицо. — Позвали в город. Срочно. Важный проект. — И вы поедете? — Не знаю. Наверное. Это шанс. Деньги. Работа мечты. Он кивнул. Ничего не сказал. Только поправил доску на заборе, которую давно собирался починить. — Вы же сами говорили, что тут стало спокойно, — добавил он спустя минуту. — Гриша… — выдохнула она. — Всё нормально. Город — это тоже выбор. Люди возвращаются туда, где их ждут. Или где у них всё по плану. — А вы? — А я? — Он посмотрел на неё внимательно. — Я никуда не уезжал. И ничего не ждал. Он ушёл без обиды, без упрёков. Просто пошёл к себе, будто и не было этих недель. Ирина долго стояла на крыльце. Снег снова начинал идти. Только теперь она впервые подумала, что он — не к празднику, а к расставанию. Вещи были собраны быстро: черная сумка, документы, ноутбук. Внизу, в рюкзаке, лежали сова и медвежонок. Она ехала до трассы в полной тишине. Телефон ловил сигнал. Мир снова становился шумным, острым, быстрым. В груди что-то холодело. На повороте она посмотрела в зеркало. Ещё можно вернуться… Но вместо этого прибавила газ. «На пару дней. Просто съезжу, уточню условия. Не навсегда же…» Офис встретил её как чужака. Хотя раньше Ирина жила здесь. Спала в переговорках, пила кофе на автопилоте, забывала, когда последний раз ела, и всё равно не чувствовала себя чужой. Сейчас — чувствовала. Каждая вещь будто говорила: «Тебя тут не было. И мы не скучали.» Виктор хлопнул её по плечу, как будто они не расставались. — Вот это да! Мы уж думали, ты в ретрит ушла и отрастила дреды. — Почти, — ответила Ирина, натянув улыбку. Всё было как раньше, но она стала другой. Проект оказался масштабным: креативный тендер с зарубежным клиентом. Большие ставки, куча нулей, всё горит. Виктор подсовывал ей бумаги, коллеги кидали взгляды, где смешивались зависть и надежда — «Справится она или нет?» А Ирина сидела и думала, как Григорий строгал сову. Как пахли опилки. Как молчали деревья за её домом. Как не нужно было никому ничего доказывать. Вечером она вышла на улицу — Москва гудела, воздух был плотный, с привкусом бензина и чужих разговоров. Она прошла пару кварталов, потом остановилась, развернулась и поехала обратно в съёмную квартиру. Зашла. Прислонилась к двери. Прошло три дня. Работу она сделала — быстро, машинально. Завершенный проект она отдала. Сказала, что не будет его вести. Виктор выругался. Коллеги — ахнули. Она — вздохнула. Сумку собрала молча. Сложила только нужное. Медвежонка положила в карман, сову — в рюкзак. Домой — в деревню — она ехала автобусом. Без глянца, без планов. Только с мыслью: «Если он там — просто поговорим. Если нет — я всё равно туда хочу.» Деревня встретила тишиной. Снега стало больше. Её дом стоял, как и прежде — только крыльцо аккуратно подметено. В замке — ключ, как она и оставила. Внутри — чисто, тепло. В спальне на подоконнике стояла корзинка. В ней — хлеб, баночка мёда и записка: «На всякий случай. Просто вдруг вы вернётесь.» Она прижала записку к груди. Села на кровать, закрыла глаза. Всё, что было в городе, — исчезло, как чужой сон. Он пришёл вечером. Не сразу. Сначала — как будто случайно прошёл мимо. Потом — постоял у калитки. Потом всё-таки открыл. — Добрались? — спросил он тихо. — Домой, — ответила она. — Надолго? — Навсегда — не умею. Но я здесь, пока моё сердце здесь. Он подошёл ближе. Протянул руку. Она вложила свою — и впервые за долгое время поняла, что руки не дрожат. Она не спасает никого. Не должна. Просто стоит и держит чью-то ладонь. — А игрушки вы ещё делаете? — спросила она, глядя ему в глаза. — Каждый день. Думаю, теперь у меня появится новая коллекция. «Женщина, которая выбрала себя». — Продадите? — Ни за что, — усмехнулся он. Наутро она встала рано. Включила чайник, сдвинула занавески. Снег искрился, дым из трубы соседнего дома поднимался столбом. В доме было тихо. Она взяла кружку, налила чай, достала мед и тоненький ломоть хлеба. Всё было просто. И впервые за много лет — достаточно. Автор: Бумажный Слон.

Лена помнила, как папа снял обручальное кольцо и бросил его на трельяж. Кольцо со звоном покрутилось и остановилось. Лену тогда заворожило это движение кольца, которое, как оказалось, навсегда изменило их жизнь: папа взял Лену, сумку с вещами и увёз её в Тюмень, к бабушке. С мамой Лена больше не виделась. -Спилась, – вздыхала бабушка. – Женский алкоголизм – страшное дело. Мама любила пионы, Лена помнила, как отец привозил ей огромные охапки розовых пионов, которые распространяли свой нежный запах по всей квартире. Мама смеялась, а папа пел ей песню: -Нарву цветов и подарю букет той девушке, которую люблю… Теперь маме дарили только пластиковые цветы: один раз Лена, сразу после похорон, и каждый год сестра мамы, тётя Наташа, которая присылала Лене фотографии с могилки, будто Лена об этом просила. Сама Лена не пила. И была прекрасной хозяйкой: ещё тогда, в детстве она решила, что её дети никогда не испытают ничего подобного. У них будет самая замечательная семья, счастливая и правильная. И мужа Лена выбрала соответствующего: серьёзного, работящего, доброго. -Да болтаться стало, побоялся, что потеряю, – ответил муж. -Можно же в мастерскую отдать, чтобы уменьшить. Муж кивнул. Но в мастерскую не пошёл ни в понедельник, когда они вернулись с дачи, ни через неделю, когда Лена напомнила ему об этом. -Да некогда мне! – рассердился он. – Что мне это кольцо? Я и без того знаю, что твой муж. Раньше он никогда так не разговаривал с Леной. Она испугалась, замолчала и пошла готовить детям оладушки. Руки тряслись, оладушки получались кривые. Лена достала из шкафа ликёр, который использовала для тортов, налила в стопку и выпила. Полегчало. Оладушки снова стали правильной круглой формы. Лена стала следить за мужем. Раньше она радовалась, что он нашёл подработку: старший Вова перешёл в девятый класс, и их ждал сложный год, наполненный репетиторами и экзаменами. Но теперь подработки мужа её пугали: она никогда не знала, во сколько он вернётся, и не могла возражать, если он сообщал, что на выходных уедет. В интернете Лена прочитала признаки измены: пароль на телефоне, новая стрижка или одежда, избыток парфюма, агрессия или, наоборот, непривычное внимание, вызванное чувством вины. Ничего такого за мужем не наблюдалось. Но что-то изменилось в нём, не только исчезнувшее с пальца кольцо. Он много работал, мало говорил, сердился, если она задавала вопросы. Когда бутылка в шкафу опустела, Лена купила новую. «Я не как мама, – убежала она себя. – Просто у меня сейчас сложный период». Время шло, но ничего не менялось. Муж всё больше и больше работал, хотя тратить лишние деньги не разрешал. Кольцо так и пылилось на полке, Лена готовилась к его словам: «Я встретил другую» или «Мне кажется, нам лучше пожить раздельно». Бутылки в шкафу менялись слишком часто. Лена как могла, игнорировала это, но когда она заснула посреди дня, забыв в духовке курицу, которая сгорела, наполнив квартиру едким дымом, так что соседи вызвали пожарных, она испугалась. И поехала навестить папу. Папа всё также жил с бабушкой. Лена бабушку не любила – та была слишком строгой. И всё время боялась, что Лена станет пить, как мама, поэтому коршуном следила за ней: не отпускала гулять и на дискотеки, велела дыхнуть каждый раз, как Лена возвращалась со студенческой вечеринки. За последние годы бабушка сдала, да и отец тоже. Они пили чай на кухне, говорили о детях. И Лена вдруг спросила: -Пап… А почему ты больше не женился? Из-за меня, да? Отец потёр ладонью морщинистое лицо. -Да как-то… Не смог. Я же только Анечку и любил, никого больше. Лене было невыносимо смотреть в его печальные глаза. -Но почему ты тогда ушёл от неё, папа? Она хотела бы скрыть злость и отчаянье. Но не получалось. Папа понял это, взял её ладонь в свои трясущиеся ладони. -Не сердись, ребёнок. Я просто не мог смотреть, как она себя разрушает. -Но если ты любишь… -Любить – значит отпускать, – перебил её он. – От-пус-кать… Лена никогда не делала ничего подобного: вернувшись домой, она зашла на сайт и купила билет до родного Екатеринбурга. Мужу сообщила, что хочет навестить тётю, объяснять ничего не стала. Наготовила кастрюлю борща и сковороду котлет, написала детям инструкцию. И улетела. Муж обиделся, сказал, что эта трата сейчас излишняя. Дети обрадовались: они ни разу не жили без надзора Лены. Отцу она ничего не сказала. Тётя встретила её сердечно: обнимала и поила чаем. Показывала мамины фотографии, вздыхала. Вместе они купили цветы. Не пластиковые, настоящие. Жаль, что пионы уже отошли. Лена смотрела на мамину улыбку на памятнике и понимала, почему отец так её любил – мама была очень красивой женщиной. И улыбка у неё была… Лена и забыла, какая у мамы была улыбка. -Мне кажется, папа всё ещё её любит, – прошептала она. Тётя Наташа кивнула. -Она была любовью всей его жизни. Лене стало грустно. Она любила мужа. Но не могла сказать, что он был любовью всей её жизни. Лена выбирала его как хорошего отца и семьянина, но любила ли она его по-настоящему? Может, всё и к лучшему. Если он решил уйти – пусть уходит. Когда Лена вернулась, она выбросила из шкафа бутылку и решила, что больше не будет печь торты. Её не было неделю, но дома всё так сильно изменилось: дети стали более самостоятельные и более ласковые, муж ещё больше осунулся и похудел. Смотрел на Лену обиженно, и она уже ждала этого разговора, поэтому, когда он заговорил, была готова. Вот только Лена ожидала услышать совсем другое. А услышала это: -Прости, что так долго скрывал от тебя. Боялся, не знал, как сказать. Я… В общем, я болен. Серьёзно болен. Сердце ухнуло вниз. Всё как-то сразу сложилось: и худоба, и отчаянное желание заработать как можно больше денег, и его замкнутость. Лена заплакала. Вспомнила мамину улыбку и те свои мысли. Какая она была глупая! Разве она не любит мужа больше всех на свете? Разве всё это время она не боялась отчаянно его потерять? И лучше бы это была другая женщина… Они сидели на кухне. Муж сбивчиво рассказывал, Лена внимательно слушала. На его пальце болталось кольцо. В воздухе пахло пластиковыми цветами… Автор: Здравствуй, грусть! Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

-Да точно, ба, ну не веришь, пошли со мной, спросишь у тёть Маши. -Не пойду я никуды, не фатало ишшо, пойди, спроси, - передразнила бабушка внучку, - пойдительница- спросительница кака, иди ужо, штоб в восемь дома была, как штык. -Хорошо, бабулечка, - Люда прыгала на одной ноге, пытаясь одновременно одеть сапог и просунуть руку в рукав пальто. -А ты куды в сапогах? Вот ишшо, а ну дай суды. -Да, баба, - Люда чуть не заплакала. -Не бакай, бакаить она мне, иди вон, пимы на печке возьми и иди, ишшо придумала. Мать тебе не для баловства прислала, а на дело, в техикум твой ходить, али тама в больницу. -Баба, а мы с Веркой...в больницу пойдём, - попыталась схитрить Людмила. -В каку таку больницу? Што ты из бабки д у р у - то делашь, в больницу, иди давай, пока не передумала, а Верке скажи своей, нехай до нас ходить, што тама у них, каких уроков наделашь? Челядни полон дом, иди, не вой сказала, ишь, выпендрилась, новые сапоги наденеть, ага, щас. Они деньгИ-то хучь знаешь как зарабатываются? От, то-то и оно, мать тама батрачит, штобы ты королевишной тута ходила, а ты... -Какой королеишной, баба, какой королевишной, ты меня вон, как крепостную какую девку, в чёрном теле держишь, мама сказала носить сапоги, а ты забираешь, я не пойду в валенках. -Ишь та, расхорохорилась, ну не ходи, мене -то ково, сиди на печи, жувай калачи, да чай дудонь. Будешь с Дунькой - д.у.р.о.ч.к.о.й по улицам ходить, пластинки выклянчивать, неучем -то, а как ишшо -то, задарма -то хто тебя будеть держать. -Ну баба! Людмиле ооочень нужны были сапоги, ну очень. Как? Вот как она в валенках подшитых перед Сашей предстанет, что за позорище -то. -Ууууу, - начала плакать девчонка, - отдай сапоги. -Не отдам! Иди ужо, пока я не надрала тебе косы. -Не пойду, никуда не пойду, а учителям скажу, что ты не пустила, пусть тебя накажут, -Люда продолжала рыдать. Это был весомый аргумент, он должен был сработать, бабушка была неграмотная и как все неграмотные благоговела перед обладающими знаниями, но только ни перед Людой, Люду она могла и за волосы потрепать, и вообще... -Говори, - равнодушно сказала бабушка, - мине то чё? Ты же и опростоволосишьси, не захотела в пимах до подружки добежать. Эх, бабушка, бабушка, не понять тебе, слишком давно ты была в Людмилином возрасте, слишком давно твои глаза смотрят на этот мир, а сердце не бьётся радостно, едва заслышав звук шагов любимого... Как? Ну как Люда предстанет перед Сашкой в этих дурацких пимах? Поняв, что слезами ничего не добьёшься, Людмила начинает молчком натягивать валенки и тянется за новым пальто, хоть так... -Куды, вон овчинка, иё и надевай, ишь та, шустрая. У Люды нет уже сил спорить с бабушкой, натянув старую, перешитую из дедовой дохи овчинку, надев старые, подшитые валенки, намотав на голову шаль, Людмила горестно вздыхая поплелась к подружке. -Ну и пусть, пусть, - думала девчонка яростно шмыгая носом, - не увидит меня Саша в новом пальто и в новых сапожках, пойдёт к Нинке Думкиной, а я...я так и останусь одна...замуж никогда не выйду, буду одна век вековать, иииии. Люда споткнулась и полетела вперёд головой, от слёз её глаза ничего не видели. -Люська, ты что ли? Люда чуть не потеряла сознание, ведь поднял её Сашка, Сашка! От стыда за свой вид, она готова была провалится сквозь землю. -Я, - сипло прошептала, а что ей ещё делать оставалось? -А ты чего ревёшь? Обидел кто? Люся помотала головой. -А что? Случилось что- то? С бабушкой? -Волк, - прошептала Люда. -Чего? Какой волк, ты что? -Там. -Где? Да то собака Нечаевых, глупая, какой же это волк, успокойся. Людмила рада была бы успокоится, да слёзы лились ручьём и сделать с собой девушка ничего не могла. -Ну- ну, чего ты, идём...идём я тебя провожу до дома. Я пораньше сегодня, отпросился, соревнования у нас...Эх ты, кулёма, волка напугалась, тоже Черныш, иди, иди сюда, доходяга, ну, ты чего хороших девчонок пугаешь? Люда знала Черныша и мысленно попросила у него прощения. Довёл Саша Людмилу до дома, подтолкнул тихонечко к калитке. -Ну беги, кулёма. Не бойся больше волков-то, да они сами тебя могут напугаться, вон ты какая, вся изрёванная, замотана, как колобок...Ну беги. Опустив голову, Людмила поплелась к дому на крыльце стояла бабушка. - Эт чего же, девка, так быстро нагостилась. А ну стой, иде была? -Отстань, баба... -Ах, язви тебя в черепушку, - бабушка засеменила следом за Людой, - ты что же, окаянная, ты к ему что ли собиралась? А? К ему, я тя спрашиваю? Ах, ты ж...Людка ты брось это, слыхала, Сашка не про тебя парень, брось. Ве знають, к Нинке бегат Сашка, то ись за Нинкою. А она им крутить, как хочеть. Да и старше он тебя, брось. Скажи яму, а то я скажу, скажи, мол, антиресы наши с вами Саша, не совпадають, а ежели не поймёть то по другому объясни, с матерными словами. Слышишь, нет? Оёёёй, горе -то какое. Што делать? Надо матерю твою вызывать. Мать Людмилы, с мужем и двумя детьми, жила в Ленинграде. Оттуда она высылала посылки для Людмилы с бабулей. Так получилось, что Люда не жила с матерью и почти не знала братьев. Отца своего Люда тоже не знала, Григорий Петрович, был отчим Люды. Вотчим, как называла его бабушка. Отчим был хороший, наверное. Люда приезжала к ним домой, каждое лето на две или три недели. Мать с отчимом водили её по музеям, гуляли. На минуточку, на самую малость, Людмила представила себе, что живёт с мамой и отчимом, с братьями...только на минуточку, но столкнувшись с холодным, ледяным взглядом Григория Петровича, который, казалось, прочитал её мысли...Люда перестала об этом мечтать и запретила себе думать. Люда знает, отчим сразу поставил матери условие, помогать будет, но рядом видеть не хочет, это про Люду. Мать плакала бабуле в колени, бабушка гладила её по голове и успокаивала. -Иди, доча, ничё не поделать...ну што теперя? Мы с Люсей проживём как - нибудь, к тому жа он обещал помогать, а ты иди. Иди, да радуйси, порченая, а стокмо тебе, это за все твои страдания...Иди доча, не переживай. Люда знала, мать родила её в "девках", отец от Людмилы отказался ещё до её рождения. От позора, спровадила бабушку юную мать к знакомым, в Ленинград, там она выучилась, пошла работать на завод, там и встретила Григория Петровича. -Мам, он старый, - шептала она своей матери. -Ну и што? Тебе што исти его што ли?Не дури девка, соглашайси, тебе ли выбирать? Девчонку как раз поможеть воспитать. Не помог...Но помогает деньгами. Вот мать -то и собралась вызывать бабушка, а зачем? Что такого случилось? Да он и внимания не обращает на Люду, а тут ещё в таком виде, ууууу. Кое как бабушка добилась от Людмилы, что не было ничего, что просто проводил до дома Сашка, потому что упала. Не сказала Люда главного, каждый вечер, убегает от Веры в семь часов, двадцать минут стоит на холоде, а потом, когда выходят рабочие, забегает вперёд и идёт тихонечко, ожидая, что Сашка её догонит...Обратит внимание. А он и догоняет, даже здоровается и всё... Прошла зима, наступила весна. Да-да, прям наступила, залила все дороги, разбушлатила всю спящую зелень, полезла мать- мачеха, зацвела буйным цветом сон - трава, в народе именуемая подснежниками. Всё цветёт и пышет, хочется и Людмиле так расцвести, так...чтобы Саша и думать забыл про эту Нинку. Смотрит в зеркало девчонка на себя, нос курносый, с веснушками, глазки маленькие, белёсые реснички, косички торчат в разные стороны. Эх, вот взять бы, да и превратиться в такую красавицу, как Нина... Каждый вечер ходит Люда встречать Сашку, на танцы стала бегать так и там стоит, за ним смотрит...Да только он не обращает внимания. А тут, слух прошёл, будто бы Нина, замуж выходит и не за Сашку, нет...за городского какого-то. Оёёёй, что же с Сашкой-то будет, думает Люда... Пришла на танцы, а он там, пьяненький, ходит, на всех задирается. В глаза ему сказать боятся, понимает Люда, а как только выйдет на улицу, так и навалятся, всем гуртом... Пошла к Сашке. Он узнал её. - Ааа, кулёма...ты что тут? Волков боишься, ик...пойдём, до дома провожу. Сердце у Людмилы чуть не выпрыгнуло, сам, сам Сашка -то предложил, а у калитки...ой, баттюшшки, поцеловал. Всю ночь уснуть не могла, ворочалась, трогала пальчиками то место, где поцеловал Сашка. Мииилый, любимый, родной... Так шептала девчонка. Дождалась... Еле как вечера дождалась, нарядилась, бабушка слова не сказала, когда Люда новые туфельки надела и пошла Сашку встречать. Он мимо прошёл, кивнул только и пошагал прочь, потом опять и опять. Не выдержала, подошла сама. -Здравствуй, Саша. -Привет, Люсь... -Саша, - зажмурив глаза говорит Люда, - а пойдём в кино? Там фильм новый... -Я его смотрел уже, Люсь...да и ты тоже...я тебя видел. Люда покраснела. -Ты знаешь что? Ты не ходи за мной, ладно? Надо мной мужики уже смеются, что ты как...Не надо, не ходи... -Я, я...Саша... - Я не хороший, Люда, я плохой, слышишь? И у нас с тобой, как в том кино, в которое ты зовёшь, ничего не будет, понимаешь? Я не такой, я не герой, я простой мужик, от меня ушла недавно любимая женщина. Я не смогу, как в том кино...понимаешь, это только у них так, а в жизни по другому. Я не могу сердце заставить забыть красавицу Анфису и полюбить мышку Тосю, понимаешь? В жизни всё по- другому, имена тоже другие, но ты поняла о чём я. -Она не любит тебя, понял, не любит и никогда не любила, а я люблю, - Люда заревела. -Я - то тебя не люблю, Люсь...мне та нужна, любимая. Ну начну я с тобой, просто, чтобы забыть ту, а она позовёт и я пойду, понимаешь? Уйду и не оглянусь. Я же тебе жизнь сломаю, пойми. -Ну и пусть, Саша... -Нет, не пусть, уходи, слышишь? Уходи...и никогда не попадайся мне на глаза, я тебя терпеть не могу, маленькая, уродливая, девчонка. Люда заревела и убежала. Она заболела. Целую неделю лежала с температурой, даже мать пришлось вызывать. А потом прошло, будто и не было ничего, раз и прошло и любовь та...она будто прошла. Нина, как и гооврил Сашка, вернулась и поманила, а он пошёл. Люда вышла замуж, за хорошего парня, мать её в Ленинраде устроила, комнату дали, с помощью отчима конечно, с братьями даже сдружилась. Живёт, работает, бабушку схоронила к себе в Ленинград забирала, оттуда и провожали её. Однажды приехала продавать дом бабушкин, мать отказалась в её пользу и встретила Сашку. Защемило что -то и тут же прошло. -Здравствуй, Люда. -Привет, Саш. -Смотрю цветёшь, молодец девочка. Люда вскинула подбородок, смотри, мол, любуйся, грызи локти, от когоотказался. -Молодец, - повторил Саша, - а я тебе Люда, этого бы не дал, не смог бы дать. Я вон, со своей любовью мучаюсь, то позовёт, я тогда на крыльях летаю, то опять в пучину бросит...лечу опять в пропасть. Я тогда, когда слова те злые тебе сказал, таким подлецом себя почувствовал, но иначе нельзя тебя было в чувство привести...Погубил бы я тебя, несчастной сделал бы, а так...смотрю у тебя всё хорошо... -А ты...у тебя? -У меня тоже Люда. -А ты сейчас как...ну где? -Я то...сейчас летаю... -Спасибо тебе, Саша, за всё спасибо... Автор: Мавридика д.