Душевные истории

Правый глаз Веры, который в результате манипуляций с тушью, новой подводкой и тенями, про которые Верина подружка Галка сказала, что такими только на светский раут краситься можно, стал раза в два больше, чем ему было положено от природы, и теперь даже немного пугал. Но останавливаться на достигнутом Вера, конечно, не собиралась. На огурцы, отмокающие в ванной, смотреть ей было просто некогда. А все потому, что не далее, чем неделю назад, Верин муж, тот самый Виталик, который колдовал сейчас на кухне, закрывая банки с огурцами на зиму, объявил ни с того ни с сего жене свою волю: - Хочу, чтобы ты у меня стала настоящей женщиной! И выдал Вере свою карточку с накопленной за год заначкой. Сказать, что Вера обалдела – ничего не сказать. Первой мыслью у нее было, разумеется, закатить скандал. А как же! Если Виталик умудрился скопить некоторую сумму, утаив ее от семейного бюджета, значит, он, возможно, не только зарплату не отдавал целиком, а еще в чем-нибудь приврал. И как тут разберешь, в чем именно? Думок сразу в голову лезет – не объять! А куда такое годится?! Однако, вслед за первой мыслью, Веру посетила вторая. И она, не успев даже рта открыть, плюхнулась на табурет, стоявший на кухне, и напрочь забыла про недоваренный борщ, который выкипал на плите. - Что значит, настоящей женщиной?! Это было… Ух, как это было! Захотелось заорать на весь свет и перебить новенький, буквально на днях подаренный свекровью, сервиз, о котором Вера мечтала так, как не мечтала до этого ни о чем на свете. Сервиз был дорогущий, и Вере мог присниться только в сладком сне. А свекровь взяла, да и подарила! А когда Вера заплакала, перебирая тарелки, почему-то рассмеялась: - Ой, Верочка! Ну что же ты такая глупенькая у меня?! Я для тебя все, что угодно сделаю! Только живите! Причины такого ее поступка Вере были непонятны, но объясняться свекровь не пожелала. Обняла сначала Веру, потом сына, перецеловала внуков, и отбыла восвояси. Она вообще не любила долго гостить где-то. Отговаривалась всегда тем, что дома хозяйство, за которым нужен глаз да глаз. Вера с ней и не спорила. Привозила внуков на выходные, следила, чтобы дети вели себя хорошо, и перед каждой такой поездкой придумывала, чем бы еще порадовать ту, кто приняла ее в семью спокойно и без упреков. А упрекнуть Веру было за что. Если уж даже родственники в этом плане старались изо всех сил, то чего Вере было ждать от чужой, по сути, женщины, которую она и видела-то всего раз в жизни до свадьбы. Тогда Виталик привез Веру с сыном знакомиться к своей матери. И Вера долго боялась выходить из машины, то оглядываясь на спящего сына, то спрашивая у Виталика: - Может, не надо? Что я ей скажу? А она мне?! Выгонит нас! Как пить дать – выгонит! - Да с чего ты это взяла?! – удивлялся Виталик. - А с того! Когда я Олежку родила, меня родная тетка из дома выставила. Сказала, что я теперь чужая им, если так их опозорила! А ты хочешь сказать, что твоя мама меня с распростертыми объятиями примет?! С ребенком на руках?! Ох, Виталик, и наивный же ты! Так не бывает! - А ты выводы раньше времени не делай! Может, она тебя еще удивит. Удивляться Вере не хотелось вовсе. Но не ехать же обратно, раз ворота поцелованы? Пришлось брать на руки сонного сынишку и топать вслед за женихом. Ольга Васильевна, мать Виталика, Веру все-таки удивила. Поздоровалась сдержанно, внимательно разглядывая будущую невестку, а потом взяла, да и протянула руки: - Доверишь? Я его в своей спальне уложу. Намаялся с дороги, бедняжка… И Вера, сама не зная почему, просто протянула Ольге Васильевне своего сына. А тот даже протестовать не стал. Приоткрыл глазенки, пробормотал что-то, покрепче обнимая за шею Ольгу, которая заворковала что-то, запела, успокаивая ребенка, и уснул снова. Бабушкой Ольгу Васильевну Олежка назвал сразу, как только новое слово выучил. А та протестовать не стала, чем раз и навсегда завоевала сердце Веры. Сына своего Вера родила рано. Едва восемнадцать исполнилось. О том, кто его отец, знало все село. И гудело, судачило напропалую, гадая, женится ли Митька Бугаев на Верке Старостиной, или так, обгуляет только, как и всех других девчат до нее. Репутация у Митьки была самой, что ни на есть, поганой. И Вера, конечно, об этом знала. А потому, обходила его десятой дорогой, не желая даже смотреть в его сторону. Но Митька был хитрый змей. Знал, какое слово девушке сказать да как в душеньку запасть так, что не вытравишь, как не пытайся! А там, где не получалось мирком да ладком, творил такое, что девчатам не оставалось ничего другого, как грех свой прикрывать да помалкивать. Не смолчала только Вера. Возвращаясь как-то из города, куда ездила проведать тетку, Вера припозднилась. И пришлось ей топать через поля, потому, что доехать она смогла только до соседнего поселка. Дальше водитель, как она его ни уговаривал, не поехал. - Ради тебя одной машину буду гонять? Вот еще! Ножками дойдешь! Дождя нынче нет. Вот и прогуляешься! А мне домой пора! Что было делать Вере? Пришлось добираться до дома на своих двоих. Митькин «жигуль» догнал ее неподалеку от поселка. - Вера, а что это ты так поздно и одна? Садись! Подвезу. - Не надо, Митя. Спасибо! Сама дойду! – шарахнулась было в сторону Вера, но было уже поздно… Домой она вернулась в разорванном платье и в слезах. Не заходя в дом, где спала больная мама, прошла в баню, и почти до утра пыталась смыть с себя следы потных Митькиных рук и слюнявых поцелуев. Ревела, злилась, ругала себя за нерасторопность и думала о том, как сделать так, чтобы мама ни о чем не узнала. Врач Вере весьма доходчиво объяснил, что сердце у ее матери совсем никуда не годится и нервничать ей нельзя. - От волнения может все, что угодно случиться. Вы меня понимаете? Понимала ли его Вера? Еще как! У нее, кроме мамы, близких людей и не было. Тетка не в счет. Правда, тогда Вера еще об этом не знала. Возила сумки с яйцами и молоком в город, помогала по хозяйству, ведь думала, что родня на то и нужна, чтобы в помощи не отказывать, ежели попросят. Мама Веры о том, что с дочкой приключилось, так и не узнала никогда. Вера была на пятом месяце, когда ее не стало. Ушла она тихо, во сне, оставив дочь одну-одинешеньку на белом свете. Тетка, приехавшая, чтобы помочь Вере, от племянницы и ее будущего ребенка открестилась сразу. - Сама наработала – сама и поднимай! На меня не рассчитывай! Почему сразу не пошла к участковому?! Почему не рассказала?! Уже бы замужем была! И грех бы прикрыт был! А ты что же?! Нет, Вера! Ты как хочешь, а меня во все это не впутывай! У меня своих проблем хватает! Вера, которая едва на ногах стояла, почти ничего не видя от слез, даже не сразу поняла, что ей тетка сказала. А когда, спустя несколько дней, до нее все-таки дошло, что теперь ей помощи ждать неоткуда, собралась и пошла к участковому. - Верочка, ну что ж ты сразу не сказала?! Почему молчала?! – схватился за голову участковый. – Ну я ему устрою! Небо в овчинку покажется! Митьку посадили. Когда Вера заговорила, оказалось, что у этого охламона по всему поселку детвора бегает. Аж семерых насчитали! А матери их поначалу отнекивались, когда их спрашивали, но постепенно разговорились, и дело пошло. Мать Митькина после того, как суд ему окончательный приговор вынес, Веру, которая свой срок дохаживала, при всех прокляла, прямо посреди улицы плюнув ей под ноги и пожелав, чтобы ребенок больным родился или не родился вовсе. Но жители поселка Веру в обиду не дали. В ту же ночь ворота Бугаевых смолой вымазали, а еще через пару месяцев вынудили продать дом и уехать. А Вера в срок разрешилась от бремени крепким крикливым младенцем, в котором, на удивление, не было даже намека на Митькину породу. Весь до капельки Верин сын был вылит в Старостиных. Нос и уши от отца Вериного, которого она почти не помнила, потому, что не стало его раньше, чем Вера подросла настолько, чтобы хоть какую-то память заиметь о нем, а кудри и карие, словно вишенки, глазенки – от бабушки. Соседи помогли и по хозяйству, и одежкой для малыша на первое время. Кто-то даже колыбель притащил, чему Вера была несказанно рада. Деньги, которые ей остались от матери, она старалась тратить с умом, прекрасно понимая, что родить ребенка – это только начало, а поднимать в одиночку – та еще задачка. Со звездочкой. Но едва Вера успокоилась, понимая, что без помощи не останется в случае чего, как из города нагрянула тетка. Да не одна, а с дядьями – братьями покойной Вериной матери. Их Вера до того дня и в глаза не видала, потому, что с сестрой, ее матерью, дядья не общались. - Ты, вот что, Вера… Съезжать тебе надо! – помявшись немного на пороге, выдали они опешившей молодой матери. – Дом этот наш. Родительский. И делить мы его будем по совести. Пока мать твоя жива была – и вопросов не было. У нас с нею уговор был – она живет, а мы вас не трогаем. - А теперь? - А теперь все поменялось. Нам деньги нужны! Дом мы продавать будем. - А мне теперь куда же? - Это ты сама думай. Часть материну мы тебе выделим. Не звери же мы, в самом деле, а там дальше уж сама решай – куда тебе. Задумалась Вера. В поселке за те деньги, которые ей предлагали родные, ничего не купишь. Даже домика-развалюшки. Слишком мало. А это значит, что придется в город ехать. А как там без помощи да поддержки?! Тут хоть соседи помогают. А там у Веры никого… Тетка волком смотрит. К колыбели Олежки подошла и отвернулась тут же, пробормотав себе под нос, что Вере не рожать надо было, а… Ну Вера ее слушать не стала, конечно. Не ее ума дело, кому Вере жизнь давать, а у кого отбирать ее! Сына своего Вера никому в обиду не даст! Не для того рожала! Родственники уехали, а Вера в слезы. Как не пореветь, если на душе кошки скребут, а с домом родным прощаться приходится? Святое дело! А пока она сопли на кулак наматывала, соседи по поселку понесли новости, которые узнали от тетки Вериной, по домам. Кто-то злился на родню Верину, кто-то на нее саму, не понимая ее выбора и не принимая его. Чесали языки, смакуя подробности, но и о деле не забывали. И уже на следующий день в дом Веры пришел участковый. - Ты, Верочка, вот что... В соседнем поселке женщина одна полдома продает. Хорошая женщина, положительная. Я ее знаю. Мужа схоронила, дети разъехались, а одной ей тяжело управляться. Дом у нее большой. Давай-ка я тебя в выходные отвезу туда. Ты посмотришь, познакомишься с нею, и тогда уже решишь, надо оно тебе или нет. Что скажешь? - Спасибо скажу! – Вера чуть на шею участковому не кинулась. - Вот и хорошо! Олежка как? - Растет! Сделав «козу» малышу, участковый отправился восвояси, а Вера выдохнула, погладив ладошкой мамин портрет, стоявший на самом видном месте. - Не пропадем мы, мамочка! Даже не думай! Все хорошо у нас будет! С Татьяной Петровной, хозяйкой дома, Вера общий язык нашла сразу. - Ты, Верочка, не бойся меня. Я тетка смирная. Только беспорядка не терплю. Ежели у тебя все тихо да ладно будет, так и делить нам нечего. И с малышом помогу тебе, если хочешь. Только, это если ты на работу выходить надумаешь. А если так, погулять куда – на меня не рассчитывай! Предупреждаю сразу! - А есть работа в поселке? Мне бы не помешала. - Есть. Как не быть?! Подружка моя продавца в магазин свой ищет. У нее в поселке три точки. Недавно еще один открыла. Замолвить за тебя словечко? - Да! - И то дело! Двух зайцев да разом! Хороший день! В магазине-то Вера с Виталиком и познакомилась. Он приехал в поселок, чтобы матери помочь, и та его послала купить что-то к столу. Вера ему покупки упаковала, и сама не заметила, как все о себе выложила. И об Олежке, и о Татьяне Петровне, которая малышу стала настоящей бабушкой, и о себе… Вроде и болтливой никогда не была, а поди ж ты! Разговорилась… А Виталик ее не перебивал. Слушал внимательно, а потом распрощался, уже зная, что не дадут ему спокойной жизни эти глаза-вишенки и тихий голос Веры, который набатом теперь звучал в его душе. Вернулся он, правда, к Вере не сразу. Да и как иначе? Как рассказать той, к которой душа потянулась, что жизнь у него совсем не сладкая? Что пропала куда-то среди ночи жена-гулена, бросив двоих детей, младшему из которых на тот момент было всего три месяца от роду. Что пришлось ему самому заботиться о малышах, так как мать ухаживала за больным отцом и не могла отлучиться от него даже на минуту. Что сыновья его, такие ласковые, шустрые, любимые, плачут порой по ночам, зовя сами не зная кого, ведь мать они или давно забыли, или вовсе не помнили. Не знал Виталий, как рассказать обо всем этом Вере. А потому, бродил вокруг да около магазина, в котором она работала, а зайти и поговорить не решался. Да только не учел он одного. Вера тоже его не забыла. И решила навести справки, расспросив Татьяну Петровну о Виталике. А потому, когда он все-таки решился снова появиться в магазине, Вера уже все про него знала. - Старшему твоему сколько? – огорошила она его чуть ни с порога. - Три года на днях будет. - А младшему? - Годик исполнился. - Как моему Олежке. - Вер… - С детьми меня познакомь. А там видно будет. Так и сошлись. Свадьбу сыграли тихо. Почти никого не звали. Посидели по-семейному. А после свадьбы махнули на море с детворой. И Вера радовалась этой поездке чуть ли не больше детей. Она-то нигде и никогда не бывала. Да и как ей было не радоваться?! Семья теперь у нее есть, муж, дети. Счастье… Правда, за счастье это пришлось ей побороться. Сначала, когда старший сын заболел и Вера почти два месяца провела с ним в больнице, доверив свекрови младшеньких. А потом, когда мать мальчишек явилась, чтобы потребовать детей. Ну тут уж Вера себя во всей красе показала. Детей не отдала. Съездила в родной поселок, чтобы посоветоваться с участковым, и прошла все от и до, не побоявшись трудностей, чтобы стать мальчишкам матерью не только по сути, но и на бумаге. Мать мальчиков как появилась, так и исчезла снова, не дождавшись окончательного решения суда, а Вера выдохнула, когда свекровь, обняв ее после заседания, сказала: - Теперь я за детей совершенно спокойна! Шло время, росли дети, а Вера оставалась все такой же – немного пугливой, очень тихой, улыбчивой по делу и без, но все в поселке знали – она такая до поры до времени. Мурлычет смирной кошкой, сидя на припеке и стараясь ни о чем плохом не думать, но стоит кому-то ее семью тронуть – тут же тигрицей кинется на защиту. И тут – на тебе! Она да не женщина?! Всю ночь после того, как муж вручил ей карточку, Вера не спала. Ворочалась, то и дело вставая и подходя к зеркалу. Разглядывала себя в свете ночника, поворачиваясь то одни боком, то другим, и все понять никак не могла, что с нею не так. У мужа спрашивать не хотела. Обиделась. А потому, по утру, отправив детей кого в сад, а кого в школу, пошла к своей подруге – Галине. - Галь, что делать?! Галя была такой же, как и Вера. Немного не от мира сего. А потому, решила, что самым лучшим решением в этом вопросе будет совет умных людей, которые для женщин журналы всякие сочиняют. Ну не просто так же они это делают, правда?! Не было бы там чего умного написано, так и не читал бы никто! Собрав все, что были в доме, Галина приволокла их на кухню и уже через полчаса они с Верой знали, что настоящая женщина должна правильно питаться, правильно одеваться, правильно краситься, и вообще все на свете делать правильно, а иначе она вовсе не женщина, а так – не пойми что, и сбоку бантик. И хорошо еще, если бантик у нее есть, а то, бывает и так, как у Веры. В наличии не имеется! Бантик Вера, конечно, покупать не стала. Но в город с Галиной съездила. Купила себе хорошую косметику, новую ночную рубашку и красивущие туфли, которые даже из коробки дома доставать побоялась. Чтобы мальчишки не испортили ненароком. Правда, Виталик Вериных стараний не оценил. Она как раз почти закончила наносить тени на веко, когда дверь в ванную распахнулась, и Вера со всего маха ткнула себе кисточкой прямо в глаз! И тут же решила, что настоящей женщиной ей быть вовсе даже и не хочется. - Веруня, ты чего?! – Виталик охнул испуганно, глядя, как жена скачет на одной ножке, поскуливая от боли и пытаясь протереть глаза, из которых градом катились слезы. - Это все ты! – сквозь зубы прошипела Вера, сообразив, наконец, что надо бы умыться, а не размазывать с таким трудом нанесенный макияж по лицу и ванной. – Женщину тебе подавай?! Женщину?! А я тогда кто?! Виталик, поняв, наконец, что не так, обнял жену, остановив тем самым ее метания по ванной: - Погоди, шалая! Дай, помогу! И умывая, нежно, едва касаясь, Верино лицо, он выговаривал ей: - Я, конечно, болван, но и ты хороша! Знаешь же, что я говорить хорошо не умею. И нет бы спросить! Сама себе придумала – сама обиделась! - А зачем ты мне денег дал и на то, что я не женщина, попенял? – попыталась было вывернуться из рук мужа Вера, но ее тут же призвали к порядку. - Да затем, что ты, сколько мы с тобой живем, ничего лишнего себе никогда не позволяла! Все детям или мне. Маму мою и ту балуешь, а себя – ни разу! Разве это дело?! Вот я и решил, что денежку тебе дам, а ты на что захочешь, на то и потратишь. Как те женщины, которые по магазинам ходят и покупают все, что хотят, без разбора. Тут уже пришла очередь Веры хохотать. Она так смеялась, что чуть до греха не дошло. А прибежавшие ребятишки, не разобрав поначалу, что мама смеется, а не плачет, подняли такой рев, что пришлось потратить немало времени на то, чтобы их успокоить. А вечером, уложив детей, Вера выйдет на крыльцо, поднимет начисто отмытое лицо к небу и засмеется тихонько, вспоминая тот кавардак, который она устроила в этот день. - Все! Последние отдыхать отправил! – выйдет вслед за нею Виталик и усядется рядом на ступеньки. - Хорошо укрыл? - Обижаешь! Огурчики будут – высший сорт! - Хорошо бы! Они мне скоро ой, как пригодятся! – улыбнется Вера и положит руку мужа себе на живот. - Да, ладно! И ты молчала?! – охнет Виталик, обнимая жену. - А как тебе скажешь?! У тебя то огурцы, то запросы. На меня, бедную, и времени-то нет! Она попытается еще что-то сказать, но муж не даст. Поцелует для начала, чтобы помнила о том, что женщине забывать не след, а потом прижмет к себе покрепче, чтобы понимала, где ее место. У сердца, немножко наискосок. Там, где душа дышит. Автор: Людмила Лаврова. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

Ну давай, давай ещё поплачь, - недовольно думаю я. Мы подъехали к дому, сидит в машине, о боги, надо же ей дверь открыть, точно... Смотрю, сама карабкается, ну вот, что за человек, со злостью открыл дверь, дёрнул ручку ,чуть не упала, неповоротливая. Проводил до квартиры, занёс пакеты, поставил у порога. Подождал пока она заковыляет в квартиру. Сказал, что буду поздно. Развернулся и вышел. Поехал колесить по городу, мне надо отвлечься, надо отдохнуть. Набрал Андрюхе с работы, тот позвал в гости, обкатывает новую игру, позвал сделать это вместе, приехал... Как -то, слово за слово разговорились, ну я ему и выложил всё, что страсть ушла что быт заел, жена пилит, просто ест мозг чайной ложкой, про Наташку из третьего отдела, которая ходит, то плечом заденет, то ещё чего. Легко с этой Наташкой, поболтать, посмеяться, как-то забываешь обо всём... Надежда Я спросила у него, почему мы не едем в отпуск в июне, а он психанул, начал кричать, стучать по рулю. Он сделался вдруг таким злым. Отвернулась, смотрю в окно, слёзы так и текут. Что я сделала не так? Я же просто спросила, в последнее время стал какой-то нервный, дёрганый. Катька предположила может есть у него кто? Говорит у её Вадика так было, завелась там одна на работе. Давай ему знаки внимания оказывать, молодёхонькая, тот и поплыл, хвост распушил, как павлин... На Катюху, говорит, чуть ли не драться кидался, она ему слово, он ей десять. Стал одеваться модно словечки какие -то модные, молодёжные появились. Кринж там всякий, лол... Катюха говорит, со стыда чуть не сгорела, когда к сыну друзья пришли, все такие мальчишки хорошие, прилично одетые, ну не всем же с фиолетовыми волосами ходить. А тут Вадик, со своими ха-ха, хи-хи, кринжами да лолами, какую-то ерунду нёс, сыну тоже стыдоба... В общем, взяла Катюха, да долбанула его хорошенько, а потом ещё чемодан — вокзал — до свидания, ему устроила. Позвонила свекрови, и сказала, что сына назад возвращает на довоспитание, у него подростковый период начался, а у неё своих трое детей, где же ей, ещё за чужим дитём присматривать. Свекровь у неё с юмором. Ответила, чтобы Катюха его в детский дом везла, мол, не нужен им такой...А если там не возьмут то можно и вжёлтый дом... Потом сыночке позвонила таких моралей ему прочитала, всё...вся дурь из Вадика вышла, глаза, говорит, просветлели, стал нормальным... Катюхе легче... С моим такое не прокатит... он другой, да и нет у него никого, я чувствую, пока нет. Николай Я сидел у Андрюхи, а сам думал о Наде, ну что с ней случилось, почему она стала такая...неинтересная, пресная. Вечно в каких-то заботах, исчезла лёгкость в отношения, с отпуском этим привязалась... Что-то вспомнилась Наташа, вспомнил её задорный смех, как она смеялась моим шуткам сегодня в кафе, после работы... А потом позвонила Надя, попросила её забрать с работы и по дороге надо было заехать в магазин за продуктами, испортила своим звонком всё, весь флёр. Наташа так смотрела на меня, когда я сказал, что должен уйти. Вот Надя, а. Ну, кто её просил переться на работу с больной ногой, она подвернула ногу и нога распухла, надо было сидеть дома, нет же... Без неё там не справятся. Рука сама потянулась к телефону, кручу в руках телефон, думаю набрать ли Наташе...набрал... а тут Андрюха. -Ты чего такой? -Да так... - Наташке звонишь? Я быстро скинул, отчего -то стало неудобно. -Я пойду наверное, Андрюх... -У меня тоже была, вот такая Наташа...Только Лена. Из-за неё и семью разрушил, дочку по выходным только вижу, жена замуж вышла, вроде бы счастлива. Я тоже был счастлив, Коль, да только недолго, понимаешь, не то принял за счастье, не то...А когда понял, то поздно было. Вот живу один, играю в игрушки. Прощение просил у жены, знаешь сколько. Она простила, жена, так и сказала, что простила, да только...понимаешь, сказала, что жить с предателем уже не сможет... Может и пафосно звучит, просто поставил себя на её место, спросил себя, а ты бы смог? Ты бы простил? Я мужик, - отвечаю себе, - это другое...А потом подумал...Ду р а к ты, а не мужик... Вот так брат, Николай... Подумай, прежде чем звонить... Я попрощался с Андрюхой и пошёл...Зазвонил телефон, Надя подумал я, но нет...это была Наташа. -Алёёёё, ты звонииил? -Я? Нет, Наташ, может нечаянно... -А может ты завернёшь ко мне? Совершенно нечаянно, через магазин, я люблю красное полусухое... И, что-то мне так неприятно стало, так противно, самому от себя...Я сбросил звонок. Она позвонила опять и опять, я сбрасывал, сидел в машине и сбрасывал звонки. Она записала голосовое, обвиняла меня трусости, говорила что я веду себя, как ребёнок, я ничего не ответил, просто удалил номер её телефона и поставил в блок. Пакеты так и стояли на полу, не разобранные, Надя сидела без света, у стола, смотрела в окно. Я сел напротив неё, она не шелохнулась. -Надяяя, - позвал я. Жена повернула опухшее от слёз лицо. Сердце защемило. -Надь...надо поговорить...Нам надо поговорить. -Да, я слушаю, - сказала тихо. Я начал говорить, что-то бессвязное в чём-то оправдывался, о чём-то сожалел, в чём-то упрекал. Она всё выслушала. -Я поеду к маме, поживу у неё, взяла больничный...А ты подумай, Коля, подумай и реши, что тебе нужно в этой жизни. Я не ставлю тебя перед выбором, лишь хочу чтобы ты сделал как тебе лучше, -сказала жена и тихонько вышла. Я остался один на один со своими мыслями, со своим непонятным состоянием. Жену я не разлюбил, это точно... Тогда, что со мной происходит? Может я заболел? Я просидел всю ночь в раздумьях... Надя Я долго думала, его не было часа три. Что происходит с ним? Что происходит с нами? Так страшно разломать то, что строилось годами, так больно. Наверное смешно слышать от сорокапятилетней тётки такое, но...Видимо он меня разлюбил, устал от меня, я ему не нужна. Я взрослая уже, у него видимо вторая молодость, вряд ли я захотела бы, например, родить ещё ребёнка, размышляю я, если нашему сыну двадцать три года, а дочери восемнадцать... А он может ещё жениться и стать отцом, и жена у него будет молодая красивая с упругим телом, будет постить фото в соцсети и пить смузи... А он с такой, с благородной сединой, с белозубой улыбкой и с бежевым свитером на плечах...будет держать толстого розовощёкого пупса...своего нового сына. Счастливая семья. Я вспомнила, как орал сын, когда у него были колики и резались зубки...Почему у этих новых мамаш такой цветущий вид и такие спокойные, улыбчивые младенцы? Такие счастливые и понимающие мужья. Я вспомнила сколько раз мне пришлось лежать с маленькой дочерью в больнице... Наверное его новый ребёнок будет не таким, он будет как с лубочной картинки. В год будет читать стихи, в три года знать пять языков, а в школу пойдёт с дипломом об окончании крутого университета... Почему так несправедливо? Почему он может повторно всё прожить, а нет... Конечно, я расплакалась, ныла нога, мне было жаль себя, жаль ушедшей молодости, жаль потерять всё... Что я сделала не так, билась в голове мысль... А потом поняла. Да всё так. Просто... Просто у всего есть свой срок, вот и у наших отношений тоже оказался срок, у кого-то они бессрочные, а вот у меня... Я заплакала ещё громче, слёзы сожаления так и лились из меня потоком. Хлопнула дверь. Он пришёл. Сказал, что надо поговорить. Говорил много и ни о чём, не винил меня нет...А о чём-то говорил и говорил... Я сказала, что поеду к маме... И уехала. Маме сказала, что...мы травим тараканов, Коля поехал к другу, я к ним, дети у нас живут в другом городе, они студенты... - Каких тараканов, Надя, - удивилась мама. - Больших, мама, очень больших. -Ты, что плакала? Говорю же тебе, травила тараканов, реакция такая, видно аллергия... -Мать, да отстань ты от девки, иди доча ужинать будем... Я села за стол. Мама принесла таблетку, от аллергии. Ох, эта мама... -Мам, не надо...пап, есть настойка? -Там вино, - начала мама. -Есть дочь, - сказал отец глянув на маму, - есть... Мы молчали с отцом и пили. Мама суетилась рядом, пыталась подложить нам закусок, пыталась сказать, что уже хватит...И вообще...что это такое, какие -то тараканы... Я уже не хотела плакать. Я слушала папку, его рассказы о службе, об армейских друзьях, он попросил маму принести армейский альбом и я на тысячный раз, смотрела фотографии и восхищалась папкиными историями. Потом, отец принёс гитару и мы с ним тихонько пели и пили на кухне, а потом я захотела спать. Меня отпустило нервное напряжение и ложась в свою кровать, я слышала, как мама тихо спрашивает на кухне у отца, не рассказала я чего... Что ответил отец я не слышала. Я проснулась рано, многолетняя привычка вставать... Тихонечко встала, услышала какие-то голоса на кухне. -Коля, да что там у вас, целый зверинец, что ли? Ты ешь блинчики-то, вот сметанка ешь, Надежда про тараканов говорила, ты про каких-то клопов... На кухне сидел мой муж, он уплетал мамины блины... -Привет, Надюха, я вытравил последних... -Тараканов? -И клопов тоже. -Ты хорошо посмотрел? -Лучше некуда, я даже всё проветрил...И это Надюш...я продукты в холодильник все положил, из тех пакетов. -Хорошо, - я закрыла глаза... Николай и Надежда -Давай, никогда больше не будем травить, ни клопов ни тараканов, а Надюш? -Давай, Коль...Только знаешь...чтобы их не травить, их не нужно заводить... -Я согласен...нужно следить за этим, правда? -Правда... Николай Я как представил, что она ушла навсегда и её никогда не будет...Представил на месте моей жены — другую женщину, другие руки, глаза, голос, запах. Я совсем не романтик, бываю груб, но здесь...меня так скрутило, что зубами в руку себе вцепился...Едва утра дождался, и к родителям жены поехал. -Клопов травили...Надя спит ещё? -Спииит, - ответила тёща и странно посмотрела на меня, блины будешь, я тесто завела. -Буду, конечно... Надежда Всё прошло, мы встряхнулись, извлекли какие -то уроки...Уж не будет по старому, но и плохого тоже не будет... Срок нашим отношениям не вышел, просто они перешли на другую стадию, пошёл другой этап нашего жизненного пути. Автор: Мавридика д.

На душе у Галины Эдуардовны было очень скверно. А ещё было очень обидно. До слёз. Она решила поделиться своими переживаниями с двоюродной сестрой Надей. А та — наивная душа, кинулась защищать молодых. «Что их защищать?! — злилась Галина Эдуардовна. — Ушлые. Всё продумали, просчитали и воспользовались. А я ни с чем осталась. Вот так». Надя молчала. Она осталась при своём мнении и была, в корне не согласна с Галиной. Но что ей доказывать? Пусть думает, как хочет. Это уже всё равно ничего не меняет. И никто не виноват. Галя, когда выходила замуж, очень мечтала о детях. Даже раньше мечтала, ещё со школы. О крепкой семье, муже любимом и куче ребятишек. Надежде, с которой они крепко дружили от того, что жили неподалёку, все «уши просвистела» на эту тему. А сестра другая совсем росла, не понимала: — Галька! Зачем тебе куча детей? Возни с ними! Терпеть их не могу! — фыркала Надя, усаживаясь поудобнее на диван с учебником химии. Она мечтала выучиться, устроиться на хорошую работу, стать независимой, строить карьеру. Галя смотрела на двоюродную сестру свысока и считала её «синим чулком». — Смотри, засидишься долго в девках, пока будешь свои учебники штудировать, потом и вовсе замуж не выйдешь! — Да не хочу я замуж! Что я там не видела? — сердилась Надя. Так вышло, что двоюродные сёстры жили в одном городе, недалеко друг от друга и очень дружили. У них была небольшая разница в возрасте и множество общих тем. Они бегали друг к другу в гости после школы. Вместе гуляли, ходили в кино. И болтали, и секретничали. В отличие от Нади, Галя очень хотела замуж. И вышла. Как только окончила институт. А вот с мечтой о куче ребятишек не сложилось у неё. С мужем развелись через два года. В браке успел родиться сын, Павел. Пашу Галя поднимала одна. Замуж больше не вышла, хватило ей впечатлений. Муж пил и гулял напропалую, обманывал Галю и даже не особо старался скрывать свои похождения. Гордая девушка не простила мужа, выставила за дверь. И в сердце больше никого не пустила. Смирилась со своим положением и даже находила в нём плюсы. А со временем, уговорила себя, что, мол, подрастёт сын, женится, внуки пойдут, вот тогда и натешится она с ребятишками. Родители рано ушли. Сначала отец, потом мать. Галина с пятилетним сыном, остались в просторной трёхкомнатной квартире одни. Прошло время. Паша вырос, женился рано. Галя одобрила выбор сына: Вероника была хорошая, серьёзная девушка, из простой семьи. А что не богатые, так и они не графья! Галя трезво подходила к этому вопросу, и не было у неё великих мечтаний о невестке «из богатых». Лишь бы мир, да лад в семье сына были, это она считала главным. А остальное приложится. Двоюродная сестра Надя, хоть и не мечтала о семье, но так получилось, что и карьеру построила, и замуж вышла. Двое детей у неё родились: сын и дочь. Всё сложилось. Галина Эдуардовна детям сразу сказала, что если внуки родятся, то хорошо! Она поможет полностью. Готова была и в декрет пойти, если что. Павел и Вероника заверили мать, что пока детей рожать не хотят, так что спасибо ей огромное, но нет. Пока помощь её не требуется. Взяли в ипотеку однокомнатную квартиру и поселились там. Галина расстроилась насчёт внуков, но Надя, у которой к тому времени уже появился первый внук, заявила ей, что молодые ещё слишком молодые. И правда, пусть поживут пока, «на ноги встанут». — Галь! Ты хочешь всё и сразу. Так не бывает! Куда им детей? Ты сказала, что Вероника на работу хорошую недавно устроилась. Ипотека, опять же! Туда, сюда, везде деньги нужны. А малыш — очень накладное предприятие! Да и молодые они ещё. Посмотри на них! Сами дети! — Ничего не молодые! — ворчала Галя. — Самый возраст. А наши родители как рожали нас? У тёти Тамары в двадцать лет уже ты была! Это моя мама родила меня в двадцать пять. И тогда, заметь, это считалось уже поздновато. — Вспомнила! — упрекнула сестра Галю. — Ты бы ещё об отмене крепостного права заговорила! Всё это было давно. Времена меняются. Молодые теперь хотят сначала пожить для себя. Поездить, мир посмотреть. С детьми же никуда потом не сдвинешься: с печки на лавку только. Вероника сейчас сядет в декрет на три года, а потом выйдет, ничего не вспомнит: всё изменится, квалификацию подрастеряет. У меня так было. Еле наверстала потом. — Так я и предлагала свою помощь! Я могла бы в декрет сесть с малышом. Сейчас можно. И пусть работает. Так нет! Не хотят так. — Это они тебя берегут, обременять не хотят. Хорошо же! — улыбалась сестра. — Не делай из мухи слона, пусть молодые поступают, как им удобно, не лезь. Но Галина Эдуардовна продолжала «лезть». Она надумала выручить детей, помочь. Продала дачу, которая досталась ей от родителей и вручила им, вырученные с продажи, деньги. — Не нужна она мне. Всё равно, что есть, что нет. Я туда не езжу. Не люблю, согнувшись в три погибели стоять, грядки эти обихаживать, да и заросло там всё, — улыбнулась она. — А вам нужнее. Закроете ипотеку и будете жить спокойно, без долгов. Вероника и Павел очень благодарили Галину Эдуардовну. Все обнялись и даже прослезились. И стали жить дальше. Галина Эдуардовна подождала-подождала и снова разговор про внуков затеяла. Приехали сын с невесткой к ней в гости на праздник, хорошо посидели и когда стали уже уходить, прощаться в прихожей, Галина Эдуардовна, как бы невзначай, заметила: — Когда ж внучат-то вы мне подарите, а ребята? Пора бы уж. Что тянуть? Теперь долгов нет, ипотеку закрыли… Тогда Вероника откровенно сказала свекрови, что не хочет рожать детей «в однушку». — Тесно, Галина Эдуардовна! Куда малыша в однушку? Будем расширяться. Теперь возьмём двухкомнатную в ипотеку, а нашу продадим. Ребёнку пространство нужно, да и нам тоже. Всё равно этот вопрос встанет рано или поздно. А без детей легче будет выплатить. — Да сколько ж вы будете выплачивать-то? — всплеснула руками Галина Эдуардовна. — До пенсии? Пока то, пока сё… Годы идут… — Мама. Всё. Мы так решили, — тихо сказал сын, как бы ставя точку в этом разговоре. Галина Эдуардовна расстроилась, но ничего не сказала. А потом думала целый день. Ночь не спала — тоже думала. И решила. Она пришла в гости к детям и с порога объявила: — Паша, Вероника. Я хочу вам предложить другой вариант. Давайте вы езжайте в мою трёшку, а я в вашу однушку переберусь. Зачем мне три комнаты? А вам — в самый раз. Поменяемся. — Мама… — опешил сын. Он не знал, что сказать. — Спасибо вам, Галина Эдуардовна, вы так нас выручаете! — проговорила Вероника и обняла свекровь. — Ну что вы! Мы же родные люди! Надо помогать друг другу. Переезжайте, живите. И внуков я дождусь, наконец, да? — улыбнулась она и хитро посмотрела на Веронику. — Дождёшься, обязательно дождёшься! — ответил за жену Павел и обнял обеих женщин. Но внуков всё не было. Год прошёл, два, три. Сын отшучивался от намёков матери, отвечал: «Мы работаем над этим вопросом». Но Галине Эдуардовне было не до шуток. В трёшке дети затеяли серьёзный ремонт. Снова понадобились деньги. Опять было не до детей. А потом… — Да не может она родить, понимаешь?! — сын сорвался и уже кричал на мать. Он как-то зашёл к ней в гости один, без Вероники и Галина Эдуардовна снова завела «песню» про внуков. — Врач сказал, шансов практически нет. Если только ЭКО. С самого начала говорил. Но мы надеялись на чудо… Повисла напряжённая тишина. — И вы знали? С самого начала?! — Галина Эдуардовна почувствовала, как у неё подкосились ноги. Она села на кресло и невидящим взглядом уставилась в одну точку. — Знали, — сын отвернулся к окну, засунув руки в карманы брюк. — Вероника не хочет ЭКО. Боится, — вдруг сказал Павел. — Усыновлять мы не будем. Тоже обсуждали. Не знаю, что делать… Видимо с внуками мы тебя… подвели… *** — Обманули меня, понимаешь, Надя? — Галя плакалась сестре, сидя у неё на кухне. — Вытянули из меня дачу, квартиру. А сами знали всё, но кормили меня обещаниями. Вот как так?! Чувствую себя такой дурой! Пожилая женщина заплакала. Надя молча протянула ей пачку бумажных салфеток и села рядом. — Галя. Послушай. Они сами надеялись. Верили. И ждали. Эти вещи очень личные. С чего они должны были тебе это всё рассказывать? А ты на них прямо танком наезжала с этими внуками. Что им оставалось делать? Вот и тянули время. Думали, получится. Надеялись на чудо. — Надо бы мне их отправить надеяться на чудо обратно в их однушку! — сердито сказала Галя. — А то, ишь! Я всё отдала, а они знали и молчали! Знали, что детей не будет! Просто тянули из меня деньги! — Галя, — устало сказала Надя и обняла плачущую сестру, — Не выдумывай. Ты сама всё предлагала. Сама. Никто не тянул. Что теперь сделаешь? *** Галина Эдуардовна очень обижалась на детей. Они не встречались и не виделись полгода. Общались, конечно, но только по телефону. И довольно натянуто. Мать чувствовала себя обманутой. То, что от неё скрывали правду, было очень обидно. Что делать, она не знала. Не выселять же их, в самом деле, из вредности? Это было не в характере Галины Эдуардовны. Она ведь понимала, что и в ремонт они сильно вложились. Да и считаться с собственным ребёнком не хотелось… Ах, как много бы она отдала за то, чтобы всё у них было хорошо!.. — Мама… Мама… — голос у сына дрожал от волнения. Он позвонил тогда, когда Галина Эдуардовна готовила котлеты. Она так и села с руками, вымазанными фаршем, на табуретку. — Что случилось, Паша? — Мама… — снова начал сын. — Мы не хотели тебе говорить заранее. Вот… ждали, пока точно всё будет известно… В общем… Ты будешь бабушкой! И очень скоро!!! — П… правда? — тихо сказала Галина Эдуардовна. Опять её царапнула фраза «мы не хотели говорить», но потом до неё полностью дошёл смысл сказанного и радость буквально затопила женщину. Она облегчённо вздохнула и улыбнулась. На глазах выступили слёзы. — Мальчик. УЗИ показывает мальчика. Мама! Сын! Будет сын у меня! — Паша, Паша… Погоди, всё хорошо с Вероникой-то? Как анализы? Давления нету? А вес? — засыпала она сына вопросами. — Отлично всё. Ходит как фарфоровая, бережётся. Ест только полезную еду, спит, отдыхает, пьёт витамины, не переживай, — улыбнулся Павел. — Вот ждали результатов анализов, и УЗИ. Сегодня стало точно известно, что всё идёт хорошо. И я тебе позвонил… — Поздравляю вас, ребята! Вероничку обними, поцелуй! Хорошо-то как! Галина Эдуардовна была абсолютно счастлива. Она, конечно же, давно простила их, но ведь материнское сердце успокаивается только тогда, когда у детей всё хорошо. И сейчас, похоже, именно так оно и было… Автор: Жанна Шинелева. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

– Ты постоянно на своей работе! Когда мы куда-то выходили последний раз? Когда у нас было что-то последний раз? Ты или на работе, или устала! Всё! Других состояний у тебя не бывает!..Начальник их, Вениамин Сергеевич, вёл себя странно. Не собрал весь коллектив, как делается, когда хотят объявить что-то важное. Не вызвал одну Кристину, или одного Максима. Вызвал их вдвоём, почему-то, а теперь сидел и молчал. Не смотрел на них. Вид у Сергеича был странный. Задумчивый какой-то.Кристина сидела и перебирала в голове варианты. Дали новый заказ? Такой масштабный, что шеф не знает, кому поручить? Что-то не то со старыми заказами? Может, кто из клиентов недоволен, и теперь всё придётся переделывать… или что такое могло случиться, что Вениамин так странно себя ведёт?- Веня… Вениамин Сергеевич, что-то случилось? Тимофееву ролик не понравился? – спросила Кристина.Тимофеев был вредным заказчиком. Владельцем сети аптек. Всё вечно контролировал сам, во всё совал свой длинный нос.Сергеич помотал головой и вздохнул. Максим сидел молча и вопросов не задавал. Все молчали, будто что-то знали в отличие от неё. Кристина подумала, что это, может игра такая. Как в детстве. Про кошку. …кто промолвит слово, то её и… ну и она молчать будет. А ей чего, больше всех надо?- Начальником отдела будет Максим. – рубанул Вениамин.Она не поверила своим ушам. Ма… Максим?! Но Кристине чётко было сказано, что она возглавит медиа сектор. Макс даже не рассматривался как конкурент. Ей не показалось… они оба знали, о чем пойдет речь. Дурой в этом кабинете была только она. Кошка сдохла, хвост облез…- Почему? Почему Радченко? С какой вообще стати? Я вкалывала пять лет. Пять! Я шла на это повышение, как на голгофу! Что происходит, Вениамин Сергеевич?- Он мужик. Думаю, он справится лучше. – фальшиво сказал Веня.- Это сексизм!- Максим, ты иди. Поздравляю, и иди. – сказал шеф.Когда они остались вдвоём, Кристина вымученно спросила:- Это потому, что у него сестра – учредитель?Сергеич только руками развел.- Я не останусь. – сказала она, сдерживая слёзы. – Я не останусь. Это стыд. Все знали… я уйду.- Мне невероятно жаль, Крис. Ты не представляешь, насколько. Ты достойна, как никто. Но мне сорок восемь лет… у меня трое детей. Не могу я революции устраивать. Даже ради тебя.Они ещё помолчали.- Может, всё-таки, останешься?Кристина помотала головой. Вениамин пошёл навстречу и не стал вынуждать её отрабатывать две недели. И вообще задерживать не стал. И даже вещи её обещал собрать и прислать с курьером. Ну не могла Кристина сейчас ходить по офису и общаться с людьми. Это всё ерунда, она отличный специалист, её возьмут на другую, такую же тяжёлую и прекрасную работу. Но ходить под началом у Макса… на виду у всех… нет.Кристина приехала домой и вошла в квартиру. В коридоре она почти споткнулась о чью-то обувь. И уже когда ловко перескочила через лодочки на шпильке, присмотрелась – туфли точно не её. У Кристины были какие-то наподобие, конечно, но каблук поменьше, и стояли они в коробке на полке. А так, она предпочитала удобную обувь. В которой хорошо бегать по съёмочной площадке и контролировать процесс съёмки рекламы. Так, стоп! Не ныть! Чьи туфли? Догадка стеганула её плетью. Она быстрым шагом прошла в спальню и увидела картину маслом. Самое интересное в картине увидеть не удалось – её любимый Саша и какая-то девица, явно наспех одетые, приглаживали волосы, но всё было ясно. - Э-э-э… это Маша. Я с ней занимаюсь английским. Кристина развернулась и пошла прочь из квартиры. Маша это! Репетитор хренов! Наверное, надо было как-то иначе… как? Орать? Бить Машу? Выдирать ей волосы, валяя по белому ковру спальни? Кристина никогда не была в такой ситуации. А в какой была? Любила, была уверена, что её тоже любят. Они планировали свадьбу. Свадьбу, чёрт побери! Если бы Кристина не лишилась должности, получается, она бы никогда не узнала, что живёт с лицемером и придурком? Очень мило. Кристина вышла из дома, села в машину, и покатила куда глаза глядят. Глаза на мир глядеть совсем не хотели. Глаза хотели, например, плакать. Или чтобы их залили вином. Но вино нельзя. За рулём какое вино? Кристина свернула в переулок, и тут вдруг форд заглох. - Чего-о? - - обалдела она. Это ещё что такое? По информации Кристины машина была в полном порядке. Должна была быть. Она сделала пару попыток завести форд, и не преуспела. Сзади уже вовсю сигналили. Кристина вышла из машины и развела руками. Мол, что я могу поделать?! Пара крепких мужичков из застрявших за ней машин откатили форд к обочине. - Вызывайте эвакуатор, девушка. – посоветовал парень без особого, впрочем, сочувствия. Все спешили по своим делам. А у неё нет дел – с работы ушла. Жених оказался козлом. Ещё и машина устроила сюрприз. Эвакуатор – недешёвое удовольствие. Но Кристина вызвала. Вызвала, конечно, а что ей ещё оставалось? Она никогда не копила деньги. Мама её была бережливой и экономной, а Кристине это казалось скучным. Она была готова много, весело и зло, работать, чтобы деньги всегда были. И работала. Кто ж знал, что с ней так поступят. Никаких предпосылок не было… Сейчас, пока она не устроилась на новую работу, надо, наверное, начинать экономить… а то она всё тратила, тратила. На шмотки, косметику, украшения. На путешествия. На ремонт. Чтобы в этом самом ремонте Саша теперь трахал Машу. Господи, гадость-то какая! Машину погрузили. - Куда везти девушка? – спросил пожилой усатый водитель. Она поехала с ним. В сервисе сказали, что навскидку непонятно, чего машина заартачилась. - Мастера выяснят, и мы вам позвоним. Кристина растерялась. Она уже очень давно не передвигалась по Москве… сама. Ну, то есть, действительно давно. Она всегда была за рулём. А если Кристина с Сашей ехали куда-то, такси всегда вызывал он. На работе она тоже не занималась вызовом такси для кого-либо – для этого были секретари, а если на съемках, то администраторы. - Вызвать вам такси? – спросила вежливая девушка за стойкой. Сообразительная девушка. - Я просто не думала, что это затянется. – вздохнула Кристина. - Перед вашей машиной ещё две. Мы позвоним часа через два-три. Или, в самом крайнем случае, завтра утром. - Хорошо. – покорилась Кристина. – Такси не нужно, я прогуляюсь.Когда ты вообще не понимаешь, куда тебе идти – можно прогуляться. Может, что-то умное придёт в голову. Зазвонил телефон. По работе. Кристина брать не стала – пусть на бывшей работе и отвечают, ей больше нет до этого никакого дела. Как удивительно подло складывается порой жизнь… с утра у неё была работа. Не просто работа, а с ожиданиями. Повышения, перспектив. Нету работы. Украли ожидания, а работу она бросила сама. Был жених. Саша. Сашенька… как она его любила. Если бы не была в таком заторможенном состоянии после утреннего происшествия на работе, её бы, наверное, убила картина, которую Кристина застала дома. Просто уничтожила бы. Но она была в каком-то анабиозе после разговора с Вениамином, это и спасло Кристину от острой боли. Боли не было. Было знание. Озарение. Инсайт. Её жених – кобель и козёл. Слава Богу, что не успели пожениться! Теперь нужно как-то забрать от него свои вещи. Куда забрать? Раньше, окажись Кристина в такой ситуации, она бы просто сняла квартиру. Но теперь ей нужно экономить! Придется ехать к родителям. Мама хорошая. Она поймёт и поддержит. Стоп! А что вообще происходит? С утра у неё отняли долгожданную должность. Точнее, просто не дали. Потом Сашка изменил. Потом, на ровном месте, без каких-либо причин, заглохла машина. Это же… это черная полоса! Кристина испугалась. До сегодняшнего дня никаких чёрных полос в её жизни не было. Всё всегда шло хорошо, местами отлично. Иногда трудно, но точно всегда по белому. Жизни Кристины уверенно, твердым шагом, шла по белой полосе, и она была убеждена, что так будет всегда. На глаза попался ресторан. «Надо экономить!» - сказал голос в голове. Нет, ну что уж, прямо вот так экономить? Ни поесть, ни выпить? Глупости! Она ещё не настолько в отчаянии… Кристина прошла в зал, села у окна и заказала себе салат с рыбой и бокал вина. Телефон её то и дело звонил, и звук пришлось отключить. Говорить ни с кем не хотелось. Теперь, лишившись голоса, телефон настойчиво вибрировал уже третий раз подряд. Кристина посмотрела – звонил Саша. Ну, и зачем? Она поела и выпила своё вино. Пошла в туалет, и там, устав от бесконечного «з-з-з», и чуть расслабив нервы бокалом вина, ответила на звонок. - Крис, ты всё не так поняла! Мы просто уронили ручку, ну и искали её под диваном. А Маша – моя студентка. Я клянусь! - Саша, хватит. Ну противно, честное слово! Попался – имей мужество признать. - А что мне было делать? – пошёл в наступление он. – Ты постоянно на своей работе! Когда мы куда-то выходили последний раз? Когда у нас был секс? Ты или на работе, или устала! Всё! Других состояний у тебя не бывает! В туалет кто-то зашёл. Кристина скрылась с телефоном в кабинке и зашипела: - Тебе нужно было со мной поговорить, а не тащить в нашу постель Машу! Это бесполезный разговор. Я не вернусь. - Я не мог с тобой поговорить. Ты… - Да-да, я поняла. Я всё время на работе или устала. Ну и отцепись от меня. Всё, пока! Когда Кристина ещё через минуту вышла из кабинки туалета, она вспомнила, что сумку повесила на крючок рядом с раковиной. А теперь… сумки не было. Общее помещение, из которого ведут две двери в два туалета. А это предтуалетник, что ли, или как называется этот предбанник с раковинами и зеркалом. Неважно! Важно то, что её сумка, видавшая виды, но от LV… её прекрасная сумка-тоут исчезла. Кристина бросилась к менеджеру ресторана. Молодой, симпатичный и спокойный парень выслушал её сбивчивую громкую речь и увёл в свой кабинет. - Ну у вас же есть камеры! - Не в туалете, девушка. – он протянул ей коробочку с салфетками. – И в зале почти нет. Камеры на кухне, на баре и кассе, и при входе. Кристина засмеялась сквозь слёзы. - У вас тут часто плачут? - Я бы на вашем месте не плакал. – вздохнул он. – Я бы карты срочно блокировал. Кристина ойкнула и полезла в телефон, блокировать карты. Вдруг остановилась… - Я же вам ещё должна за счёт. - Блокируйте быстрее! Плюньте на счёт. - Несите. Плюну. - вдруг повеселела Кристина. - Мы можем вызвать полицию. – предложил Андрей. Это имя было написано на его бейдже. Видно было, что он не хочет вызывать полицию. Но всё равно предложил. Хороший человек, наверное. Кристина подумала минуту. - Нет. Знаете, полиция явно будет лишней. - Почему? - У меня сегодня ужасный день. Полиция точно не нужна. – она встала, тут же сообразила, и шлепнулась обратно на стул. – Чё-орт! - Что случилось? Вам плохо? - В сумке был паспорт. И трудовая. И права. И вся моя жизнь. Я, наверное, очень плохой человек, раз такое со мной происходит… весь день. Я, наверное, нагрешила где-то, и даже не заметила. - Оставьте мне ваш телефон. Документы часто подкидывают обратно. – сказал Андрей. – Сумки воруют. Тем более Виттон. Но документы точно никому не нужны. - Вы женаты, Андрей? Он растерялся немного, но ответил: - Нет. - А девушка есть у вас? - Сейчас нет. А что? Вы хотите стать моей девушкой? – он весело усмехнулся. - Вам нужна хорошая девушка. А со мной что-то не так. – она встала и пошла к двери. - Я позвоню, если найдутся документы! – крикнул он ей вслед, и посмотрел на листок бумаги с телефоном и именем. – Кристина… Она установила приложение, вызвала такси и позвонила маме. Ещё пришлось повозиться, чтобы установить такое, где можно рассчитаться налом – дожили! Век высоких технологий, блин. А ей даже карты без паспорта не восстановят. - Мамочка, прости, у тебя не будет полторы тысячи наличными? - Что случилось? – встревожилась мать. - Всё в порядке! Просто скажи, будет? - Да-да. Конечно. Ты же привозила мне месяц назад. Я столько не трачу, сколько ты даёшь. - Я приеду и позвоню, вынеси мне деньги. Кристина ехала и жалела себя. Бедная она несчастная. Что ж на неё сразу столько всего навалилось-то? Да ещё и в один день. Настоящая чёрная полоса. Чернющая просто! Мама вынесла деньги и расплатилась с водителем. Они поднялись в квартиру. - А где папа? - На даче. Уехал уже на зиму закрывать. Так что у тебя случилось, Крися? Только мама так смешно её звала. Крися. - Ой, мам… столько всего. Да я и не знаю, надо ли оно тебе. И всё в один день, главное… - Ну, ты здорова, скажи? Кристина немного удивилась. - Я? Я здорова, да. Ну, насколько я знаю. А ты? - Я – да. – мать задумчиво смотрела в окно. – Помнишь я тебе писала, чтобы ты созвонилась с одноклассниками. Что Татьяна Лебедева тяжело заболела, что ваши к ней собираются. - Ой… - Кристина действительно помнила что-то такое. Помнила пару дней после того, как мать написала. А может и того меньше. Потом заработалась и забыла. Что там говорить, она забывала даже о тех, кто рядом. Может Сашка и козёл, что изменил, но сказал он правду – Кристине было ни до чего. Она всё работала, работала. - Мам… - она посмотрела на странно задумчивую мать. – Что с Таней? - Умерла вчера. Похороны завтра. Это было так… страшно! Кристина заплакала. Они не были близкими подругами с Лебедевой, но класс у них был дружный. Как же так? Им даже тридцати нет… Господи, да какая же ерунда всё то, что случилось с ней сегодня! Какая ерунда и глупость! Какие мелочи всё… а человека больше нет. Потом мама утешала её и обнимала. Вечером Кристина открыла чат с одноклассниками и узнала, где и во сколько прощание с Таней. Она пойдёт. А потом уже займётся всей этой чепухой – документами и банковскими картами. Машиной и работой. Она пойдёт и попрощается. И ещё… она, Кристина, жива. Это так важно. Остальное неважно, а это – да. Через день позвонили с незнакомого номера. - Добрый день. Это Андрей. Нам всё-таки подкинули ваши документы. - Супер! Я приеду. Ну, вот. Паспорт и права на месте, уже легче. Она собралась и поехала в ресторанчик. Решила, что проедется на метро – чай не барыня. И экономить всё равно надо, хоть и без фанатизма. Теперь Кристина это понимала чётко. Всё относительно, и во всём нужна мера. Перед выходом посмотрела в зеркало – да, глаза припухшие, конечно. Вчера они всем классом дружно ревели. Полдня ревели точно. Так им жаль было Таньку, молодую и красивую. Так грустно. Потом вспоминали всякое, и ржали, как придурки. Потом было стыдно, и плакали опять. - Привет! – весело сказала Кристина. Андрей стоял у стойки со стороны посетителей. - Добрый день. – вежливо поздоровался он и протянул Кристине пакет с документами. – Вы сегодня совсем другая. Что-то хорошее случилось? - Случилось плохое. Хуже некуда. А радуюсь, потому что я – живая. Просто живая. Понимаете? - Думаю, да. – он улыбнулся. – А у меня выходной. - А мне машину надо из сервиса забрать. Поедете со мной? - Я вас даже подвезу! – сказал Андрей и взял свою куртку со стула. - Круто! Спасибо. И они вышли из ресторана. Живые и радостные. И я не Господь Бог, и не знаю, что дальше. Пусть делают, что хотят, пока у них есть жизнь. Автор: Ирина Малаховская-Пен.

Глаза уже почти не видят, уши слышать отказываются. Как телевизор посмотреть, так приходится на всю громкость включать. Куры пугаются, а коза Зорька и вовсе с ума сходит. Давеча вон дверь в сарайке выбила. Ноги опять же крутит. Внук приезжал, хорошие валенки привез, теплые и красивые. Все цветами разукрашены. Таких раньше и не видывали. А теперь - пожалуйста! Да только и они не помогли. Вон сейчас, двое носков теплых, из козьей шерсти вязаных, одеяло сверху, и то не греет ничего. Совсем старая стала… Пора. Так нет же, и тут не дадут покоя! Марья вздохнула, покряхтела немного, и села на кровати. Ведь не отвяжется! - Чего ты вопишь? Тут я! Марья сдернула со спинки кровати большой пуховый платок, внучкин подарок. В прошлом году приезжала с мужем в гости, привезла. И такой хороший! Целиком закутаться можно! А красивый! Кружево тонко вывязанное, ювелирное прям. Вроде дырок много, а греет так, как будто сплошное полотно на плечи накинула. Дверь в сенях хлопнула, впуская соседку, Василису, и кота Марьи, Тихона. Тот, видать, опять что-то натворил, потому как, зайдя в избу, тут же шмыгнул под лавку и носа не кажет. Марья покосилась было на кота, но тут же забыла про него. - Ты чего такая заполошная? – Марья удивленно подняла редкие теперь брови. Когда-то они были густыми и черными как смоль. Стоило Машеньке повести бровью и тут же находился кавалер, что проводит до калитки. Только проводит, потому как страшно одной по темноте-то. А боле ни-ни. Пусть даже и не мечтает! Парни строгий Марьин нрав знали и за то ее крепко уважали. Ждали, пока она кого-то выберет. А она и выбрала. Только не из своих. Приезжий парень, из строителей. Ничего такой, обходительный. К матери с отцом первым делом пришел. Все как есть сказал и позвал Марью за себя. Родители поначалу сомневались, а потом все ж таки добро дали. Расписали их здесь, а потом муж увез Машу в город. И ведь какой был умный! Сам учился и Машу заставлял. Как не скучно ей было, а училась. Поначалу все зевала да жаловалась, а потом ничего, втянулась. На фабрике, где Маша работала, с образованием людей сильно уважали. Вот и ее сначала до бригадира повысили, а потом и до начальника цеха. Детки один за другим. Словом, голову поднять некогда было. На пенсию вышла, стала мечтать, как бы в деревню вернуться. Там никого родных уже не осталось. Отец и матерью давно уж Богу души отдали, а больше никого и не было. А Маше все снился дом ее, родительский, и речка, и лес, в котором такие грибы, что и двух корзин с собой за раз бывало мало. Дети ее мечтаний не оценили. Отмахивались, как от мухи. А дочка старшая и вовсе обиделась. - Что это вы, мама, придумали! Мало забот вам? Вон у меня еще один на подходе. У брата – трое, у меня почти трое, у сестры маленький. Только успевай! Да и как нам без помощи-то? То один заболеет, то другой, а то и все хором! Нет уж, сидите в городе. Хотя бы, пока ребята не подрастут. А там уж, делайте, что хотите. Мы перечить не станем. Марья подумала-подумала и согласилась. В самом деле! Родная же кровь, не чужие! Но мечтать не перестала. Даже уговорила сына позже свозить ее в деревню. Он машину новую купил, Марья помогла деньгами, вот и обкатает. Новенький «Москвич» сиял ярче солнышка. Марья, гордо поглядывая на соседок, которые высыпали поглядеть на приезжих, поклонилась и повернулась к своей калитке. Да так и зашлась! Что ж это? Дом-то, дом... А дом будто присел на завалинку. Одинокий, уставший как старик. Заколоченные окна и двери, заросший до самых ворот бурьяном двор. Марья зажала рот ладонью и повернулась к сыну: - Нельзя так-то! Неправильно это! - Мама, так не жил же никто столько лет. Вы не волнуйтесь! Все приведем в порядок! Будет еще лучше! Марья с трудом продралась сквозь бурьян и подергала большой навесной замок на дверях. - Плохо… Пообщавшись с соседями, она вернулась в город и засобиралась. - Мама! Вы опять! Говорено же уже. Обождите! - Чего еще? Детвора уже повыросла. Все в школу ходят. А там никого… Хватит, дети дорогие, домой хочу. А вы детишек на каникулы привозите. Им там раздолье, а мне большая радость. Дочь Марьи внимательно посмотрела на мать, вздохнула, и пошла звонить сестре. Раз такое дело, надо по-людски. Везли Марью домой всем семейством. Детвора, визжа от восторга, лупила палками чертополох во дворе и искала в зарослях малину, а взрослые приводили в порядок дом и двор. За выходные управились. Отмыли и отчистили все, что только можно было. Подправили забор и ставни на окнах, перекрыли крышу. И дом ожил, задышал, мигнул чистыми окнами, на которых затрепетали легкие занавески, вышитые еще матерью Марьи. Синие васильки так обрадовались тому, что достали их из сундука, что красок, кажется, даже прибавили. Марья украдкой провела пальцами по вышивке. Сколько мама времени потратила на нее. Зато, как же красиво получилось. Как живые ведь... По полам раскатались половики, запахло домашним хлебом и Марья, выйдя утром на крыльцо, после того, как уехали дети, выдохнула счастливо: - Дома! И потянулись года счастья. Ей не было одиноко. Она завела хозяйство. Надо же помочь детям? Где курочку, где уточку, где картошки… Этого добра много не бывает. Опять же детвора летом приедет, кормить надо. А внуков у нее богато! Аж семеро! И все любимые, долгожданные. С их приездом дом словно вырастал, становился просторнее, солиднее, выше. Звенели детские голоса и смех с раннего утра и до поздней ночи, пол переставал скрипеть, когда по нему пролетали бегом босые ножки. Ночью дом затихал, стараясь не тревожить крепкий детский сон. Не скрипели половицы под лапами Тихона, который тихонько проходил по дому, проверяя, все ли на месте, все ли спят. А зимними вечерами Марья вязала, перебрасываясь с соседками ленивыми сплетнями. Они были уже и неинтересные, эти давно давно переговоренные новости. Но все по привычке их повторяли, потому, что так чувствовали - там, за метелью, есть что-то еще. Кто-то живет, дышит, любит. А может и не любит, но это совсем другая история. Такую лишний раз и рассказывать не захочешь на ночь глядя. А то мало ли. Конечно, в сенях укладывался спать Полкан, которого Марья жалела и с улицы всегда на ночь забирала в дом. Но даже несмотря на то, что Полкан из маленького шерстяного комка давно превратился в пса размером с хорошего теленка, одной оставаться в доме было страшновато. И Марья укладывалась в кровать, не гоня от себя Тихона, который тут же устраивался под боком, а потом начинала мечтать. О том, что придет лето, приедут дети, привезут внуков и снова будет хорошо и весело. Намечала себе, что нужно сделать. На Новый год обычно уезжала в город, чтобы проведать детей и встретить с ними праздники, но каждый раз рвалась обратно, беспокоясь, как там дом, как хозяйство. А потом внуки выросли. Стали все реже приезжать. Выучились, разъехались, и только письма, которые иногда целыми пачками приносил почтальон, радовали Марью. На них она отвечала всегда с удовольствием и обстоятельно. Спустя несколько лет кто-то из них вернулся в родной город, и Марья снова стала нужна. Шагали мимо года, Марья старела, а с нею вместе старел и дом. Не было уж первого Тихона и первого Полкана. Их места заняли потомки, которых Марья тщательно отбирала. Так, чтобы были похожи. Ушла старшая дочь, за ней сын, а Марья все жила. Внуки звали в город, обещая присматривать за ней, да только она не хотела. - Не буду обузой! Сама еще справляюсь! Лучше детишек привозите в гости. Правнуки любили Марью не меньше внуков когда-то. И снова дом дышал, оживая, снова смотрел уже подслеповатыми окошками на скачущую по двору детвору. Только теперь Марья уже не была одна с детьми. Тяжело. Приезжали внучки, нянчили детвору, крутили на зиму соленья и по вечерам отчаянно хохотали, слушая бабушкины рассказы о том, как они были маленькими. И вот, в один из таких приездов, Марья случайно подслушала разговор младших внучек. - Кто ж будет за ней доглядывать? Она никуда отсюда не стронется. Да и места, что у тебя, что у меня, кот наплакал. Самим мало. Переезжать сюда? А работать где? Детей-то как-то поднимать надо… - Не о том ты сейчас. Она же старенькая уже. Тяжело одной. Надо что-то думать. Еще зиму она тут одна не протянет. - Надо… Внучки завздыхали, а Марья тихонько отошла от двери. Она наперечет знала все половицы в своем доме. Ни одна из них не скрипнула, не выдала ее. Вот тогда-то она и решила, что ей пора. А что?! Жизнь прожита. И хорошая жизнь. Никто не скажет, что неправильная или какая-то не такая. Детей подняла, внуков, даже с правнуками помочь успела. Чем плохо-то? А то, что старики завсегда молодым мешают, так это ж жизнь. Кому-то дорога, а кому-то уже и хватит. И Марья начала готовиться. Перво-наперво привела в порядок дом. Мало ли. Вдруг кто надумает здесь жить. Нельзя, чтобы как в тот раз. Дому эти приготовления не понравились. Он стонал, кряхтел, норовил что-то напортить. Расколотив очередную чашку из любимого сервиза, который протирала, Марья погрозила дому кулаком: - Ну-ка, угомонись! Я ж не вечная. Когда-то надо. Так чем плохо сейчас? Знаю, что сердишься, но на кого я тебя оставлю? Сам же все слышал... Не хотят они сюда. В городе способнее им... Что я могу поделать... Тихон, который спал на лавке, вдруг спрыгнул на пол и зашипел, выгнув спину. Покрутившись на месте, он уселся рядом с Марьей и принялся вылизываться, изредка поглядывая по сторонам и беспокойно вертя хвостом. - Чего ты? Или гости будут? Да кто там приедет, в такую-то распутицу. Погода совсем не баловала этой осенью. Затяжные дожди разогнали всех по домам. Марья решила, что лучше времени и не придумать. Вряд ли кто быстро спохватится. Вот она все и успеет. Написав соседке записку, в которой просила позаботиться о животных, она положила ее сверху на шкатулку. Деревянную эту шкатулочку Марья давно приготовила правнучкам. Большого богатства у нее отродясь не водилось, но кое-что она девочкам собрала. Положив рядом сверток со «смертным», она улеглась на кровать. Тихон запрыгнул было тоже, чтобы пристроиться рядом, но Марья кота турнула. - Не мешай! Сосредоточиться надо. Она лежала с закрытыми глазами, чинно сложив руки на груди. Готова вроде. Все за эти дни передумала, все вспомнила. Кого обидела, кому ласки не додала. Мысленно попросила у всех прощения. Кому-то уж и «прости» не скажешь, потому, как некому. А кто-то и не вспомнит старую обиду, да только ей так спокойнее. Что ж она забыла-то? Вроде все сделала. Ан, нет! Забыла. Счастья и радости внукам своим попросить, да правнукам. Чтобы жизнь их была полегче да поспокойнее. Чтобы здоровы были все да счастливы! Чтобы понимали, что есть в этой жизни счастье. Марья вдруг открыла глаза. Как поймут-то они это, если она никогда им не рассказывала? Если не делилась тем, что сама давно поняла. Что счастье – это когда все дома, когда все родные. Когда нет ссор, никто ни на кого сердца не держит. Всем миром так-то не получится, люди же все разные. А в семье – можно и нужно. Не зря же она своих детей так учила. Они поняли. Приняли. И зятья-невестки, кто приходил в семью, рано или поздно понимали, что правильно именно так. Всяко бывало, конечно, но вон они сейчас. Все вместе, все рядом. И помогут друг другу, и поддержат, что бы не случилось. Не то, что у Василисы. Старшие внуки младших не знают, а живут-то рядом, всего ничего, в соседней деревне. Только переругались дочки Василисины не на жизнь, а на смерть, вот и ездят теперь в гости к бабке внуки по очереди, да не дай Бог пересечься. Тут же пойдут клочки по закоулочкам. Василиса плачет, ругается, а толку? Раньше надо было думать. Как-то спросила Василиса, почему у Марьи все такие дружные. - А я их учила, что роднее нет никого. И никому они на этом свете не нужны, кроме друг друга. А если что творили в детстве, да и потом тоже, так получали все вместе. Никогда не разбирала кто прав, кто виноват. Друг за друга все в ответе. Да они быстро это поняли, потому и не ругались особо никогда. - Мало этого, Марья. Что-то еще есть. Секрет какой. Но ты ж не делишься, молчишь. – Василиса обижалась. - Чего мне в молчанку-то играть уж? Как есть, так и сказала. Нечего было спрашивать, коль ответ не устраивает. – Марья тоже поджимала губы. Сердиться долго они не могли, да и зачем... Все одно, и горести, и радости, рядом да вместе. Куда ж денешься… - Спрашиваю, чего такая заполошная явилась? – Марья повторила вопрос, глядя на встрепанную соседку, и поплотнее запахнула платок. - Ой, Маша, тут такое горе… Такая беда… - Какая беда? – Марья, охнув, поднялась. - Погорельцы. Неужто не слыхала? - Да кто? Кто погорел-то? И когда? Дожди льют уж неделю. - Так вчера. Аккурат, когда дождь перестал. И горело-то всего ничего, а только им хватило. - Да кому, Господи! - Мироновым! Марья ахнула. Свету Миронову она знала. Молодая семья была на всю деревню единственной с детишками. Остальные-то старики. Если дети да внуки приезжают, так летом. Сейчас в деревне детворы, кроме Светкиных, никого. Пару лет назад они перебрались из города сюда и тут же завоевали любовь всей деревни. Было в них что-то светлое. Что-то такое, что разбило лед и растопило сердца неподатливых на это, суровых стариков. А уж когда узнали, что Света новый фельдшер, то и вовсе растаяли. Муж Светланы работал вахтами на севере, а она с ребятишками, которых было трое, мал мала меньше, жила здесь, присматривая за стариками, бабкой и дедом мужа, и, заодно, за всеми остальными жителями деревни. Глядя, как идет по деревне Света, за которой скачут, как галчата на пашне, малыши, старики невольно начинали улыбаться. И каждый норовил побаловать хоть чем-то детишек. Кто малины нарвет, кто банку меда притащит, кто качели смастерит, да не одни, а трое, чтобы не обидно было. - Как же это?! – Марья засуетилась было, но тут же себя одернула. – Где они? Живы ли? - Живы все. Их дома не было. Комарихе опять заплохело и Светланка туда побежала. Детвора с ней была. Но дом-то?! Дом выгорел весь. Голые-босые остались. - Так, что ты ахаешь? Главное, живы! Где они сейчас? - Так у меня сидят, греются пока. Только, ты ж знаешь, у меня места… - Меньше болтай! Идем! Марья сунула ноги в калоши и заковыляла через двор. Света сидела на диване в «зале» Василисы. Дети, уже наревевшись, всхлипывали, но глядя на мать, держались. Марья оглядела всю компанию и скомандовала: - Подъем! Света вздрогнула, повернула голову, и Марья чуть не охнула еще раз. Что ж это? Да на ней лица нет! - Что ты, девонька? Что ты! Главное, живы все. А остальное дело наживное. - Ох, тетя Маша! Да куда же мы теперь? - Как куда? А ко мне! Видала, какой у меня дом? Мне одной там хоть волком вой. Мои никто здесь жить не хотят, а тебе сам Бог велел, видать. Давай, девонька, собирай детишек-то. Вон как намаялись. Пойдем. Баню затопим, попаримся, а потом спать ляжем. А завтра будем думать, что да как. Света нерешительно поднялась. - Я не знаю… Если только на ночь… - Вот и не загадывай. Там видно будет. Придя домой, Марья первым делом убрала со стола шкатулку и сверток, засунув их в самый дальний угол шкафа. Потом старшая внучка так его и не найдет. Хоронить Марью будут во всем новом. Но это будет еще нескоро. Ведь дел у нее снова будет много. Уложив спать нежданных гостей, Марья пролежит полночи без сна, думая, как лучше поступить, а потом вдруг прислушается к дому и улыбнется. Задышал, ожил. Только дышит тихо-тихо, бережет детский сон. Вот и ладно, вот и хорошо. Значит, будет жить и после того, как ее самой не станет. А ведь боялась она… Уходить было страшно, зная, что никому он, кроме нее больше не нужен. Жалко и обидно… А оно вон как повернулось. Марья встала и тихонько пошла по дому. Поправила одеяла детям, постояла и посмотрела на Свету. Той снилось что-то неладное. Женщина вздрагивала, металась и постанывала во сне. Марья наклонилась, чуть охнув и схватившись рукой за поясницу, и тихо-тихо подула Светлане на щеку. С малышами работает, так почему с ней не должно? И точно. Разгладились морщинки на лбу, Света тихо вздохнула, повернулась на другой бок, подсунув ладонь под щеку, и заснула уже крепко и спокойно. Вот и ладно! Пусть отдыхает. Завтра дел много. Марья подошла к шкафу и тихонько вытянула оттуда другой сверток, с деньгами. Рано ей помирать-то. Вон сколько всего надо. И детворе одежку, и Светланке. Пока-то тот муж еще приедет. А они раздетые совсем. Даже белья сменки нету. Вот завтра поедут в район, и все купят. А остальное подождет. Сильно подождет пока. Теперь не к спеху. Марья тронула занавеску на окне. Рассвет уже. Ночь пролетела, как и не было. Она прихватила кусок хлеба и пошла доить козу. Дети скоро проснутся. Надо молочка. И блинчиков. Сладких, как ее дети и внуки любили. От сладкого всегда настроение хорошее делается. А им сейчас радость ой, как понадобится. Пусть маленькая, а все-таки. Марья одернула себя. Это сейчас маленькая, а надо сделать так, чтобы была большая. И пока она в силах, то и постарается. Зорька мекнула, встречая хозяйку и подставила бок. Тихон, мягко ступая, зашел в сарайчик, устроился рядом с Марьей и замурчал. Марья погладила козу, думая о чем-то своем, а потом спохватилась и заторопилась. - Некогда теперь мечтать-то. Дело делать надо! Автор: Людмила Лаврова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👇

Дедушка был художником, и у него было много знакомых, но хоронить его оказалось некому, кроме единственной дочери. Голос у мамы тогда был точно такой же. -Что случилось? – нервно спросила Кристина, представляя себе, что скажет Вадим, если свадьбу снова придется перенести. В первый раз пришлось перенести, потому что Кристина поехала кататься на лыжах с подругами и сломала ногу. Вадим тогда так кричал на нее – его родители уже билеты купили, насчет отпуска договорились, а она... Он же предупреждал ее: нечего ехать, если кататься толком не умеешь! Но тут вроде она не виновата. Но все равно чувствует себя виноватой. - Бабушка болеет. Только что приехали из больницы, анализы плохие. Что бабушка сдавала анализы, Кристина знала, и если бы мама начала с этого, она бы, конечно, расстроилась, а так... Так ей даже легче стало: раз никто не умер, то и свадьбу не придется переносить. Наоборот, нужно успеть, пока бабушка... Горло у Кристины перехватило, думать об этом было страшно. Сколько она себя помнила, бабушка всегда была рядом. И мама рассказывала, что, когда дедушка ушел, оставив их с бабушкой в буквальном смысле на бобах, она, не жалея себя, в три смены работала, только чтобы у мамы все было. Это потом, когда маме было семнадцать, «великий» художник снизошел до своей дочери и стал ей помогать, а все детство бабушка одна маму на себе тянула. Да и до сих пор норовит и маме, и им с Васей денег подкинуть, и как только умудряется со своей пенсии откладывать? - Я сейчас приеду. Бабушка держалась бодро, даже шутить пробовала. - Ничего, ягодка, все хорошо будет. Химию будут делать, может, и поможет. Жаль только, что волосы придется состричь, я ведь всю жизнь с этой косой, даже и не представляю себя без нее. Волосы у бабушки были шикарные – длинные, густые. Правда, в последние годы поседели. - Давай покрасим их к свадьбе? – предложила Кристина. – Будешь у меня самая красивая! Бабушка обрадовалась, но тут же полезла в кошелек за деньгами. - Ну, что ты, бабуля, не надо денег, я сама куплю! - Какие сама, у тебя свадьба на носу, будто я не знаю, как все сейчас дорого. Бери, не спорь. Кстати, у меня для тебя подарок есть, погоди, сейчас достану. Бабушка долго рылась в шкафу и шуршала пакетами, пока, наконец, не выудила небольшой розовый. - Три месяца вязала, глаза-то уже не те, – произнесла она, и Кристина почувствовала, как бабушка тревожится и ждет оценки своих трудов. В пакете лежала невесомая белоснежная накидка, немного старомодная, но все же невероятно трогательная, так что Кристина сразу решила, что наденет ее на свадьбу. - Спасибо, бабуля, она просто прекрасна! - А Рита сказала, что ты такое не наденешь, – обиженно произнесла бабушка. – Она вечно всем недовольна была – помню, сшила ей платье такое, желтенькое, с рукавами реглан, так она специально его зеленкой залила, только чтобы не носить... Голос у бабушки дрожал, и Кристина поспешила заверить ее, что мама сделала это нечаянно, она сама про это говорила. Ложь слетела с губ Кристины легко. Пока они поболтали, пока чай попили, пока волосы покрасили, уже и вечер настал. Телефон Кристина бросила в коридоре, поэтому не слышала, как он звонил. Да и не от кого было ждать звонков, что еще сегодня могло случиться? Позвонили в дверь, и Кристина побежала открывать, по дороге заметив, что на телефоне куча уведомлений. На пороге стоял брат Вася и его закадычный друг Кирилл. В руках у них была коробка, а в коробке рыжий котенок с любопытными глазами. - Мария Тихоновна, смотрите, что мы вам привезли! – закричал Кирилл. Бабушка, увидев котенка, заохала, а потом разрыдалась. Три года назад умер ее любимый кот Кузя. Рыжий с наглыми янтарными глазами, он был ее компаньоном на протяжении двенадцати лет, она сильно страдала, когда его не стала и отказывалась заводить других котов. - Кирюша, ну куда мне кота, я же умираю! – сказала она. – Куда его потом, на улицу ведь выбросите. - Обижаешь, ба, – вмешался Вася. – Во-первых, никто никого не выбросит. А, во-вторых, придется тебе теперь не умирать. - А кормить его чем? У меня и молока-то нет! - Я схожу! – вызвалась Кристина. - Я с тобой, – откликнулся Кирилл. – Есть что-то охота, купим чего-нибудь к чаю и так.... На самом деле Кристине не очень хотелось оставаться наедине с Кириллом – что-то было в его взгляде такое, от чего было неловко, а уж когда протянула ему приглашение на свою свадьбу, тот взял его и без тени улыбки сказал: - Жалко. А я все надеялся, что у меня есть шанс. Но при бабушке не хотелось пререкаться, и Ваську с собой тащить вроде глупо. Пришлось идти вдвоем. Напрасно она переживала – Кирилл в основном молчал. Только сказал, что ему очень жаль бабушку и что он надеется, что она поправится. А когда Кристина спросила, придет ли Вадим на ее свадьбу, ответил: - Конечно. И больше ничего не добавил, хотя она видела, что ему хочется еще что-то сказать. Купили торт и чебуреков, которые бабушка забраковала и сказала, что она лучше жарит. Вася хвалил цвет бабушкин волос, а Кирилл попросил Кристину примерить накидку и смотрел на нее как завороженный. Хороший получился вечер, жалко только, что мамы не было – у нее дежурство, и подмениться не с кем. Собственно, Кристина взяла телефон, чтобы маме позвонить, и увидела сообщения от Вадима. Оказалось, что она совсем забыла, что на сегодня был запланирован ужин с его родителями, и он страшно злился, что она пропала. - Я же сказала, что поехала к бабушке, – оправдывалась Кристина. – Ей диагноз поставили, и она... - Она свое уже отжила, – отрезал Вадим. – А нам нечего жизнь портить. Мама моя, знаешь, как расстроилась? Пришлось быстро собираться и ехать домой, успокаивать будущего мужа. Вася вызвался ее отвезти, а Кирилл обещал побыть с бабушкой. Дома, конечно, был скандал. Вадим говорил, что Кристина безалаберная, что она совсем не думает про свои обязанности и не умеет расставлять приоритеты. А когда увидел накидку, которую связала бабушка, сказал, что это страшная безвкусица и что она в этом на свадьбу не пойдет. Напрасно Кристина надеялась, что Вадим успокоится и все поймет – так они до самой свадьбы и ругались как кошка с собакой. А накануне свадьбы бабушку положили в больницу, и Кристина заикнулась было, что лучше все отменить, нет настроения праздновать, но Вадим тут же напомнил и про деньги, потерянные от первой свадьбы, и то, что вторая уже полностью оплачена, да и гости все приехали, а бабушка пусть лечится, все равно ей на свадьбе делать нечего. Кристина помнила, что Вадиму не понравилась накидка, да и бабушки на свадьбе не будет, так что лучше было оставить ее дома, но ведь фотографии-то потом останутся. А бабушка ее три месяца вязала, старалась, хотела ей приятное сделать. И Кристина решила, что наденет накидку, чего бы ей это ни стоило. - Дочь, ну зачем ты эту салфетку нацепила! – расстроилась мама. – Такое платье тебе красивое купили, зачем все портить-то! Я понимаю, что бабушка... Тут мама, конечно же, расплакалась, пришлось ее успокаивать и по новой красить глаза. Хорошо, что жених приехал, мама сразу отвлеклась, принялась суетиться – ничего же не готово еще, а уже выкуп! Кристина не хотела все эти дурацкие выкупы, куклу на машине и все такое, но родители Вадима настояли, а обижать их не хотелось. Ждать, пока жених доберется до неё, было волнительно, особенно учитывая, что подружки ушли проводить выкуп, поэтому Кристина бабушке решила позвонить. - Может, заедете ко мне, – неуверенно попросила бабушка. – Так хочется на вас посмотреть. - Конечно, заедем! – обрадовалась Кристина, хотя не была уверена, что Вадим разделит ее энтузиазм. – А котенок-то с кем, я все забываю спросить? - Так Кирюша его взял пока к себе, – объяснила бабушка. – Такой хороший мальчик... Кирилл сегодня вызвался их с женихом возить – нужен был кто-то непьющий, а Василий сказал, что на свадьбе сестры напьется как следует! Права, конечно, бабушка, хороший он, и почему Кристина раньше этого не рассмотрела? Так что уж теперь... Когда Вадим увидел на ней накидку, первым делом принялся требовать: - Сними это немедленно! Ужас, ну я же говорил тебе! Вокруг толпились подруги. Родственники, видеограф и фотограф. И все наблюдали эту неприятную сцену. У Кристины заалели щеки. - Прекрати, – зашептала она. – Это моя свадьба, и я хочу быть в ней. - А я хочу, чтобы моя жена меня слушалась! - Я тебе еще не жена! И его мама, и ее пытались как-то разрядить обстановку, но Кристина вдруг почувствовала, что не хочет за него замуж. Не хочет она слушать его вечные замечания, прогибаться, отодвигать свои желания подальше, только чтобы ему было хорошо... - Я хочу к бабушке. – произнесла она. – Отвезите меня к ней. - Ты с ума сошла, – зашипел Вадим. – Какая бабушка? Кристина попыталась оттолкнуть его и пройти, но Вадим схватил ее за руку, стиснув запястье так, что стало больно. - Не смей ее трогать! – послышался чей-то голос. Кристина обернулась. Это был Кирилл, который смотрел на Вадима бешеными глазами. - Вали отсюда, – огрызнулся Вадим. – Моя жена, сами разберемся! И тут вмешался Вася. Он врезал Вадиму кулаком в нос, взял Кристину за руку и сказал: - Погнали к бабушке? Все кричали, спорили, мама пыталась образумить Кристину, несостоявшаяся свекровь поливала Васю отборными ругательствами. Но Кристине было все равно – она шла за братом и думала о том, что бабушка ее ждет. Она нашла взглядом Кирилла и безмолвно позвала его за собой. И он пошел, догоняя их с Васей на украшенной шарами подъездной лестнице... Автор: Здравствуй, грусть! Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Да, это должно было когда-то случиться. Столько лет никакая техника не протянет. Он осмотрел мотоцикл и вдруг понял, что запах этот идёт откуда-то извне. Он проехал ещё чуток, дорога вела выше. И вот отсюда, с холма, вдруг, и правда, увидел широко разлегшийся над вершинами деревьев дым. Торфяники? Но что-то его насторожило. Там, в той стороне, не было торфяных болот, да и дым от торфяников другой – сизый, прозрачный. И запах здесь был совсем другой, не такой ядовитый, не торфяной... Веня открутил крышку бензобака, заскорузлыми серыми пальцами снял с багажника баклашку с бензином, долил – решил все же сделать крюк. Если это серьезное пожарище, надо сообщить в поселке. Сообщить, чтоб потушили, а то не дай Бог до большой беды. Не то чтоб Веня переживал за селян, нет. Гори они... Их он недолюбливал скорей. Как и они его. Когда вваливался в магазин, бабы расходились в стороны. – Помылся бы ты что ль, Веня, – сказал в прошлый приезд отдаленно знакомый мужичок. Веня отмолчался, взял, что нужно ему и уехал. Да пошли они все! Веня уж давно не мылся, не брился, да и дом не убирал. Топил печь, кормился сам и кормил скотину, чтоб не пропасть, убирал за собой все, что может сгнить, да и только. Кому нужна уборка эта? Все равно один... И пусть бы горели все эти людишки, вот только там ведь и дети... Да и отовариваться где-то нужно. В общем, Веня повернул в тайгу по узким, едва различимым тропинкам. Клокотал его старый Иж, распугивая живность незаглушенным звуком мотора. И вот выехал он на широкую грунтовку среди нависших сосен, двинулся по ней. Дым нависал все больше, но Веня двигался. Впереди слышал вой – не то собак, не то волков. Уж ругал себя, собирался повернуть, когда ветер вдруг сменился, и дым, отвернув, оголил ему пепелище. Это была деревня, но тихая, без крика петухов, без мычания коров и людского гомона. Выли лишь собаки. Ох, неужто погорели? Беда... Веня проехал по дороге села, оглядывая сгоревшие срубы, черные столбы и остатки печей. Уж не понять было – где тут дома, где сараи – сгорело всё. Веня, тряпьем, которое нашел в люльке, замотал себе лицо, проехал по селу разок другой. Народу тут уже не было. И тогда Веня решил чуток поживиться. Он начал искать погреба. Он выискивал – где б тут были ямы, подполья, зная, как местные любят заготовки. Жил он один, отшельником в глухой тайге. Когда-то там была метеостанция, и они с женой на ней работали подсобными рабочими. Потом метеостанцию ликвидировали, вывезли оборудование и людей. А их вывозить не стали, и они остались, потому что здесь уже был их единственный дом. Здесь они обросли хозяйством – козы, овцы, куры. За пятьдесят километров ездили в поселок, чтоб закупить все необходимое. Пенсия была у жены – на нее и жили. Жена любила шить, всегда в доме были куски материи, одежду она мастерила сама. Детей Бог не дал. Но жена умерла, схоронил он ее сам, и остался один. Целый год жил он вообще без денег, ел запасы, охотился, берег каждую спичку, разводя огонь на старых углях. А потом уж и он стал пенсионером, и казалось ему – богачом. Спички, бензин, минимум продуктов – ездил в поселок он раз в месяц, а зимой и вовсе не ездил по три месяца, к зиме готовился заранее. Сейчас он искал подвалы, грибы и ягоды его не интересовали, их у него достаточно и у самого, а вот соленья б и картошку взял. А ещё знал он, что мог быть в подвалах селян самогон. Хотя, деревушка всего скорей была староверская, а у староверов с этим не густо. Он уже перемазался в золе, раздвигая горелые бревна, когда нашел, наконец один подвал. Открыл крышку и ахнул – и капуста в бочках, и картошка, и даже несколько бутылей какого-то вина. Радостный, он взвалил мешок картошки на плечи, загрузил его в люльку. Долго утрамбовывал, привязывал и укладывал свою добычу. Мотоцикл осел, но исправно тянул. Веня решил, что вернётся сюда ещё завтра. А поездка в поселок подождёт. Тут и денег не нужно – бери не хочу, затаривайся на всю зиму. Ехал в волнении, мотоцикл его давно не тягал таких грузов. Решил Веня так больше не затариваться... Уж лучше понемногу. Но, когда, усталый, разгрузился дома, не выдержал, долил бензину и поехал в сгоревшую деревню опять. И опять нагрузил мотоцикл доверху. Уже смеркалось, когда на выезде из деревушки увидел он тех трёх собак, которые наводили тоску своим воем. Он спешился, взял дубину и направился к ним – может мертвец там? Чего воют-то? Собаки лаяли, но не набрасывались, испуганно разбежались. Он пробирался к тому месту, где сгрудились собаки, осторожно ступал по ещё дымящейся кое-где земле. Здесь выгорело все, даже сама земля была обуглена, будто сам ад бушевал здесь накануне. Он ухватился за черный остов печи, затих и вдруг явно услышал звук. Обошел печь, перелезая руины, зев печи был завален обгорелыми бревнами. И тишина. Но он был уверен – звук там был. Крысы? Но они уходят от огня вперёд всех. Может щенок? Он заглянул сквозь доски в зев и отпрянул. Оттуда явно на него кто-то смотрел – он поймал взгляд. – Эй, есть кто? Но никто не ответил. Веня решительно начал растаскивать доски, отбрасывать их в сторону. Наконец, пространство у печи освободилось, он заглянул – в печи нагой, черный от сажи, на животике лежал ребенок. Он подвернул под себя коленки, засунул черный кулачок в рот, но смотрел на Веню ясными светлыми глазками. Смотрел и моргал. – ...мать! – вырвалось у Вени, – Чего этоть? Господи! Он ещё внимательно посмотрел на дитя, огляделся в волнении. Никого, кроме лающих поодаль собак рядом не было. – Как ты тут? Ребенок вдруг закрыл глазки и запищал тихонько и протяжно, не вынимая кулачок изо рта. – Ты чего? Сейчас я... Чего ты? – Веня ещё резвее раздвинул подход к печи, стянул с себя фуфайку, бросил ее на обугленную землю и засунул руки в зев. Он брал ребенка с боязнью, два раза положил обратно, обронил неудачно, на острые угольки печи, на обгорелую железяку. Ребенку было больно, он плакал, но негромко. Веня себя ругал, старался как мог: – Вот я дурак. Дурак – дядька, дурак... Сейчас сейчас... И когда удалось дитя завернуть кое-как в фуфайку, обрадовался своей ловкости невероятно. Девонька. Это была девонька – увидел мельком. Волосинки даже не обгорели. Это же надо! Он взял ребенка бережно и понес к мотоциклу, осторожно переступая через бурелом пепелища. На шее девочки на верёвочке болтался крестик, черный от золы. Люлька мотоцикла была занята. Он положил притихшую девочку на обочину, вытащил мешок с картошкой и долго укладывал девчушку. Она очнулась, опять начала плакать. Веня догадался – достал фляжку с водой, приподнял головку девочки плеснул на ротик воды. И вдруг девочка сама сложила ротик как надо – трубочкой. Вода лилась мимо, на шейку, на фуфайку, но Веня поил и поил ребенка, поил, пока девочка не закрыла глазки, задремала. Он закутал ее плотнее, по-мужски заткнув с боков, заложил так, чтоб не упала и завел мотор. А собаки кружили, лаяли. Они явно не довольны были таким вмешательством. Они все трое побежали за ним, но вскоре две отстали, и только белая с черными подпалинами сука продолжала бежать следом. Ехал Веня не быстро, аккуратно объезжал ухабы, берег свою находку. Он вез ее к себе домой, до поселка была много дальше. Собака уже не лаяла, устала, но не отставала. Так и прибежала в Венино подворье вместе ним. Заборов у него не было, лишь куры огорожены плотно переплетенным частоколом, а остальная живность – в сарае. Коз и овец Веня выводил на выпас. Пёс его сдох, но зверья опасного тут не водилось, и нового пса он заводить не стал. Веня аккуратно занёс девочку в дом. – Ая-яй, ая- яй, – причитал он, – Вот так да, вот так да... Он оставил девочку, побежал доить козу, но спешил обратно, подоил всего чуток, скоренько растопил остывшую печь, хоть в доме и держалось тепло. Поставил во дворе на огонь ведро с водой. Девочка завозилась, захныкала. Веня сел рядом, развернул фуфайку, смотрел. Девочка плакала, дёргая грязными ручками. Этот плач резал душу. Веня подскочил, достал жёлтый от налета стакан, налил в него козьего молока со дна ведерка. Потом опять сел рядом с плачущей девочкой, аккуратно подтянул ее на руки, стараясь не поцарапать о бляху военного ремня. Он приподнял ее и наклонил стакан к ротику. Девочка плакала, а Веня наклонял стакан. Она поперхнулась, закашлялась, Веня испугался, а малышка начала плакать ещё громче, из глаз текли горькие слезы. – Ох ты, матушка! Чего ж ты так! Пить что ли не умеешь! Ох ты. Он придумал. Никакого опыта управления с детьми у Вени не было. Все, что помнил он – так это, как старшая его сестра лет этак пятьдесят назад нянчила своего ребенка. Оттуда и всплыло – тряпочку с хлебом окунуть в молоко и дать. Веня полез в тряпье, оставшееся от швейных дел жены, быстро нашел что-то подходящее, соорудил мешочек, сунул его в молоко, дал ребенку. Девочка тут же присосалась, но больше выдавила молока себе на шею кулачком. На время девочка успокоилась и Веня вздохнул. Уложил девочку обратно на фуфайку и взял маленькую ложку, а потом встал перед скамьей на колени, приподнял головку и влил девочке в ротик молоко уже аккуратнее. И тут она зачмокала. Веня скорей сунул вторую ложечку. Девочка охотно глотала теплое молоко, стучала десенками по твердой ложке. – Вот и поедим, вот и поедим, матушка ты моя..., – приговаривал он, улыбаясь сквозь бороду. Когда девчушка, насытившись, уснула, выпустив тряпичный мешок из кулачка, так на полу, привалившись к скамье и вытянув ноги, Веня просидел ещё долго, обдумывая ситуацию. Как так оказалось, что девчушку оставили? Ведь и не видел он там обгорелых тел. Неужто все тела уж убрали, а ее не заметили? А ведь вполне может быть. Человек, даже маленький, в небольшой этот зев печи не пролезет. Он и девчушку-то с трудом вытащил. А если б не пошевелилась она, если б спала, к примеру, и он бы тоже прошел мимо. Это мать что ль ее туда от полыхающего огня запихнула? А там труба, может, задохнуться дитю не дала. В таком пожарище уцелеть – дело сложное. А она, ты смотри, уцелела. Он ещё раз внимательно осмотрел девочку, но понять, есть ли обгорелости, было сложно. Ребенок весь в саже. Веня направился за ведром с кипящей водой на двор. Белая собака, лежащая у плетня, вскочила на ноги, посмотрела на него больными тоскливыми глазами. – Ох! Ты тут ещё. Увязалась... Собака присела, продолжая смотреть на Веню. Она уже не лаяла. – Ну, ладно-ладно, накормлю. Только быстро. Некогда мне – ребенка купать буду. Веня, от нахлынувшей какой-то радости, от прилива сил, не пожалел даже банку рыбных консервов. Смешал их с оставшейся пшенной кашей и вынес собаке миску. Миска была вылизана дочиста. Собаке перепал ещё и кусок сала. А Веня готовился к помывке дитя. Он достал самую большую кастрюлю, которая была у жены, и которой он лет сто не пользовался. Помнится Любаша кипятила в ней воду и рассолы. Веня навёл теплой воды, долго пробовал, добавлял то горячую, то холодную. Кастрюля наполнилась слишком. В доме стало темно – наступал вечер. Веня зажёг керосинку. И как только девочка закряхтела, Веня наклонился над ней, зацокал языком, и даже не сразу заметил, что на его фуфайку девочка уж испражнилась. – Вот те и на! Эх ты! Кулемина! Я ж к тебе... А ты... Только сейчас Веня понял, что не приготовил ничего, во что он завернет ребенка после купания, чем оботрет. Веня открыл шкаф, где лежало белье жены. Тут были и простыни, и пододеяльники, но Веня после смерти жены бельем пользовался лишь поначалу, а потом это дело бросил. Стирать не любил. Спал на голом матрасе под засаленным ватным одеялом, и подушка его давно уж почернела. На палке ещё висели платья жены. Что-то шила она сама, что-то отдавала ей знакомая работница прежней метеостанции. Тут даже висел костюм для Вени – настоящий шерстяной костюм с пиджаком и брюками, который Веня ни разу не надевал. Он достался Вене от начальника станции, который просто подарил за ненадобностью, когда уезжал. Вообще многие вещи тут оставались от работников станции, люди переезжали, не хотели увозить лишнее. И вот теперь достал он полотенце и простынь – самое то, чтоб завернуть дитя. Белье слежалось, запах от него шел не особо приятный. Чадившая керосиновая лампа отбрасывала тени, Веня, держа девочку вертикально, тихонько ножками опускал в кастрюлю. Она притихла, вытаращила глазенки. – Не горячо ведь? Не горячо тебе, матушка? И тут вдруг она упёрлась ножками в дно и радостно запрыгала, отталкиваясь так сильно, что Веня испугался, выругался, перехватил ее. – Что ты! Что ты! Вот те и на... Попрыгушка какая! Девочка была до того мила, била ручками по воде, подпрыгивала, морщилась от брызг и гулила что-то своё. Веня расслабился, опустил одну руку, поливал девочку из ладони. Он смотрел на розовое тельце ребенка и на свою серую ладонь – определенно нужна и ему баня. Вот завтра и затопит – подумал. Он уж решил – завтра он находку свою в поселок не повезет. Подержит чуток у себя. Взял кусок приготовленного мыла, намылил тряпицу и начал девочку мыть, как положено. Она не давалась, играла, весело покрикивала, рассеивала серую тьму этого дома. А Веня привыкал к ответственности – сейчас это его девочка, и никого боле. Когда вода уж начала остывать, он замотал девчушку в простынь, перенес на кровать. Грязная постель не гармонировала с белой простыней и розоватой нежностью ребенка. Веня выкрутил фитиль в лампе поярче, осмотрел девочку – есть ссадинки, но ожогов нет. На этот раз молоко он решил скипятить. И печь ночью подтопить. Так будет надёжнее. Ох, дел-то теперь сколь! И до того на сердце было хорошо, и душа пела от блаженства. – Котенька-коток, котя – серенький хвосток, баю-бай, баю-бай. Хвостик серенький, лапки беленькие, баю-бай, баю-бай, – пел ночью. И откуда знает он эти песни? В памяти всплывали старые добрые сказки, прибаутки, то, о чем уж давным давно забылось. Веня и не думал, что так много всего помнит. И начал он рассказывать девочке дивное сказание. Конечно, о маленькой девочке, которая жила в чудесной удивительной стране, в стране, которую придумывал сам Веня. Там на деревьях цвели цветы и висели плоды, там все люди были сказочно добры и богаты, и только один – злой. Дракон, который утащил девочку в свое ущелье. А на следующий день опять ездили они в погорелую деревушку, опять Веня запасался. Несколько дней Веня с азартом убирал дом, стирал и сушил постель, таскал и таскал с реки воду. Веня стирал на улице, но в дом заглядывал то и дело. Эх... было б во что одеть... Он уже облазил шкаф, но ничего подходящего, конечно, не нашел. Хотелось вынести на улицу малышку. Дни стояли хоть и теплые, но все же осенние. Нужна была одежка. Но как только девочка просыпалась, требовала, чтоб ее от замоток освободили – горько плакала, никак не хотела лежать спелененная. Веня расстелил у печи одеяло, она раскачивалась там на коленках, тянулась за игрушкой – пластмассовой миской и старым маленьким испорченным давно будильником, и была спокойна и игрива. Собака так и бегала за новым хозяином по пятам. – Лучше б ты воду таскала. Как звать-то тебя? Дай угадаю, – он долго гадал, а потом выдал, – Вот и будешь Угадайкой. Чем не имечко? А вот девоньку нашу с тобой как звать не знаю. Крещеная ведь, знать есть имя уж. Но поди – угадай. Придется самим нам с тобою додумывать. Девочку стал звать Любушкой, так звали его жену. И лишь через три дня, когда уж поубрал дом и выскоблил даже пол досветла, затопил Веня баню. Любушка бултыхалась в банном тазу на выходе, подальше от жара. *** Осень пронеслась, как один день. Веня скрыл от всех свою находку. Сделать это было не трудно. Сейчас он уставал, приспосабливался, переживал за девочку. Достал шитье жены – Любушке нужна была одежка. Он никогда не шил сам, но много наблюдал, как делает это жена. Вот и сейчас он разглядел какие-то выкройки, пролистал книжку про швейное дело, и решил, что вполне себе справится. Ручная машинка долго не поддавалась, инструкции не было, и Веня начал шить руками. Он так увлекся этим творчеством, что уж у Любы появились и излишки. Из простыней и пододеяльников выходили из рук Вени отменные рубашонки и широкие штанишки. Резинки он вытащил из штанов жены. Из теплого с начесом костюма жены, который она, казалось, и не носила, сшил Веня теплый комбинезон Любаше. Был он большим, болтался на ней, но теперь девочка гуляла с ним во дворе. Бельевая корзинка стала переноской, а Угадайка любимой подружкой. Любаша хваталась за холку собаки и поднималась уже на ножки. Они ходили гулять к реке. Рыбалка – один из способов выжить здесь. Ловил Веня своей воспитаннице лягушек и рыбех. Любаша пыталась засунуть лягушек в рот – только следи. Веня уже привык. Он стал отличной нянькой. – Ты посмотри, Угадайка, смотри... Как это она? Ох ты! Уползла ведь! А ты, сторожиха, куда глядишь? Там на речке, на расстеленном одеяле, Любаша, выползая из штанин неудобного комбинезона, первый раз поползла. Это прибавило хлопот. – Так и пойдешь у меня, пойдешь, Любушка... Матушка ты моя... "Матушку" уж кормил он бульонами и супчиками –резал курочек, коих было у него множество, делал ей мучную и картофельную болтушку, варил пшенную кашу, давал куриный желток с водичкой. Скрыть свою находку было трудно всего однажды, когда пришлось ехать в поселок – без запасов на зиму оставаться было нельзя. Он долго готовился, думал, как сделать правильно. Спрятать девочку в люльке легко, но как гарантировать, что не закричит она, что будет спать, пока Веня забегает в магазины. А сказать, что, мол, чужая, что временно – не получится. Все знали Веню – он живёт один, на старой метеостанции, и никакой родни у него нет. Но недалеко от поселка находилась заброшенная деревушка, где жила у него знакомая – полуглухая старушка Татьяна. Когда-то она тоже работала тут на метеостанции поварихой. Вот ей и завёз Веня девочку. Угостил рыбой и грибами сушеными, объяснил, что родня, что оставили присмотреть. Сунул старушке трешку и взял наказы на покупки в поселковых магазинах. Всё удалось. Снял пенсию, набрал провианта себе и старушке, поехал за бензином, по дороге заскочил в придорожную аптеку. Он все время переживал, что Любашка разболеется. – Племянница просила лекарства для ребенка взять. А что есть у вас? – Да все есть, – а сколько ребенку-то? – Так ведь ... И не знаю. Ползает уж. – А... Ну, а надо чего? – Все давайте, что надо. А там уж разберётся она. – От температуры надо? А от поноса? А от простуды? – аптекарша обрадовалась такому покупателю, была словоохотлива, проговаривала, как принимать. – Ох, не запомню. Разе тут запомнишь..., – вздыхал Веня. – Так там инструкции есть, читайте. Бутылочку с соской прихватил. Вот бы раньше чуток, но все равно пригодится. А ещё уболтала его аптекарша взять кольцо для зубов. Затраты удивили, но наличие лекарств успокоило – впереди зима, мало ли. Аптекарша улыбалась, хихикала над темнотой Вени по -доброму, объясняла с охотой, и так ему понравилась, что решился он спросить: – А я тут услышал, сгорела что ль деревня какая? – И откуда ж Вы? С луны что ли? Уж давно ведь. Да, Вересаево сгорело дотла. Староверы же там жили, говорят. До сих пор следствие. Но поговаривают, что кто-то генератор привез, вот от него и загорелось. Сухость-то какая... Шесть человек заживо сгорели, даже останки ... Ну, чё нашли, а чё до углей... Такие дела... И вроде б успокоиться можно. Видать, считают его Любушку сгоревшей. Но накатило на Веню на обратной дороге волнение, такое, что остановился посреди пути и – хоть обратно поезжай, отдавай девочку. Он вытащил ее, проснувшуюся, из люльки, взял на руки и все ходил и ходил, широко шагая, по грунтовой полевой дороге туда-сюда, метался, как злой дракон из его сказки. Он ходил, приговаривая и спрашивая Любашу, а в общем, самого себя: – Ты ж моя девочка? Моя? Конечно моя, я тебя из печи вытащил, если б не я, уж и померла бы там. Кто б тебя нашел? Ну, домой поедем или ... Домой или.... Он и думать не мог и не хотел о том, что Любушки у него не будет. Никак не мог он представить, что вернётся сейчас в дом без нее, без такой родной своей не то дочки, не то внучки. Без нее, разве что – помирать. Но он понимал: зимой, пока снега, с нею он уж не выедет. Это одному можно было – на лыжах, и то по молодости. А уж теперь – мотоцикл спасал. Вот только не зимой. Любашка теребила его бороду, дёргала за ремешки шлема. Слюни текли по подбородку. – Ох, что купил-то я тебе! А ну-ка, – он покопался в поклаже, достал кольцо для десен, полил на него из фляжки и протянул Любушке, – И сгущенки сладкой купил. Ладушки, ладушки, будем есть оладушки. И чего, зря что ль тратился? Вырастим ещё зубы тебе. Поехали домой, там Угадайка ждёт, да и Белку доить пора. Перезимуем, Любонька моя, перезимуем... Зима выдалась морозной. Веня не успевал протапливать избу, подкидывал без конца в очаг поленья, благо, что с дровами проблем не было – когда-то оставили им метеорологи целую поленницу под навесом, сложенную рабочими, но они с женой брали оттуда немного, заготавливали сами, поленница почти не таяла. Языки пламени жадно поглощали сухую потрескивающую древесину, топил Веня старательно. – Гори гори ясно! И опять он рассказывал свою сказку, и героиню конечно, звали Любушка. А дракон уж и не был таким злым. С одеждой у Любушки проблем не стало. Сшил ей Веня из ватного пальто жены махонькое пальтишко. Получилось куце, толсто, дитю в нем неловко, но вынести погулять было можно без опаски. Шапочку тоже сшил – из вязаного шарфа, украсил хвостом белки, попавшейся в силки. Любушка была, как барыня. Вот только с обувью проблема. Очень Веня переживал по этому поводу. Не догадался купить ребенку валеночки. Но держал Веня овец, вот из их шерсти и соорудил ей что-то типа набитых носочков. И дома она ползала в таких, периодически стаскивая и теряя. – Ах ты, кулема! Опять стащила, уж ведь плотно завязал... Любашка ругалась точно также, как он. С той же интонацией, на только ему одному понятном языке. Веня любил с ней "поругаться". Сейчас, в мороз, в дом пустили и Угадайка, в сени завели и коз. Лишь куры да овцы оставались на морозе, но и за них Веня переживал. Однажды Веня сильно поскользнулся. Он нёс ведра с водой – возле мостков они делали специальную полынью, и вот тут-то Веня и упал. Ушибся сильно затылком, да ещё и чуть не соскользнул в полынью. Пришел домой испуганный донельзя. А если б...а если б... Чтоб тогда с Любушкой было? И представлял и представлял страшные картины, накручивая себя. Сомнения грызли сердце, жалость выматывала душу. После того случая стал он осторожен. Теперь не за себя уж боялся. А потом начались частые оттепели. Солнце припекало, снег таял. И вот в этот период вдруг разболелась Любашка первый раз. Поднялась температура, она закашляла. Как он радовался, что есть у него лекарства. Лечил ее старательно, по инструкции, отпаивал малиновым отваром. Обошлось. Но сколько нервов потратил он, сколько ночей слушал дыхание девочки. Когда понял, что страшное позади, отлегло. Однажды ночью вышел Веня из дома. Небо над ним было ясное, звездное и на удивление огромное. Он долго глядел в его прозрачную глубину. И стало ему казаться, что небо это вбирает в себя его душу, и делает ответственным за весь этот мир, за жизни людские, за каждого, кто живёт под этим небом. И за Любоньку... За девочку его, перед которой он сейчас вдруг почувствовал вину. Это небо принадлежит и ей, и весь мир принадлежит, а он спрятал ее тут, в своей норе, спрятал себе лишь на потеху, себе на счастье. Как тот дракон – в ущелье. И так страшно ему стало за нее. На этот раз обошлось, а что если... Любашка росла, уже двигалась по периметру, держась за стенки и скамейки, гулила, безобразничала, как и все дети, мучилась зубами, а порой и животиком, радовалась самодельным куклам, Угадайке и козочкам. А вечерами слушала сказку Вени. Наступила весна. На лугах уже кое-где растаял снег, стал грязным ноздристым, похожим больше на крупную серую соль в больших кучах. Но в лесу снег ещё лежал. Однажды ночью Веня проснулся от повизгивания Угадайки. Она лизала ему руку. Веня поднялся, хотел открыть дверь, но тут кольнуло странное предчувствие. Он оглянулся на Любашу, которая спала с ним, потрогал лоб – она горела. – Любонька, Люба! Девочка едва открыла глазки и опять закрыла их, тихонько заплакала. Веня бросился за лекарством. Кое-как влил, раскутал горячую, как уголёк Любу, охлаждал сырым кончиком полотенца. Сунул градусник – сорок. Через час температура спала, а потом поднялась опять. Полдня прокрутился возле нее Веня, а потом решился – надо везти к врачу. Что он делает! Помрёт ведь.... Голова соображала уже туго, но он натянул новый шерстяной костюм, который висел в шкафу, принес из сарая свои широкие самодельные лыжи, еловые, лёгкие, положил в рюкзак воду, лекарства и одел Любушку. Она плакала, была вялой и податливой. – Как же так? Как ты так, матушка моя! Потерпи, Любушка, потерпи... Я свезу тебя к врачу, свезу... Ты только потерпи малек... Плетеные широкие санки привязал он к поясу. Угадайка увязалась следом. Он встал на лыжи, нахлобучил шапку, поглядел в ясное зеленоватое небо, оттолкнулся и покатил. Тайга перед ним стояла в безветренном оцепенении, торжественно замерла, приняла в свои еловые лапы. Как беговой конь Веня легко побежал в чащу по пёстрому от синих теней снегу. В глазах тревога. Иногда он останавливался, брал девочку на руки, качал и всё говорил и говорил свою сказку. – Ты не думай, тот дракон не страшный, он отпустит Любушку, отпустит... Час за часом, махая палками, он шёл по тайге, упрямо карабкался на холмы, скользил в распадки, взявшись за санки, летел по нетронутым чистым снегам и по грязному месиву. Пару раз он чуть не упал, испугался, что сломает лыжу и начал идти осторожнее. Он взмок, ноги уж не чувствовали ничего, но он всё шёл и шел. Нужно было выйти на дорогу, нужно было... а там может быть и попутка. Любашка то тихонько плакала, то забывалась сном. Иногда Веня куда-то проваливался, продолжал скользить по лесу, по опушке, но сам себя не осознавал. Он теперь был просто машиной, несущей свой груз. И этот груз нужно было просто вывезти к людям, просто вывезти, чтоб спасти. Потом приходил он в себя, останавливался, склонялся над Любушкой, брал ее на руки и сквозь хрипоту приговаривал: – Скоро будем на месте, Любушка. Скоро. Чудесная там страна, чудесная... Он продолжал свою сказку, и сам верил в нее. Перед глазами плыли темные круги, он выбросил или потерял где-то шапку, гудел в ушах ветер, но Веня ничего не замечал. Теперь он и правда казался себе огнедышащим драконом – в груди все клокотало. Перед ним вытянулась долина. Снег был сырой, он плавился от солнца и снега казались уже красными. Веня слышал только стук собственного сердца собственное дыхание, он уже не чувствовал бегущий пот, на бороде его повисла слюна. Он рвался вперёд. И только рёв машины привел его в себя. Порожняком вниз по дороге грохотал грузовик. Он приветственно погудел ему дважды и проехал дальше. Веня не сразу и сообразил, что это спасение, а когда сообразил, замахал палками. – Девчушка у меня, девчушка помирает..., – прохрипел молоденькому водителю Веня. И вскоре грузовик летел в местный фельдшерский пункт. Как нашли фельдшерицу, которая ходила в это время по вызовам, как прибежала она, забрала у Веню полуживую Любушку, он уж и не помнил. Сидел, привалившись к зелёной крашеной стене в каком-то оцепенении один. Фельдшерица вышла. – Сейчас скорая приедет, госпитализируем вашу девочку. Похоже на воспаление лёгких. Чего это она у вас одета как странно? А Вы чего не разделись-то? Тепло же у нас, – круглолицая молодая фельдшерица вышла из кабинета. Он только сейчас пришел в себя, огляделся, снял фуфайку. – Данные мне скажите. Фамилия имя отчество. – Мои? – Да нет, ребенка, конечно. А Вы ей дед? И Ваши данные давайте. Говорите. – Самохин я Вениамин Борисович. – Так, а девочка? – она подняла глаза на деда, – Да не волнуйтесь Вы так. С ней все хорошо будет, жаропонижающее уколола, спит она, приедут сейчас врачи. Диктуйте данные, – она достала ручку, села рядом. – Данные? Так это... Самохина Любаша, Любовь то есть. Вениаминовна. – Так Вы ей кто? Дед? – Вроде как... – Хорошо, дата рождения, дедушка. – Моя? – Да что Вы! Девочки, конечно. – Так ведь... – Не помните, да? Ну, ладно. Мать-то знает, что девочка тут. Документы нужны, свидетельство о рождении. Вы откуда? Что-то и не помню вас. Веня помотал головой. – Мы не местные, с метеостанции мы, – сказал обречённо. – С какой метеостанции? Там же ... Там же старик только живёт один, отшельник. – Я и есть. Фельдшерица видела того старика – бомж опустившийся. А этот моложе – в костюме, с аккуратно стриженной бородой. – Да ну... Шутите? И тут он поднял на нее покрасневшие глаза, посмотрел, как в душу заглянул: – Любушку, Любушку мою спасите. Спасите, пожалуйста. Век за Вас молиться буду... Фельдшерица вдруг поняла, что случай тут какой-то особый. Она молча вернулась к девочке, проверила ее ещё раз, ребенок упитанный и ухоженный. Ничего подозрительного. Она осмотрела одёжку. Самошитое всё, довольно грубо, но старательно. Даже бантик пришит на рубашонке. Неужели...? О, Господи... Участковому позвонить? Но что-то ее остановило. Она вышла к старику. – Откуда у Вас девочка? Вы же не дед ей, да? – На пепелище нашел, в Вересаево. В печке была, – говорил он глядя куда-то мимо нее. – Дедушка.... Как Вас? – она заглянула в записи, – Вениамин Борисович, так ведь пожар-то ещё летом там был, а сейчас уж весна. Ах! – она всплеснула руками,– С тех пор что ли? – С тех... – Господи, и как же вы..., – она не верила своим ушам, – Это ж дело подсудное. – А можно мне к ней? – он смотрел так просяще, что фельдшерица позволила. В кабинете суетилась, измеряла температуру, звонила на скорую опять, а сама все думала и думала, что ж тут предпринять? Но почему-то спешить не хотелось. Старик гладил и гладил ножку девочки. – Скорая уж подъедет скоро. А Вы куда? – А с ней никак? – Так ведь... Все равно нельзя без документов-то, – она понимала, что в больницу его с ребенком все равно не положат. Да и ситуация– ох, ещё разбор предстоит. – Точно говорите, хорошо все будет? Чего-то спит уж больно долго. – Так укол же, – фельдшерица посмотрела на потерянного старика, и поняла какая вселенская любовь объединяет его, одинокого, живущего дикарём на хуторе, с этим ребенком. И решила, что сейчас особый случай, очень нужна тут ее человеческая помощь. Она, искренне жалея его, произнесла четко и громко: – Хорошо всё будет, дедушка, я сама поеду с ней. Меня Тоня зовут. Антонина Демидова. Здесь все меня знают. Поеду. А Вы приезжайте, как сможете, и ко мне приходите. Я на Степной в десятом доме живу, синий дом большой. Найдете, знают все. Веня проводил свою Любушку до скорой, и только лишь когда унесла машина его девочку, очухался. – Вот такая она, сказка, Любушка ты моя. Вот такая...., – грустно произнес и направился к старушке Татьяне. Он уж не мог встать на лыжи, шел так. Угадайка тоже грустила, семенила рядом. А он волоча ноги, еле добрел. Спал плохо – так хотелось знать – как там его Любушка. Но ведь эта Антонина, вроде, добрая. Обещала – не бросит. Как же без него-то его девочка? Проснется, а его и нету. И некому бороду потеребить. Он возился на неудобной скамье у Татьяны, так и не отдохнул. Чуть рассвело, направился домой. И вот эта дорога была мучительной. Он то и дело останавливался, выискивал сухостой, искал место для отдыха. В безразличии и словно не думая ни о чём, не чувствуя ничего он шёл к своему дому. Ничего не хотелось, он засиживался в лесу. Он то медленно шагал, вытягивая лыжи из снега, то падал и долго сидел в холодных сугробах. Наст с неприятным хрустом ломался, лыжи тонули, нужно было балансировать, а сил и желания делать это – не было. В груди – нехорошо. Угадайка вокруг крутилась юлой, и когда он засиживался, мёрзла, начинала противно выть. Веня с недоумением глядел на нее, злился, вылезал из снега и шел дальше. Вернулся он домой под вечер, когда уж смеркалось, едва живым с чёрным закаменевшим лицом. Гудевшие ноги в тяжёлых мокрых штанах, едва затащил на крыльцо. В избе было непривычно тихо и чисто. На него пахнуло сыростью и холодом. Не хотелось ни огня зажечь, ни обогреться. Он, держась за стену, шатаясь, беспомощно заглянул в темноту комнаты. На кровати Любушкины куклы. Чувствую мёртвую усталость, он повалился на постель, смял в руке тряпичную куклу и горько заплакал. Сказка осталась недосказанной... *** У каждого человека есть особые вехи. Бывает, что длившийся очень долго порядок нарушается чем-то, и какие-то процессы, о которых вовсе не подозревали активизируются, выходят на поверхность, меняют жизнь совершенно. Но однажды эти самые процессы уходят, и тогда человек возвращает всё былое с лихвой. Так и Веня. Тогда весной он надолго захворал. Помогли Любушкины таблетки. А когда вычухался, ничего уж не хотел. Если раньше смотрел он за скотиной, копал хоть немного огород, поддерживая хозяйство, вялил рыбу и ходил по ягоды, то теперь и это ему стало не интересно. Коз отпустил, овец продал, куры разбрелись по подворью, искали себе пропитание сами, а он потихоньку их рубил. Варил себе какую-то похлёбку на костре, а иногда и вовсе ничего не варил, жевал картошку сырой, разводил муку водой, да хлебал. Он убедил себя, что скоро за ним приедут, арестуют. Поглядывал в сторону дороги, в ожидании. Но никто не ехал. Вот уж наступало лето, а за ним все не приезжали. Очень хотелось узнать о Любушке, но Веня никак не мог решиться поехать в поселок к фельдшерице. Плохих вестей боялся – понимал, тогда и ему конец, а хороших... Ну, так ведь, тогда все равно не быть ему рядом. Пусть уж живёт, Любушка... В этот июньский день он поймал несколько рыбин, развел огонь на кострище у реки и жарил рыбу прямо на углях. И тут, сквозь тихие всплески реки, услышал звук мотора. Он приближался. Ну, вот и за ним приехали... Милиция, – подумал сразу. Но с места не встал, встречать не пошел. Пущай сами найдут. Лаем зашлась Угадайка, но потом вдруг успокоилась. Веня насторожился, привстал, оглянулся. И тут увидел, что предательница Угадайка спокойно крутит хвостом перед молодцеватым мужичком в клетчатой рубахе, ведёт его по тропе прямо к нему. На милиционера мужичок был совсем не похож. – Здравствуйте Вашему дому, – приветливо крикнул ему мужичок ещё издали. – Здорово, коль не шутишь, – Веня не мог понять, зачем тут этот незнакомец. Гостей у него сто лет уж не бывало. – Вы ж Вениамин Борисович Самохин? – Я... – Ну, и славно. Я помоложе Вас представлял только, – мужичок мостился рядом, усаживался на бережок, – Клюет? – Да понемногу..., – Веня всё ещё пребывал в растерянности, – Жарю вот, прям в чешуе, хотите? Только за солью идти надо... Я так ем. – Да, без соли-то не вкусно, наверное. Но попробую... А я кругаля дал. Заблудился слегка. Еле нашел Вас. И как Вы тут один-то? Ведь прям в дебри запрятались. – Живу... А чего искал? – Веня взял рыбу с углей, и не почувствовал ожога, до того весь превратился в слух. Мужичок хотел взять рыбину также, но ожегся, бросил, схватился за ухо, засмеялся: – Ох! Вот ведь, что значит привычка, а я... Чего искал? А я от Тони, помните такую? – Помню, как не помнить. – А я муж ейный. Нам Вашу Машеньку отдали, опекуны мы. У нас, дед, беда такая – своих детей нет и не будет. Вот мы и ... – Какую Машеньку? – Так Вы же в Вересаево-то ее нашли, в сгоревшей деревне. – Любушку? – О, да... Верно. Только она Машенькой оказалась. Там вся семья сгорела, и бабка. В общем, есть родня, конечно, но Тоня моя прям упёрлась, все пороги пообивала – нам отдали. И удочерим может скоро. – Любушка жива, значит, – Веня расцвел, разулыбался, а на глаза выплыли слезы. Он застеснялся этих слез, поднялся, пошел к удочке, вытащил ее и начал менять наживку. Гость молчал, с аппетитом ел рыбу, поглядывал на старика. Потом встал, подошёл ближе. – А можно я Вас дядь Веней называть буду? – Называй. – А я Павел. Дядь Вень, а я ведь за Вами. Тонька моя очень Вас ждёт. Говорит, что так нашу Машу никто любить не будет, ни одна нянька. Говорит, Вы ей и одежду сами шили, да такую, что загляденье. Она бережет. Тонька добрая у меня, вот увидите. – Как это? Как – за мной? – Ну, тут... Да работаем мы же оба. Тоньке ФАП не на кого оставить. Фельдшеров вообще нет. Вот она с Машей вместе и ведёт приемы, но ведь ещё и по домам ходит, а там больные разные. Разве можно! Говорю ей, куда ты с дитем-то? А ей что делать? А я водитель, тоже дома мало бываю. Дом у нас большой, а рядом старый домишко, но тоже с нормальной печкой. Соглашайтесь, дядь Вень. Очень нас выручите. Веня смотрел на реку, на лес за ней. И казалось ему, что там, за этим лесом, и есть та чудесная страна из его сказки. – Ну, что, Угадайка, соглашаемся? Угадайка вертела хвостом. – Да согласна она. Мы уж подружились, – ответил за нее Павел, – А Вы? Вы согласны? – Так ведь... Так ведь не досказал Любушке моей ... Маше вашей, мою сказку. Досказать бы надобно ... По лесной таёжной дороге ехали два мотоцикла. Впереди – Ява, а позади старый Иж с люлькой, а в люльке перед мешком, обдуваемая ветром, белая собака. Автор: Рассеянный хореограф. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

— Ты не попросил! В приказном порядке было сказано, — ответила Лена и громко захлопнула книгу, которую читала. Она почувствовала, что внутри у неё всё буквально закипает. С некоторых пор муж ведет себя просто возмутительно. Очевидно, он забыл, каким он был два года назад! И кто ему помог, вытащил из болота. Когда Лена и Владимир познакомились, то у него были серьёзные проблемы с работой и деньгами, хотя мама парня, Татьяна Романовна, утверждала, что ещё немного и сын прямо взлетит по карьерной лестнице, а его доход вырастет до невообразимых размеров. Но чудо всё не случалось. Спустя годы Лена уже начинала жалеть кое о чём, однако прошлого не вернуть, такого опыта и ума как сейчас, очевидно у неё тогда не было, а имелась большая любовь к красавцу парню, которому отчего-то не везло. Лена тогда решила, что это не главное! Главное чувства, а они есть и они настоящие и с ними можно через огонь, воду и медные трубы пройти. А невезение — вещь временная. Всё можно решить. Поженились. Татьяна Романовна очень значительную часть расходов на свадьбу взяла на себя (сняла подчистую свои накопления) уж очень ей понравилась Лена, упускать не хотелось, а хотелось создать благоприятное впечатление. Приехали на свадьбу Ленины родители, буквально на три часа, они жили в соседнем городе и были очень заняты — у них имелся свой небольшой бизнес, который требовал их постоянного присутствия. Деньги они на свадьбу дочери тоже дали, что-то добавила и сама Лена, которая, несмотря на достаточно молодой возраст, крепко стояла на ногах и хорошо зарабатывала, очевидно, родители смогли воспитать в ней правильные качества. Более того, они, купив дочери квартиру на восемнадцатилетие, поселили её отдельно, чтобы она самостоятельно научилась себя обеспечивать. Девушка окончила институт, нашла работу и всё у неё сложилось. Только не было любви. Однако вскоре она встретила Володю и понеслось. От любви Лена и потеряла голову… — Володя! Я всякий раз хочу спросить, для чего ты пошёл учиться на экономиста, если ненавидишь цифры, и вообще не любишь такую деятельность? Тебя что, силком туда тащили? — спросила как-то Лена через месяц после свадьбы. Муж, как раз, придя с работы, в очередной раз жаловался ей, как его утомили эти отчёты, таблицы и прочие документы. И какая низкая у него зарплата. — Ну… силком, конечно, не тащили… А вообще, мама так велела. Сказала — иди туда, поступай на экономический, и без работы никогда не останешься. Ну, я и пошёл. Учился вроде не плохо, даже втянулся, решил, что смогу. А потом, когда окончил, то мама велела пойти в госучреждение, чтобы соцпакет был, белая зарплата и всё такое. Ну, я и пошёл. А там, знаешь, тоска такая, ну просто мухи дохнут. Не могу я! И не получается у меня ничего. Премию всем дают, а мне меньше всех. Начальник постоянно ругает. Я там, как мальчик для битья. Чувствую себя ущербным. — Потому что это не твоё! — горячо сказала Лена и обняла мужа. — Надо искать то, что по душе! И всё получится. — Сказки всё это! Сколько людей работают на нелюбимой работе и нормально. Только у меня ничего не получается. Место там такое. Гиблое. — Ну, уйди оттуда! — сказала Лена. — Страшно… Новое всегда страшно начинать… Лучше уж там как-нибудь, — грустно сказал Володя и замолчал. Он подумал о том, что мама наверняка не одобрит смену работы. Лена целых две недели горячо убеждала мужа решиться сменить работу. И убедила. Но на новом месте Володя не прижился. — Знаешь, только декорации поменялись, — сказал он. — А всё те же цифры. Бррр… Ненавижу! — А что ты хотел? У тебя же диплом такой! — всплеснула руками Лена. — Я хотел… Знаешь, я много думал и кажется понял, что я хотел бы. Только мама тогда, давно, покрутила пальцем у виска и сказала, что это ерунда, пустое. А сейчас я вижу, что такая деятельность очень даже ценится и хорошо оплачивается. И люблю я её, даже немного разбираюсь. Но образования-то по ней нет! Никто меня на работу не возьмёт. — Будет! — решительно заявила Лена, стукнув ладонью по столу. — Надо его получить. — Ты что? — опешил муж. — Опять учиться? Второе высшее в копеечку влетит! — Нет. Не вуз. Есть же курсы! Ты главное хоть какую-то корочку получи, а дальше пойдёт! Если ты действительно это любишь, всё получится, вот увидишь! Татьяна Романовна позвонила Лене через три недели. В панике. — Леночка! Вразуми его! Он уволился! Уволился! — плакала она в трубку. — Твердит про какие-то курсы! Лена удивилась. Про то, что муж уволился, она слышала в первый раз, но курсы они с мужем уже обсудили и даже оплатили. — Лен, привет! О… ты с мамой разговариваешь, — Володя вошёл в квартиру и шагнул в комнату, однако, увидев Лену с телефоном в руках попятился обратно в прихожую и стал нарочито долго снимать куртку. Он сам хотел сказать Лене об увольнении, но мать, похоже, опередила его. — Да. Конечно. Не волнуйтесь, я с ним обязательно поговорю, — сказала Лена и прервала разговор. — Лен, я… Я сам хотел тебе сказать…— начал Володя. — Я понимаю. Ты хочешь полностью отдаться новому делу, посвятив ему всё время. В принципе это логично. Курсы курсами, а ещё и осваивать всё это нужно дома за компьютером. Когда это делать, если целыми днями на работе? А мама твоя, извини, не права. Ты уже большой, хватит ей указывать, что тебе делать… — Ленка, я тебя люблю, — Володя в порыве чувств закружил Лену по комнате. — Прости, что не сказал сразу о том, что с завтрашнего дня увольняюсь… Целый год Володя учился. Сначала на одних курсах, потом на других. Он схватывал буквально на лету массу информации и упорно оттачивал мастерство дома на компьютере. И ему это дико нравилось. Потихоньку пошли подработки. Платили за них сущие копейки, однако они были, и это уже вселяло надежду. Всё это время Лена терпеливо сносила трудности. Работала за двоих, оплачивала учёбу мужа, да плюс ещё спонсировала приобретение довольно мощного компьютера для его новой деятельности. Молчала и не попрекнула ни разу. И оно того стоило! Спустя ещё некоторое время доходы мужа, сначала неуверенно, а потом стремительно, поползли вверх! Володя нашёл работу на неполный рабочий день по новой специальности, а дома работал «во вторую смену», зарабатывая даже больше. Но официальное место работы давало ему спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. — Да ну… Заказы могут быть, могут не быть, а тут я всегда при деле, перекантуюсь если что, — говорил Володя. Лена его поддерживала. Наконец-то она смогла расслабиться и перестать ощущать на себе груз ответственности за содержание их небольшой семьи. Они выдержали. А свекровь, Татьяна Романовна «переобулась на ходу» и запела песню про гениальность сына, а также замечательность и прибыльность новой профессии, забыв, что именно она не дала когда-то ходу замыслам сына, заставив поступать туда, куда он не хотел. — Мой сын, просто гений! — заявляла она. — Сам смог обучиться, сам всё освоил! Курсы ведь не могли дать ему всё! Тут ещё талант и упорство нужно. И ум недюжинный. А теперь-то зато как хорошо! Лене всегда во время таких разговоров становилось обидно: про неё ни слова! Да если бы не она, Володька бы так и сидел в той конторе, прозябал и не решился бы ни на что! Это она убедила и вдохновила его, оплатила всё, это она содержала его эти годы, прежде чем он смог подняться. А теперь… С некоторых пор Владимир стал сильно зазнаваться. Он почувствовал вкус денег и поначалу стал, было, ими сорить, пока Лена не надоумила его открыть вклад и вести накопления. Просто Лена испугалась, когда он чуть не просадил солидную сумму за один из месяцев и ему едва хватило денег до следующей зарплаты. Развлечения, гаджеты, дорогая еда, одежда… — Слушай, ты поаккуратнее с деньгами-то, не всякий раз так получаться может, — предостерегла его Лена. — Да ладно, — махал рукой Володя. — Всё будет хорошо, если ты не накаркаешь… И так во всём. Он не только перестал ценить и слушать Лену, но ещё и обесценивал её вклад в семейный бюджет. — Да сколько ты там получаешь-то? У меня в три раза больше выходит! Вот! Я добытчик! Я! Видимо это крепко засело в его голове. «Такой своеобразный пунктик» — догадалась Лена и решила тактично пропускать мимо ушей слова Владимира о «добытчике». Однако муж становился все наглее. Даже хамил ей. По дому ничего не делал, то и дело, заявляя, что он добытчик в семье и этого достаточно, и убираться ему не пристало, словно она совсем ничего не получала, а жила в приживалках. Лена как то не выдержала и высказала ему всё. Что она когда-то содержала его и оплачивала то, что в конечном итоге и привело его к такому доходу. На что муж заявил, что Лена только что попрекнула его куском хлеба. Володя заявил, что разочарован и думал, что они семья, а Лена вот какая оказалась злопамятная. Они сильно поругались. Потом помирились, конечно же, но зато случайно выяснилось совершенно возмутительное дело. Лена вдруг узнала, что Володя регулярно огромную сумму денег из своей немаленькой зарплаты даёт своим «бедным родственникам»: двоюродной сестре Рите, тёте Маше и дяде Боре. Сначала мать просила его об этом. А теперь уже они сами, напрямую просят. Лена попыталась вспомнить, что там была за двоюродная сестра Володи, которая присутствовала на свадьбе, и память ей услужливо нарисовала странного вида тётку с тремя детьми, мал мала меньше, которая, к тому же, воспитывала их без мужа… Просто Татьяна Романовна имела неосторожность похвастаться доходом сына перед своей сестрой Марией, а та давай жаловаться, что дочь Рита совсем пропадает. Оказалось, что этой «пропадающей» Володя исхитрился за полгода обеспечить покупку машины (хоть и подержанной, но всё же), оплатить лечение одному из детей, а другому отдых в детском лагере. А ещё дядя Боря, брат Татьяны Романовны, неблагополучный. Его лечили от зависимости на деньги Володи. Но не вылечили. Опять запил. — Так что нет у меня, Ленка, никаких вкладов. Не скопил, — сказал как-то Володя. — Ну, мы же нормально вроде живём! Не бедствуем, а там видишь, помочь надо было! Лена так и села от таких новостей. — Вот оно что! Да ты скоро гол как сокол будешь от такой помощи! — сказала она. В тот день супруги снова поругались. Каждый остался при своём мнении. Хоть Володю и самого уже начинало «подбешивать» от этой бесконечной помощи родным, но мама всегда говорила, что это по-людски, по-божески. И негоже родным отказывать! Вот и помогал. «Ты же добытчик!» — говорила ему мать, зная, на что давить. Очень ей нравилось быть хорошей перед родственниками за счёт сына. — Лен, приезжай, перелом у меня, рука, да, правая. Упал неудачно, — Владимир позвонил жене, находясь в травмпункте районной больницы. Лена тут же примчалась. — Работать не смогу одной рукой. Что делать, не знаю, — грустно говорил он, показывая на загипсованную руку от самых кончиков пальцев до локтя. — Я знаю, горе моё горемычное, — вздохнула Лена. — На мои будем пока жить, мы же семья. — Ты прости меня, Ленк, — Володя уткнулся ей лицом в шею и поцеловал. — Молодые люди, вам тут не парк, хорош целоваться! — поругала их пожилая медсестра, которая вышла в коридор и позвала следующего больного: — Бахилы наденьте, бабуля. Полис при вас? Доставайте. Давайте, тихонечко поднимайтесь, так… Ох, гололед этот, будь он неладен, всегда работы нам прибавляет! Лена и Володя переглянулись и засмеялись. Они поднялись с больничного диванчика и аккуратно пошли к выходу. — Люблю я тебя, Ленка, ты не обижайся на меня, я всё понял. Вот выздоровею и начну жизнь сначала, вот увидишь. Деньги стану откладывать, стараться… А пока буду в гипсе, всю-всю работу домашнюю делать буду! — Ладно тебе! — укорила его Лена, — Какой из тебя работник сейчас? Надо чтоб рука зажила нормально, а то… — Всё заживёт, вот увидишь! А маме я скажу, что алкашу дяде Боре, тёте Маше и Ритке её многодетной, помогать больше не стану. Не для них я добытчик! У меня своя семья, нечего на мне ездить! — Ну, тогда слушай новость, добытчик. У нас скоро будет малыш. — Аааа… Ленка, я чуть снова не упал, ты что, серьёзно?! — всполошился Володя. — Да шучу я, шучу, — захихикала Лена. — Хотела твою реакцию проверить. Однако у меня и правда есть сомнения, пойдём в аптеку, тест купим! Ей было одновременно смешно и грустно смотреть на мужа. Он шёл такой угрюмый, прямо мрачный, словно туча. С жутко озадаченным видом. «Вот и сдулся добытчик» — подумала Лена. — Слушай, Лен, ты не подумай ничего плохого про меня, просто это неожиданно как-то, — наконец сказал он. — Если тест и вправду будет положительный, то даже хорошо, пусть! Я не боюсь ответственности, это ж всего два месяца и я поправлюсь, гипс снимут, буду как новенький, вот увидишь! Я постараюсь… Я очень-очень тебя люблю! — Я тоже тебя люблю, Володя, — прошептала Лена и смахнула набежавшие слёзы. — А ты зазнаваться больше не будешь? — Вот те крест, — заявил Володя. — Бежим, наш автобус! — Куда бежим?! Гололёд! — закричала Лена, но побежала за мужем, крепко держа его за левую руку. Та рука, что в гипсе, была спрятана под курткой. В автобусе, сев на самое заднее сиденье, они целовались, как подростки. И каждый из них думал о том, что их жизнь теперь точно изменится в лучшую сторону. Обязательно! Автор: Жанна Шинелева. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

— Да погоди, помнется же! — кокетливо отстранилась девушка, поправила прическу и, вынув из сумки туфли на высоченном каблуке, переобулась. — Ну, что там у нас с угощением? А твои когда приедут? А маму как зовут, я забыла, извини… А… Она всё говорила и говорила, а Миша шел за ней и молчал. Крутилась перед его глазами маятником Янкина фигурка, стучали каблучки, блестело платье, и нестерпимо хотелось шампанского и почему–то пастилы. Миша вообще не пьющий, крепких напитков не любит, иногда может выпить красное, иногда, вот как сегодня, шампанское, — праздник всё–таки, новый год! Но это редко. «Весь алкоголь — зло!» — как справедливо заметил когда–то Мишин отец, Виктор Павлович, заместитель декана в педагогическом институте, большой умница и теоретически подкованный малый. Он считал, что водка и другие напитки делает из Человека Разумного какое–то подобие этого самого Человека, заставляет по–дурацки смеяться, говорить глупости, шататься, напоминая медведя, и вообще вести себя неподобающе. А это унижает прежде всего самого выпившего. Ему потом бывает стыдно, а ничего уже нельзя исправить. Виктор Павлович говорил это всегда одними и теми же фразами, в одних и тех же ситуациях — когда, ведя за руку маленького Мишу по улице, он замечал сидящего на лавке или топчущегося у ларька алкоголика. Их же, алкоголиков, видно сразу, есть признаки, благодаря которым не спутаешь!.. — А эти вот люди, Мишенька, они убивают свой мозг, отравляют его, их реплики пусты, а ум недалек, они шагают вниз по лестнице, а мы с тобой, — тут обычно Виктор приобнимал сына за плечи и мелко–мелко тряс, — а мы с тобой идем вверх! Всегда вверх, дорогой мой! Ты понимаешь? Миша кивал и тайком, быстро, чуть не сворачивая шею, оборачивался, чтобы рассмотреть того самого алкоголика, который, оказывается, «шагает вниз». Иногда попадались даже очень интересные экземпляры, но всё же они были недостойны того, чтобы Мишенька их рассматривал. И он отворачивался, кивал отцу, что, мол, шагает вверх, идет верным курсом, и они заходили в кондитерскую, чтобы купить к чаю торт «Наполеон». Мишина мама, Антонина Сергеевна, обожала именно «Наполеон», и чтобы с заварным кремом и крошкой сверху. А Виктору Павловичу было не жалко, радовать жену он был готов хоть каждый день… И вот наступил канун очередного Нового года, «Наполеон» уже в холодильнике, накрыть на стол помогает знакомая семьи. Уже приехала Яна, и скоро она познакомится с Мишиными родителями. Это волнительно и очень ответственно, у Яны, Миша это знает, много недостатков: она простовата, не начитана, она иногда грубовато выражается и, что, наверное, самое страшное, она парикмахер. Да, простой парикмахер в простой парикмахерской. Они с Яной познакомились случайно, Мишин друг забежал постричься, попал к Янке, а Михаил ждал его, сидя в соседнем кресле, и они с Яной разговорились, потому что… Потому что она была совсем другой, чем те, кто окружали Мишу раньше. Она была болтливая, морозила чепуху, сама же над ней смеялась и виновато смотрела на парней. У Яны длинные, стройные ноги, красивые формы. А Миша — мужчина, в конце концов! Он тоже имеет право!.. Но что скажет папа? И не расстроится ли мама? Вопрос. Но Миша как будто решил до конца отстаивать свой выбор, и сегодня всё решится. Всё! Они с Яной поженятся, она переедет к нему, в эту большую, светлую квартиру на Комсомольском, в которой всегда жили талантливые, образованные люди, творческая интеллигенция, а теперь вот живет Миша, по праву наследования, так сказать. И он готов ввести в этот дом Яночку, познать её, рассмотреть всю, целиком, обнять и долго–долго не отпускать от себя, ну разве что на кухню, чтобы приготовила ему чашечку кофе. Мама всегда носит отцу в постель кофе. Значит, и Яна так будет делать! У Миши дома большая библиотека, Яна будет много читать. Она уволится с работы и станет нормальным человеком. Да, именно так — «нормальным». — Так, ну что тут у нас? Миш! Миша! — уже кричала из коридора Янка, а потом замолчала, увидев на кухне незнакомую женщину средних лет, в строгом платье, со строгим «пучком» крашеных в пепельный цвет волос, с коротко стриженными, совершенно без лака, ногтями и в тапках. — Добрый вечер, — придирчиво оглядела женщина Яну. — А что вы здесь делаете? Я сама справлюсь, мы не вызывали помощниц. Вбежал в кухню Миша, стал сбивчиво, тормоша узел галстука, объяснять, что это Яна, что она будет встречать Новый год вместе с ним и родителями, что это его… Его… Он запнулся, уставившись на пепельный «пучок», который всё смотрел и смотрел на Яну. — Мы с Мишей давно знакомы. Яна. Давайте, я вам помогу. Ой, ну что вы заморачиваетесь! Я сейчас мигом всё порежу. Так—с… Янка стянула с крючка фартук, затянула тесемки вокруг своей осиной талии и, напевая «Два кусочека колбаски», принялась строгать эту самую колбасу. — Меня зовут Полина Романовна. Я близкий друг и соседка Миши и его родителей, — процедила женщина. — Ой, правда? Так приятно! А то Миша меня ни с кем из своих не знакомит, я уж думала, не сирота ли он?! — пошутила Яна и улыбнулась. — Ну, может быть, тогда по шампусику? Я там принесла. Миша! Мишка, вынь из пакета. Где у тебя штопор?! Полина Романовна тоже, как и Виктор Павлович, почти не пила спиртное, поэтому отрицательно покачала головой. — Нет? Ну ладно… — отставила принесённую Михаилом бутылку Яна. — Может тогда телек включим? Там «Огонек» уже, наверное. Мы с папкой всегда, когда салатики резали, смотрели. Пели тоже, ну и плясали иногда. Та—тара— та—та—татам! — отбила Яна чечетку. Полина Романовна приподняла одну бровь, поджала губы. Янка, решив, что эта дама просто, видимо, не поклонница чечетки, пожала плечами. — Телевизор отвлекает. И вы бы руки помыли как следует, прежде чем за еду хвататься! Миша! — окликнула она сына своих близких друзей, потомка творческой интеллигенции, не пьющего алкоголь. — Миша, пойдем, ты мне поможешь. Надо вынуть сервиз из буфета… Она ушла, а Яна, включив радио, продолжала строгать колбасу и выкладывать её розочками на блюде. «Такого снегопада, такого снегопада…— пела она, — давно не помнят здешние места…» Яна хорошо пела, они часто в юности собирались с подружками у кого–нибудь в комнате в общежитии, и была гитара, ей подпевали девичьи голоса, горели на столе свечи, дымился в разномастных чашках чай, а за окном вот также падал снег… Миши долго не было, Яна уже хотела позвать его обратно, потому что пришло время делать «Оливье», а то ведь не пропитается, но тут Михаил пришел сам, растерянный, красный как рак, с наглухо застегнутым пиджаком и затянутым на шее галстуком. Руки его почему–то тряслись и постоянно поправляли сползающие по потному носу очки. Яне очень нравилось, что Миша вот такой интеллигентный, в очочках. Он, конечно, был немного занудным, но зато Янка рядом с ним как будто росла сама над собой. Она честно читала все те книги, которые он ей советовал, занялась английским. Это было скучно, хотелось на танцы или на каток, но раз Миша был против, что ж, Яна может и потерпеть! Просто он слишком скованный, зажатый. Надо его расшевелить, и тогда дело пойдет веселее! И вот он стоит перед ней смущенный, мается, переминаясь с ноги на ногу. И Яна застыла, положив на доску нож. «Вот сейчас он сделает мне предложение! — вспыхнула в голове догадка. — Господи, неужели вот так это всё и произойдет?! Романтично, под Новый год, на этой самой кухне, где мы потом станем кормить наших детей, печь пироги и делать торты на дни рождения, где будем отмечать все–все праздники и радоваться тому, что мы вместе?! Обалдеть!» Яна встала, оправила юбочку, быстро закинула прядку за ухо, опять выправила её, облизала губы. — Миш, я… — начала она, потому что молчать было уже невыносимо. — Нет, Ян, я скажу первый! — вдруг решительно шагнул вперед Михаил. — Яна, ты… Ты… — Я… — Ты должна уйти, — выпалил он, сорвал с носа очки, стал тереть стекла носовым платком. — То есть как? — Растерянная Яна изумленно вскинула брови. Она уже открыла шампанское, хотела выпить и поздравить всех с наступающим… — Да, так будет лучше. Не нужно, чтобы родители видели тебя и вообще… — отвернулся Миша и бубнил теперь висящей на стене огромной декоративной поварёшке. — Ну, ты иди. Полина Романовна кивнула, стоя в дверном проёме. — Миша, давай я всё сама объясню. Яночка, вы очень милая девочка, но, простите, вы просто попали не в тот дом. Здесь живут люди другого круга, образования, интересов. Я думаю, что не стоит вам ставить себя в такое неловкое положение… Она ещё что–то говорила, а Миша, сжав руки в кулаки, зажмурился. Он — Человек Разумный, он идет вверх по какой–то там лестнице, а Яна тащит его вниз, она не достойна его. «А как же её фигура?! У них бы могли быть такие красивые дети! И в купальнике она бы смотрелась очень хорошо! И она так щекотно кусает его, Мишу, за ухо… И бормочет что–то по ночам… Как же это всё?! А ещё Яна научила Мишу курить. Нет, ему не понравилось, он не станет этого делать, но всё же, оказывается, это не так страшно, как говорила мама. А тогда, в восьмом классе физико–математической школы все одноклассники смеялись над Мишей, что он пай–мальчик. А он, вон, курит! Он теперь как они! И с Янкой он уже спал! А как же теперь?.. Не будет больше?» Полина Романовна всё объяснила быстро, в выражениях под конец беседы не стеснялась. А уж как узнала, что Янка институт не окончила, бросила, работает парикмахером, так вообще развела руками, мол, что тут обсуждать?! — Миша? — нахмурилась Янка, перевела взгляд на своего жениха. — Что ты молчишь?! Ты взрослый человек, ты знал, кто я, что из себя представляю, а теперь в кусты?! Миша, сейчас же не восемнадцатый век, сейчас все равны и… — Девушка, никогда так не будет. Извините, но вам лучше уйти. И Миша, — Полина Романовна сказала это с нажимом, — Миша тоже в этом уверен. Мы возместим вам траты на мандарины. А шампанское заберите. В этом доме не пьют. Я сделала морс, он полезней. Извините. Миша, помоги мне открыть банки, пора делать винегрет. Скоро приедут твои родители, а у нас ничего не готово!.. Миша с готовностью бросился к столу, стал дергать крышки, они не поддавались, Миша кряхтел, налегал на железки всем своим весом, но ничего не получалось. Полина Романовна стала причитать, искать открывашку, на кухне вдруг стало так суетно, даже тесно, замелькал пепельно–серый «пучок», заблестели очочки на переносице Миши... Яна секунду потопталась в своих туфлях на шпильках, крепко стиснула зубы и ушла. — Яна… — догнал её Миша уже на лестнице. — Ты просто пойми, у папы больное сердце, он разволнуется и… — И от чего же он разволнуется? — подбоченившись, подошла к Мише Янка. На каблуках она была на полголовы выше него. Пальто с длинными волосинками, как будто это мех, щекотало Михаилу лицо, он постоянно чесался. — Что не так–то, а? — Ну… Полина Романовна посоветовала мне не смешивать… — промямлил Миша. — Кого? Котлеты и мух? Значит, как целоваться со мной, — это можно, это я вам подхожу, а как с родней знакомить — это увольте, Полина с дурацким «пучком» знает лучше? — Яночка, ты неправильно поняла, ты… — Шампанское верни. — Что? — Бутылку мою верни! — гаркнула Яна. Миша смущенно вынул из–за спины шампанское, Яна схватила его, как будто это спасательный круг или портал — вот сейчас она исчезнет и окажется где–то в другом месте, там, где она может быть собой. Портал не сработал, пришлось идти на улицу. Медленно бредя к метро, Яна вдруг вспомнила про одну свою знакомую, которая обитала на Октябрьской, и решила к ней зайти. Нет, ну а что?! Давно ведь не виделись… … — Ну хоть подушку мою отдай! На Валькиной спать невозможно! — крикнул Кирилл, выставил вперед ногу, чтобы Женька не закрыла дверь раньше времени. Он ещё даже надеялся, что Женя, глупая, наивная, его простит, он ещё уговорит девчонку не прогонять его, они наконец поженятся, и Кирюха переедет к жене, с пропиской и всеми вытекающими отсюда привилегиями. — Женя, ну что ты в самом деле?! Ну мы молоды, нас с Валентиной потянуло друг к другу, это просто тело, а душа–то! Душа всегда с тобой! Да как я буду у Вальки жить? Ты её комнату видела? А у тебя… Евгения, вытерев слезы рукавом свитера, размахнулась, кинула подушку на лестницу и захлопнула дверь. Это всё. Это конец. Конец всего: жизни, веры в любовь, мечтам о счастливой семье, доверию мужчинам. Всему конец. — Женька! — Кирилл всё ещё стучал в дверь кулаками, потом кинулся подбирать подушку. Она уже стала грязной, лежала, похожая на подранного кота, распластав уголочки наволочки по кафелю. — Ну ты ещё пожалеешь! Да кому ты нужна такая?! Я был у тебя, а теперь сиди одна! Сгниёшь в этой квартире, поняла?! Да поняла она уже. Всё поняла, села на корточки в коридоре и тихо завыла. Кто–то дернул снаружи дверную ручку. Женя вскочила, схватила зонтик, замахнулась и резко открыла дверь. — Господи, Женька! Убьешь! — отпрянула в желтое пятно света, растекшееся на лестнице, соседка, тетя Вера. — Чего впотьмах–то? — Извините, тетя Вера… Да вот так как–то… Сижу… — прошептала, всхлипывая, Евгеша. — Я Кирилла выгнала. Он меня предал, и я его выгнала. И вот теперь всё… Совсем всё… — Ну ясно. А я–то думаю, что за шум у нас на этаже… А ёлку–то нарядила, жаль моя? Сидит, неприбранная, без света, к празднику не готова! Ты чего?! Мусор вынесла, и то хорошо. Это я про Кирилла твоего! — Вера Андреевна отодвинула девчонку, протиснулась в прихожую, скинула туфли, прошла дальше, включая по дороге свет. — Не надо, теть Вер. Зачем это теперь? Мы же с Кирой хотели Новый год встретить, а он… — Женя заскулила и юркнула в гостиную. Там, забившись в кресло, свернулась калачиком и замерла. — А… Ну да. Если рядом штаны сидят, то конечно, праздник, а если без них, то уж и жизнь не мила, — кивнула Вера Андреевна, из вредности что ли включив свет и в гостиной. — Я вот без этих самых штанов уж который год. Как мужа похоронила, так и одна. И всё равно, Женька! Всё равно у меня и ёлочка, и на столе угощение, и подарки всегда заготовлены, пустяковые, так, сувениры, а есть! — Зачем? Вы бы поехали куда–нибудь, у вас же есть родственники! — нахмурилась Женька. — Далеко они все. А мне второго на работу. Созвонимся, и ладно. Дома мне привычней. Да и потом, знаешь, как говорят: был бы праздник, а гости появятся! Соседи заглядывают, знакомые. Приятно. Возьми на заметку, вставай, приведи себя в порядок и за работу! Я тоже пойду. Ну! Вера дотронулась до Женькиного плеча, та дернулась, надулась. Она слышала, как скрипнула дверь, выпуская наружу соседку, как упало что–то в прихожей. Вера Андреевна с кем–то поздоровалась, сказала что–то, но слышно было плохо, да и чего уж тут, когда у Жени беда! Надо её, эту беду, как следует выплакать, пострадать. Но тут вдруг застучали в прихожей каблучки, кто–то икнул над самым Жениным ухом, и на подлокотник кресла уселось чьё–то волосатое пальто. Оно пахло духами, немного снегом и шампанским и, часто всхлипывая, дышало знакомым голосом. — Ты кто? Вы что тут?! — отпрянула Женька. — Да я это… — обреченно ответило пальто. — Не узнала? Богатой буду… — Кто «я»? — Евгеша включила свет, уставилась на сидящую рядом с ней Янку. — А меня Миша выгнал, представляешь? — не стала представляться лишний раз девушка. — Я, видите ли, не одного поля ягода с его родителями. Два месяца мне морочил голову, я его слушала, молчала, читала книги, какие он говорил, а теперь… Только зря время убила! — ударила кулаком по коленке Яна. — Вот, напилааась, — покачала она головой и потрясла початую бутылку шампанского, — будешь? Осталось тут ещё… Вот. Женя отвернулась. — Не надо. Ян, а как ты тут оказалась? — вдруг спросила она. — Так открыто было… Я по старой памяти. Ноги сами привели… Ик… Оооой… — Яна вздохнула. — Жень, а у тебя есть поесть? Я голодная и пьяная, у меня голова кружится. Евгеша встала, нахмурилась. Сколько они не виделись с Яной? Года три точно! Дружили раньше, Яна часто сюда приходила, дурачились вместе, конспекты писали, пекли какие–то печенья. Было весело… А потом как–то разошлись. Яна бросила институт, Женя продолжила учиться, стало меньше точек соприкосновения, так и потеряли друг друга… — Жень! — кричала уже с кухни Яна. — Да у тебя в холодильнике мышь повесилась! — Что? Надо похоронить… Но где? — рассеянно прошептала Женя, опять заплакала, увидев на подоконнике забытый Кириллом свитер. — Снег везде, холодно… Мышь… — Кого хоронить?! Ты чё, Женька?! Пустой холодильник, говорю! Так, — вдруг как–то даже рыкнула Яна, издала боевой клич. — Я не знаю, что тут у тебя стряслось, но голодать мы в новогоднюю ночь не будем. Ага… Я помню, где тут у тебя магазин. Пить что будешь? — прорвалась вихрем в прихожую Яна. — Ладно, на моё усмотрение. Жень, а ты давай, елку наряди! Ну тоскливо ж совсем! Я быстро! Евгения вздохнула. Елочку они должны были наряжать с Кирюшей, и продукты покупать, и вообще… Никогда ещё у Женьки не было такого ужасного Нового года! Никогда! Женя погрустила, но вдруг обнаружила себя стоящей на стремянке и стаскивающей с полки антресолей коробку с ёлкой. — Помочь? — нарисовалась рядом тетя Вера. — Давай, давай выгребай всё! И игрушки тоже! — распоряжалась она, помогая Жене слезть на пол, потом развязала веревочку, стягивающую картон, стала вытягивать пластмассовые ветки, крутила инструкцию. — Ну кто такие ребусы пишет, а?! Женя, я ничего не понимаю — ярусы, палки… — Я сама. Не надо, я сама. Давайте, вот так надо, — нанизывала на штырь ветки Женя. — А он просто, представляете, он просто хотел жить в хорошей квартире. У Вали комната, вот он назад и прибежал. А я выгнала. Я глупая, да, теть Вер? Вечно не тем доверяю… — Да конечно! Мы все не тем доверяем. Я вот своему Ване как доверяла! А он взял и помер. Клялся, что не бросит. А поди ж ты… Ой, ладно, Жек, игрушки давай. Ох, богатая! Ох, какие игрушечки у тебя! Елку так и наряжали на полу, потом спохватились, дотащили её до тумбочки, принялись за гирлянду. Крутили–вертели, Женя вся запуталась, застыла, боясь, что порвет провод. Вера Андреевна стала дергать за вилку, сунула её в розетку, и Женька вся засияла, на ней замигали лампочки, побежали снизу вверх, как светлячки. — Ой… Ну прям Михалков: «Елка плакала сначала от домашнего тепла!..» — рассмеялась соседка. — Жень, ты такая красивая! Но давай–ка мы тебя освободим, и иди, одевайся. Скоро уже! — Что скоро? — Праздник. Так… Так… — Вера осторожно распутала девчонку, подтолкнула её к шкафу. — Где тут у тебя платья? Надо самое красивое! Самое–самое!.. В прихожую, отдуваясь и звеня стеклянными тарами, ввалилась Яна. — И кто придумал эти каблуки?! Женька! Продукты разбирай! Уф! Елочка! — вдруг засюсюкала Яна, заглянув в гостиную. — Какая красивая! Родная наша , я ее помню! Тетя Вера! Моё почтение! Вдоль по Питеееерской, по Тверской–Яаамской... — запела Янка грубоватым, хриплым голосом, раскинула руки и пошла в нелепом танце по комнате, выкидывая вперед худые, в капроновых колготках ноги и потрясая плечами. Вера Андреевна захлопала, схватила платок и стала отплясывать «Барыню». Шаляпин, «Барыня», Янкин бас и попискивания соседки слились в один сплошной разнокалиберный пересвист, но тут обе замерли, заметив, что на них смотрит мужчина, с бородой, в меховой шапке и дубленке. — Гражданочки! Стульчики не одолжите? У нас народу много, сесть негде. Танцуете классно! Вот прям шоу «Голос»! — лепил мужчина, рассматривая Янино платье. — А хотите к нам? У нас весело, канапе и всякое такое! — подмигнул он, но смутился под Вериным взглядом. — Ладно, извините. Так что, стулья можно? — Нет! — рявкнула Яна, решив с этого вечера ненавидеть всех мужчин. — Ну… Ну возьмите пару. Мы–то тоже ждём, — неопределенно пожала плечами тётя Вера. — Ну спасибо, девочки! С наступающим! — Мужчина схватил стулья и был таков. — Ишь ты! «Девочки»! Подлизывается, дешевые свои вермишелины нам на уши развешивает! Не выйдет! — крикнула ему вслед Яна. — Ух! — и потрясла кулаком. — Не кипятись, Янок. Ну, будет. Давай, включай телевизор, а я на кухню. Женя! Я похозяйничаю? Из комнаты раздалось сдавленное «да». Женя, всхлипывая, пыталась накраситься, застывала на пару секунд, потом вздрагивала и всё повторяла про себя: «Ну как он так мог?!» Наконец хозяйка, шаркая, вышла к своим гостям, подалась на кухню. — Так, запечь уже не успеем, я вам своё принесу. А салаты — пожалуйста! Яна — молодец! Хозяйственная ты, что уж говорить! А Мишку своего ты прости и отпусти! — Оказалось, пока Евгения принаряжалась, Янка уже поделилась своей бедой с тетей Верой. — Думал парень, что с тобой вздохнет по–новому, но нет, не смог из сети выбраться. Ничего! Будет и на твоей улице праздник. Весь год впереди! Яна ожесточенно рубила укроп и сдувала со лба челку. Укроп сдался сразу, рассыпался по досочке зеленым месивом, выпуская свой аромат на всю квартиру. — Ян, так мелко не надо было бы… Но уж раз сделано, то и хорошо! Сыпь! — кивнула Вера Андреевна. Женя подпирала дверной косяк, смотрела на своих подруг и поняла, что её задумка провести эту ночь во мраке своей беды полностью провалилась. Горланило на подоконнике радио, в графине на столе горел янтарными огоньками яблочный компот, селедочка манила своими масляными бочками и исходила на тарелке соком, за окном кто–то запускал фейерверк, Янкино платье блестело серебряными чешуйками, румяная Вера ловко крутила какие–то закуски. — Ну чем вам помочь? — раскинула свои ручки–веточки Женя. — Я готова… И вздохнула безнадежно. Она была обречена на праздник. И чудо. Непременно. Яна протрезвела и теперь рассказывала, как ей работается в парикмахерской, что сейчас модно. Потом, поджав губы, прошлась по пепельному оттенку волос прогнавшего её «пучка». — Да я себе лучше найду! — метнула Яна на блюдо дольки помидорок. — И ты, Женя, найдешь! Обязательно! Та кивнула. Ну так просто принято, что в новогоднюю ночь все желают друг другу хорошего. Да только пустое это всё… Кухня наполнилась ароматами, ужасно захотелось есть, а стол в гостиной как будто сам собой уставился нехитрыми, «на скорую руку» сделанными яствами. Вера Андреевна ушла, вернулась с мисочкой «Оливье», скромно поставила его в серединку стола. — Теть Вер! Это вы себе на одну столько приготовили?! — удивленно вытаращилась Яна. — Нет, не на одну, конечно! Я никого не жду, но обязательно кто–то да заглянет! Вот поверь! — махнула рукой Вера. — Не верю. Но уж раз на то пошло, — задумчиво жевала веточку петрушки Яна, — я хочу познакомиться с полярником. Ну романтично же! Север, он весь такой обветренный, с щетиной, а я его согреваю, чай завариваю… И за окном ночь, холодно, и медведи ходят: «Уууу! Ууууу!» Женя невольно улыбнулась. Янка всегда была легкомысленной мечтательницей, быстро влюблялась, пылко увлекалась, плакала, писала своим избранникам письма, потом разочаровывалась, искала себе новый идеал. Но полярник — это что–то новенькое. — А ты, Жень? Кого тебе? — поинтересовалась Вера Андреевна. — Мне? — хлопнув бокальчик шампанского для храбрости, задумалась хозяйка, потом выпалила: — А мне дворника. А ну и что?! Всё равно это ерунда, не сбудется! — Ну дворника, так дворника… Было бы желание… — вздохнула соседка. — Ладно, девочки, пойду к себе. Меня сейчас президент будет поздравлять. — Да давайте у нас! Как же вы одна?! — удивилась Женя. — Нет. Я уж на своей кухне, как раньше. Как с Иваном было. С наступающим, красавицы! — И ушла, чуть прикрыв за собой дверь. Женя с Яной переглянулись, пожали плечами. — Так, где мой телефон? Сейчас же звонить начнут! — кинулась искать сотовый Евгеша. — Родители же у меня теперь на даче живут, квартиру освободили для нас с Кириллом… А он предателем оказался… Бабушка в Сочи. Все поздравлять будут… Яна, где мой телефон?! — Не знаю. Мой тут, на столе. Может, в прихожей? Ладно, Женя! Женя, иди! — Янка сделала телевизор погромче, красиво встала, держа тонкими пальцами стеклянный бокал. — Да Женя! Начинается уже! На экране появилось изображение Кремля, Курантов, потом показали президента, он стал говорить торжественную речь. Девчонки замерли. Сколько раз они вот так застывали у телевизора, слушая поздравление, сколько разных людей было вокруг! Сначала родители, родня, потом друзья и газировка в стаканах, потом студенческое общежитие, рука держит за руку какого–нибудь парня, губы улыбаются, а душа верит, что впереди только хорошее, только оно, большое, безбрежное «хорошее», которое победит всё!.. И вот теперь они вдвоем — Яна и Женька, две девчонки, шагающие в новый год с разбитыми сердцами… Отбили двенадцать раз куранты, заиграл гимн, Яна потянулась к подруге, чокнулись, уже поднесли к губам бокалы, но тут увидели, что на пороге кухни стоит мужчина. Вязаный свитер с оленями, красная новогодняя шапочка, в руках мешок, джинсы внизу все залеплены снегом. Он тает и капает на пол. Яна испуганно взвизгнула, Женя растерянно кивнула. — Здрасте… — прошептала она. — Доброй ночи! Извините, Я не вовремя. А это квартира Андреевых? — тихо спросил мужчина. Яна, очнувшись, сунула ему в руку бокал. — Нет, это квартира Михайленко. Но это неважно. С новым годом! — сказала она. Выпили, съели по бутерброду с икрой. — Спасибо, но… — опять принялся объясняться гость. — Андреевы выше, — кивнула на потолок Женя. — А вы кто? — Я? Я Полярник. Виктор. Вот, гостинцы им привез, как велели. Но перепутал… — Кто? — подавилась Янка. — Кто вы? — Полярник. — И что там у вас в мешке? — вытаращила девушка глаза. — Медвежатина?! — Чего?! Да нет, вы что! Рыба. С Сахалина, — махнул рукой мужчина. — Яна, — сунула ему свою лапку девчонка. — И вы с Полюса?! Мужчина сначала нахмурился, а потом стал смеяться, уронил на пол мешок, в нем звякнула замороженная рыба. — Да нет! Фамилия у меня такая — Полярник. Я племянник ваших соседей, вот, прислали тут… Ой, девчонки, а хотите фейерверки пойдем запускать? Я сейчас сбегаю к своим, и все пойдем, а? — предложил Витя. Яна задумчиво пожала плечами, но увидела, как кивает Женя. — Ну ладно. Давайте. Только не думайте, что мы какие–нибудь…! — сразу обозначила она. — Да я и не думаю! Вы пока потеплей одевайтесь, а я сейчас! Виктор убежал, а Женя с Яной стали натягивать сапоги. — А если он пошутил? Если не придет? — прошептала испуганно Евгеша. — Ну и ничего. Пройдемся сами. А потом чай пить будем. С тортом. Ага? — Ага… …На улице мело, ветер бросал колючий снег в лицо, во дворах взрывались петарды и взлетали вверх фонтаны искр. Люди кричали: «Ура!», играли в снежки и смеялись. У Яны в кармане зазвонил телефон. — Миша? Я не хочу с тобой разговаривать! — рявкнула Янка. — Ян… Я поздравляю тебя… Ты прости, что так вышло… Но это лучше для нас обоих… — мямлил Михаил. — Яночка, давай завтра увидимся! У меня есть для тебя подарок и… — Извини, Миш. Я занята. И сейчас, и завтра. И вообще. Прощай, Мишенька. И не надо мне твоего подарка. Всё! Я встречаю Новый год с Женей и полярником. Да! Настоящим полярником! Вот! — Яна! — крикнул Миша, но услышал только частые гудки. Это действительно «всё»… Женя, слушая подругу, приплясывала на месте, и тут ей в плечо прилетел снежок. Она обернулась. Какой–то парень без шапки, в спортивной куртке и лыжных штанах замер чуть в отдалении, потом закричал: — Простите! Я не в вас хотел! У ног парня лежала детская красная лопатка. Вот к ней подбежал мальчишка, пнул парня в живот рукой, засмеялся и упал в снег. Парень тоже упал, потом вскочил, подошел к Жене. — Я, правда, не хотел… Здравствуйте. С Новым годом! — улыбнулся он. — Доброй ночи. А вы дворник? — хитро улыбнулась Янка, кивнув на лопатку. — Я? Ну… Ну да, то есть нет. Это Славкина, брата моего. А я Фёдор, — представился молодой человек, улыбнулся. Женя с Яной переглянулись. Рядом появился Витя Полярник, сунул им в руки, а заодно и Фёдору, по бенгальскому огоньку. — Хороший Новый год, правда? — спросил он. — А давайте снежную бабу лепить? Когда догорели бенгальские огни, стали лепить бабу, смеялись и валялись в снегу, а Вера Андреевна следила за ними из окошка и улыбалась. Повезло девчонкам — всё плохое успели в старом году оставить, а в новом пусть будет только счастье… Федор и Виктор проводили девушек до квартиры, потом хотели уйти, но остались на чай с тортом. Фёдор быстро отвел Славика домой, и прибежал к Жене, принес конфеты. — Ну вот, от нашего стола вашему. Женя, а вы играете на гитаре? — спросил он, увидев висящий на гвоздике инструмент. — Она играет! Ещё как играет! И поёт! Жень, давай! — ответила за подругу Яна, сидя рядом с Полярником. — Если вам не трудно, спойте, пожалуйста! — кивнул Фёдор. Женька покраснела, смущенно кивнула. Легко перебирая струны, она запела: «На окне в объятьях тени загорается свеча, я тебя сегодня встречу у границы всех начал…» Она смотрела в окно, за которым сыпался с новогоднего неба снег. Он был уже не колкий, не кусал кожу, не бил в глаза. Он падал медленно, кружась и вальсируя на пути к земле. Он укрывал прошлое, прятал его, забеливал, оставляя шанс на будущее счастье. — …Сохрани свечу надолго, удержи тепло огня, в моих песнях сладко-горьких много места для тебя… — пела Женька, улыбнулась пришедшей послушать её тете Вере. Вера Андреевна кивала в такт мелодии, Виктор пододвинул ей стул, налил чая. Горела на подоконнике свеча, танцевало от сквозняка её пламя, настоящее, искреннее, живое. Оно для всех, без разницы, кто ты и что из себя представляешь. Оно, это пламя, отгоняет плохое, указывая путь счастью. От того, наверное, так любят люди свечи… С улицы на окошко со свечой смотрели двое мужчин. Один зажимал под мышкой подушку в наволочке веселого салатового цвета, а другой держал в руках красную коробочку с бантиком на крышке. Постояли. Тот, что был с подушкой, закурил. Второй встал поближе, втянул дым. Потом оба вздохнули и, пнув ногами слепленных детворой снеговиков, ушли в разные стороны. Один — вверх по воображаемой лестнице, второй — к Валентине, снимающей в Люблино комнату. Счастливый путь! Автор: Зюзинские истории. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

Майя, повязав на голову платок, взяв рабочий фартук из грубой ткани, обернулась им, ведро, что стояло в сенцах, тоже прихватила и пошла доить коровку. Еще немного и все проснутся. Но Майе приходится вставать раньше всех, потому как в семью надо влиться – так говорит бабушка Валя. Год назад привез Михаил юную невесту из Семиреченки – так деревня называется – посватал у тетки Агафьи. Тетка-то и не отдала бы Майю, да время пришло – замуж пора. А тут семья крепкая, большая семья, работящая, вот и посоветовала племяннице замуж пойти. Да и сколь можно при тетке жить, у Агафьи свои дети есть, внуков полно… пора, одним словом, перебраться Майе в мужний дом. Майя всё расспрашивала Михаила о родственниках, что да как. – Ну как у всех, мать, отец, бабушка, а еще тетка есть и два младших брательника, в школе учатся. Отец у меня строгий, сразу тебе скажу… зато всех вот здесь держит – он сжал кулак. Крепкие мы в семейном смысле. - А мама твоя… как на то посмотрит, что мы поженимся? – спрашивала Майя, переживая. - Мать как мать, - ответил Михаил, - хозяйственная она… да не бойся ты, если чего не умеешь, она всему научит. Чтобы деньги зря не тратить, расписали молодых в сельсовете, вечерком посидели, поучениями «накормили» и спать проводили. Михаил немногословен. Вроде любит, сам выбрал невесту, сам в дом привел… только не все сказал Майе. Бабушка Валя придирчиво так оглядела девчонку… а Майя, и в самом деле, как девчонка в девятнадцать лет: стеснительная, худощавая. Против семейства Соргиных – как на подбор, упитанных – как тростинка. Но бабушку Валю не комплекция смутила, а имя. – И кто это придумал так назвать – Майя? – спросила она в первый же день, как расписали молодых. Потом, поджав губы и еще туже затянув платок, шепнула: - Майя… вот и будешь, Мишка, маяться с ней. Михаил сделал вид, что не услышал, а Майя поёжилась от этих слов и тоже промолчала. А кто она в чужой семье? Тут еще расположение завоевать надо. А с Майи «вояки» не получится, характер не тот. А еще раскрылось, что Серафима – не родная Михаилу, хоть и матерью её звал. Майя уже будучи беременной заподозрила через случайные разговоры и спросила мужа. – Мамка она мне, самая настоящая мамка, - строго сказал Михаил. - А где же… родная мама? – осмелилась спросить Майя, сгорая от любопытства узнать тайну семейства. Усмехнулся Михаил. - Думаешь, секрет какой храним? Нет никакого секрета, бросила нас с отцом мамка. А чего ей оставалось делать, если отец с другим застукал… вот так то. - Как же это? Сколь же тебе было? – Майя прониклась сочувствием к мужу и сердобольный характер сразу проявил себя. - Да пять лет было… выгнал ее отец с позором и больше не допустил к нам. - Погоди, ты же сказал, сбежала от вас, бросила… - Да какая разница, раз променяла нас на другого, значит предала, сбежала значит… ну она вроде просилась обратно, да отец не простил… и правильно сделал, для меня настоящей матерью Серафима стала… ее и зову мамкой. А младшие братья – это уже их с отцом общие дети. Майя еще сильнее потянулась к мужу, жалко ей стало его, ведь и сама почти сиротой выросла. - И больше не видел ее? Михаил снова усмехнулся: - Да порывалась она сколь раз увидеться, отец не пустил. А потом я и сам не захотел… не хочу ее видеть… и хватит спрашивать об этом, Серафима – мне мать и дело с концом. Отец Михаила Семен Соргин, мужик хозяйственный, глава семьи. Серафима возле него юлой вьётся, и он любит хвалиться, какая ему жена домовитая досталась. Серафима же с первых дней стала невестку приучать к хозяйству. И Майя, хоть и многое знала и умела, но в новом для нее доме, привыкнуть надо к семейному укладу. Но как бы она не старалась, угодить не могла. Первый раз заплакала, когда еще беременной была. А случилось из-за пустяка. В магазин сходила, в сумке хлеб да конфеты «Клубника со сливками», вкусные такие конфеты. А на улице соседский мальчишка с сестренкой бегают, подошли к ней и сумку помогли донести. Майя дала им по две конфетки, - хорошие дети-то, отзывчивые, вот и поделилась сладостями. Бабушка Валя, мать Серафимы, в окно подглядела и встретила Майю, насупившись. – Богачка что ли конфеты раздавать? Сколь штук отдала? Майя зарделась от несправедливости, душа-то у нее добрая, не может понять, как это детям конфеты жалеть… они же помогли ей. Да и просто угостить – разве это плохо? - Да там всего четыре штучки, чего шум-то поднимать… дети же… мне не жалко… - Ишь ты, распоряжаешься чужими деньгами… - Почему же "чужими"? Это наши с Мишей деньги. - Это семейные деньги, тут за каждую копейку спрашивать надо. Вон у нас свои ребятишки есть: Женя и Слава. Есть, кого конфетами кормить. - Да что вы прицепились из-за ничего? – вспыхнула Майя. Ей и так тяжело в своем положении, а тут еще Валентина сорвалась на нее за конфеты. - А ну убавь громкость! На кого хвост поднимаешь? Лучше бы слушала, что старшие говорят! – Глава семьи Семен Соргин появился неожиданно, он, оказывается, все это время был в соседней комнате и слышал весь разговор. - Вот и я говорю: жизни еще не нюхала, добрячка эдакая, - подхватила Валентина. Увидев, что Семён на ее стороне, схватила холщовую сумку и тихо выскользнула за двери, пошла к себе домой. Дело свое она сделала. По дороге встретила Серафиму, которая приходилась ей родной дочкой, и рассказала о поступке Майи. Серафима пришла домой и осуждающе глянула на Майю. Нет, конфеты ей не жалко, она за мать обиделась, не ожидала, что Майя перечить станет. Майя к тому времени выслушав Семена, притихла, ушла в крохотную спаленку и присела на кровать. Хотелось плакать. Она и заплакала. Тут еще Серафима отчитала. Дождалась мужа с работы и пожаловалась. Но Михаил не поддержал, а напротив, посоветовал от семьи не отбиваться, а влиться поскорей в семью. - Как же мне еще «влиться»? Неужели я еще не в вашей семье? Утром раньше всех встаю, посуду за всеми прибираю, в магазин хожу, в огороде помогаю… да и ребенок скоро родится, тоже ведь Соргин будет… Михаил запыхтел, вроде как права Майя, но и родители тоже правы, слушаться надо, когда совет дают. Майя после того случая решила, что все-таки она виновата, и постаралась исправиться. Еще больше угождала, не спорила, соглашалась, послушно кивала бабушке Вале. После родов на какое-то время ее оставили в покое – малышом надо заниматься. А через два месяца снова впряглась. Серафима намекнула, что нечего «застаиваться», можно и пораньше встать, корову подоить, все равно ей (Майе) не на работу, так пусть свою лепту вносит. Но как бы ни старалась Майя, упреки слышались часто. И она украдкой уже не раз плакала. Михаилу жаловаться бесполезно, он все ее слезы за женские капризы принимает. Для него авторитет – родители. - Ну что ты хлюпаешь? – раздраженно спрашивал муж. – Чего тебе не хватает? Живешь на всем готовом… И Майя, услышав упреки, - в слезы, не умела она отстаивать себя. Даже у мужа защиты не нашла. Единственной отдушиной стал дядя Коля Кирьянов, простой мужик, чабан с соседней улицы. Он как-то ее из магазина подвез. Натянул поводья, остановился и позвал: - Садись, подвезу, сумка, поди тяжелая. - Спасибо, я сама, - Майя уже боялась помощь от чужих принимать, как бы Валентина с Серафимой не осудили вновь. - Не бойся, я до поворота, а там сама дойдешь, не увидят твои… Майя даже покраснела от неожиданности: как же он мог знать, что она, и в самом деле, опасается. - Точно не знаю, но предполагаю, что побаиваешься… видно, не ко двору ты Соргиным пришлась, - сказал дядя Коля, и как в воду глядел. - Да мы хорошо с Мишей живем, - застеснявшись, ответила Майя, - а вот если бы отдельно жили… - Вот-вот, если бы отдельно от этого семейства, - подхватил ее мысль дядя Коля. – А ведь я говорил Мишке, чтобы жизнь семейную подалее от родителей начинал. Ан нет, держится, как за бабскую юбку, ядрена-матрёна! – Он посмотрел на поникшую Майю и в глазах у него появилось нескрываемое сочувствие к девчонке. – Ты это… вот что, будет тяжко, не терпи, жалуйся… вот хоть мне жалуйся, выговорится тебе надо. Да Мишке почаще говори, чтобы отделиться, вон хоть в райцентр можно уехать, хоть в город податься, руки рабочие везде нужны. В городе бы комнату дали, а потом и квартиру… Майя заплакала. Правду ведь говорит дядя Коля. И вот слышала она, что вроде как дальним родственником он приходится, а в гости к Соргиным не заходит, и они его не зовут. – Не слушает он меня… если бы знала, не пошла бы за него. Николай остановил коня, посмотрел с тревогой: - Вона оно как, вон до чего дошло… эх, ничему жизнь не учит… - Кого не учит? - Да-аа, жизнь Семена не учит, видно так ничего и не понял, сына под себя воспитал… Ладно, девонька, держись, авось, проскочим… может поймёт Мишка, да оторвется от Семкиных портков… Но Михаил с каждым днем все больше на отца походил, перенял все его привычки, и даже взгляд исподлобья все чаще замечала Майя. Серафима невестку не жаловала, сыновей все больше пестовала, а Майя – на побегушках. - Оставь ты его, подушками обложи и пусть сидит, - раздраженно говорила она, когда Майя брала на руки полугодовалого сына Андрейку. - Ну как же одного оставить? Вдруг упадет? - Мои не упали и твой не упадет, - ответила Серафима. – Мне кто помогать будет? У нас мужиков полный дом, за всеми убрать и постирать надо… оставь мальца, нечего с ним день и ночь сидеть, бока вон себе уж отсидела. Майя, оставив малыша, бралась за любую работу. И за день столько упреков наслушается, что к ночи слезы сами катятся. Однажды настойчиво попросила мужа отделиться. – Миша, давай уедем! Свой угол нужен, сами себе хозяева будем… Михаил лежал на кровати, закинув руку за голову и вроде как смотрел в потолок. – И куда ты хочешь уехать? В город? Чтобы перед мужиками крутиться? Тебе меня не хватает? – спросил он абсолютно спокойно, но таким холодным тоном что Майя замерла, не в силах что-то сказать. От несправедливых слов слезы нахлынули. Думала, повернется к ней, одумается, прощения попросит, но Михаил равнодушно отвернулся к стене. – Еще раз увижу, что на попутке в райцентр поедешь… пеняй на себя. И тут Майя не выдержала, обида захлестнула ее, она приподнялась и тихо, чтобы не слышали родители, спросила: - А на чём мне ездить? Автобуса не было, а сына в больницу надо везти. Это твоя забота – помочь мне, а не обвинять… И тут же тяжелая рука опустилась ей на плечо, и она, как былинка упала на подушку. Утром встали молча, вскоре все ушли на работу. Майя, оставшись одна, прибрала на столе, подмела полы, накормила поросенка, дала курам, вынесла еду собаке, накормила кошку… а потом быстро собрала в узел свои вещи и вещи сына. В голове только одна мысль крутилась: дядя Коля. К нему надо идти. Повезло ей, Николай Кирьянов в этот день не на смене был, во дворе возился. Как увидел Майю, метлу из рук выронил. Ту и жена его вышла, тоже все поняла, у Майи еще след на лице остался. - Может заявить на него? – спросил он. - Нет, дядя Коля, лучше помогите выбраться отсюда, правду вы тогда сказали: не ко двору я пришлась. Всё семейство за человека меня не считает… не знаю, как еще им угождать… - И куда ты поедешь? - Не знаю. К тете Агафье стыдно возвращаться, у нее самой семейство большое, а тут еще я с ребенком. Может в райцентр… - А чего там в райцентре? Куда тебе с младенцем? – Николай задумался. Потом переглянулся с женой. – Отвезу я тебя к одному человеку, там точно примут. Он завел Запорожец, усадил Майю и вскоре выехали из деревни. - Куда мы едем? – спросила она. - Ехать нам, девонька, часа два, потому как машинку мою шустрой не назовешь, но как говорится: тише едешь, дальше будешь. В соседний район едем, в Самойлово – есть такое село. - А кто там? - А там хорошие люди, сама увидишь. Да не бойся ты, хуже не будет. А вот лучше – гарантирую. Поживи, подумай, может и Мишка одумается… уж очень я надеюсь, что поумнеет он. Майя то плакала, то прижимала сына к себе, целовала его сонного, то смотрела в окошко, за которым пропалывали сначала поля, а потом перелески.. Вот речка тянется, а там – лес, красивые тут места. Николай за дорогу несколько раз сказал, что никто ее на новом месте не обидит, что примут ее и сына и не упрекнут. - А кто эти люди? – снова спросила Майя. - Родня моя. – Ответил Николай. – Ты мне веришь? - Верю. - Ну вот и не сомневайся. Они въехали в чужое село, на вид обычное, как и все села. Проехали по центральной улице и свернули в проулок, остановились у небольшого дома с зелеными воротами и палисадником такого же цвета. Николай открыл дверцу и помог Майе. Тявкнула собачонка, но звонкий голос сразу же ее успокоил. - Свои, Бимка, свои. – Калитка открылась и навстречу им вышла женщина в голубом платке. И глаза у нее, голубые как небо, волосы русые чуть с проседью, а лицо еще молодое. - Здорово, сестра, встречай гостей, помнишь, рассказывал тебе прошлый раз… Женщина всплеснула руками, подошла к Майе, посмотрела на нее, будто обняв взглядом и взглянула на малыша. - Встречай внука, Дарья, - сказал с улыбкой Николай, - не чаяла поди увидеться… вот Майя, знакомься, это Дарья Даниловна. - Господи, разве могла надеяться, все глаза проплакала… здравствуй, детка, - она поцеловала Майю, хотя та и была удивлена и растеряна. – Ну дай хоть подержать, - она потянулась к малышу… - Не бойся, Майя, это бабка родная твоему сыну, - сказал Николай, - а мне сестра двоюродная. Дарья, взяв внука на руки, позвала в дом. – Ну пойдемте, с дороги же, пойдем в дом… вот радость какая… Майя несмело притронулась к еде, которой был заставлен стол, - Дарья суетилась, старалась накормить гостей. – Ешь, детка, ешь, - щебетала она, - тебе хорошо есть надо, сил набираться, малыша кормишь. - Вот, Майя, прости, что умолчал, - начал Николай, - подумал, испугаешься, откажешься помощь от Дарьи принять… наговорили тебе Соргины на неё… - Наговорили, - согласилась Майя, - Михаил меня убедил, что бросила его родная мама… Дарья, услышав, присела, в глазах снова слезы. – Обманулась я, поверила Семену, привез меня в свою семью… верной женой была… да и не знала я там никого… Но видно, не ко двору пришлась, не возлюбили его родители, а он их слушался. Давно это было… молодая была… воды набрала из колодца, а он тогда на улице был – колодец-то. Остановился грузовик, вышел водитель незнакомый, попросил воды, ну я и разрешила. Увидели, Семену рассказали… такого наговорили, что готова была бежать, глаза завязав. Решила с сыном уйти от них, да не успела… выгнал Семен меня, а Мишу оставил. Уехала. Развели нас, а сына мужу оставили. Сколько раз приезжала, просилась увидеться, прогоняли. А потом познакомили родители Семена с Серафимой (видно ко двору она им пришлась), женился он, Мишу заставил мамой называть… так и стал он звать ее мамой, а я, получается никто. - А потом? – спросила Майя, услышав откровение Дарьи. - А потом все годы приезжала… только Миша убегал от меня, не стал мамой звать, Серафима стала ему матерью. Вот тогда и не против был Семен, чтобы я с сыном виделась, а только сын теперь от меня отвык. И тогда издали на него смотрела все годы… школу окончил – подглядывала за ним на тождественной линейке, в армию уходил – проводить приходила. Думала, на вашу свадьбу позовут хотя бы, нет, не позвали… Дарья поднялась и подошла к кровати, на которой лежал Андрейка, - склонилась над ним и с такой жадностью потянула руки к малышу… взяла бережно, слегка покачивая и не отводя взгляда. – Вот прямо как Мишенька маленький, - сказала она, сдерживаясь, чтобы не заплакать. Майя, услышав историю Дарьи, испугалась. – А если и у меня, как и у вас… если у меня захотят забрать Андрюшку… - Не допустим, - ответил дядя Коля, - нет причин забирать у тебя. Если надо, скажу за тебя слово. Я ведь тогда молодой был, не получилось помочь Дарье… а теперь не то время, да и в селе у нас знают теперь хорошо это семейство, люди заступятся. - Ошибку я допустила, - тихо сказала хозяйка дома, - надо было не слушать Семена… он ведь меня сам не пустил на работу, сказал, дома дел полно… ну вот я и сидела с Мишей, да хозяйство вела, всё большое хозяйство Соргиных на мне было. У них так принято: жена сына помогать во всем должна. Вот и получилось: работы нет, денег нет, да еще всей родней на меня ополчились, одним словом – не ко двору. Она снова посмотрела на внука. – Ничего, Андрюшенька, бабушка тебя не обидит, и маму твою не обидит, - она взглянула на Майю: - Живи, сколь хочешь, помощь моя во всем тебе будет. *** Дарья Даниловна надеялась, что одумается Михаил и повинится перед Майей, отделятся они от родителей и будут жить подальше от них. Но Михаил против отца не пошел. Даже извещение о разводе не вразумило его. Семен, Серафима, бабушка Валя и еще сестра Семена развод Михаила поддержали, послав вдогонку Майе горькое слово «неблагодарная». Думали, Майя к тетке сбежала с ребенком, даже после суда так думали. Майя же боялась с ними встречаться, а Михаилу сказала, что с сыном видеться не запрещает, пусть приезжает, когда захочет. Но родители Михаила, озлобившись, настроили парня против собственного дитя, и вскоре познакомили его с другой девушкой. Убедив, что так для него будет лучше, отец и Серафима способствовали заключению нового брака. И только у Дарьи и у Майи не было злобы. Сплотились они, понимая друг друга с полуслова. Майя часто сожалела, что не оказалось рядом с ее бывшим мужем родной матери, Дарья совсем другая по характеру, она никогда бы не обидела девушку, которую привел собственный сын. Дарья сожалела, что разлучённый с ней сын Михаил перенял характер отца и повторил его поступок точь-в-точь. Вскоре Майя устроилась на работу, и вместе с Дарьей они растили Андрейку. - Ты если замуж надумаешь, - слова не скажу, - говорила Дарья, обнимая внука, - радоваться буду твоему счастью, помогать буду, ты ведь мне как дочка, ты ведь мне внука родила. Смотрю на Андрюшу, будто Мишу рядом вижу, так мне его все эти годы не хватало… Майя успокоилась в доме Дарьи, похорошела, уверенней походка стала, не боится никого. Через два года замуж вышла за хорошего человека. И хотя отделилась от Дарьи, но связи с ней никогда не теряла, как мать с дочкой жили. Андрей всегда знал одну бабушку – бабушку Дашу. Она и встретит, и накормит, и доброе слово скажет, и гостинцев передаст. И домик свой на Майю записала – как родной дочери. *** Соргины долго не знали, у кого Майя живет. А когда слухи дошли, обрушился Семен на Николая упреками. Николай как раз у фермы коня запрягал, не реагировал на слова Семена. А потом уже сел на телегу и спросил: - И что вы за люди такие? Семьдесят восьмой год на дворе, в космос летаем, а вы всё по старинке живёте… э-ээх, тёмные вы какие-то и злые… пацанов только ваших жаль… Он понукнул коня и поехал домой, не оглядываясь. А чего оглядываться, для него теперь Семен как пустое место. Автор: Татьяна Викторова.