Душевные истории

Она – почти одного роста с ним, среднего телосложения, чуть полноватая, с четко обозначенной талией, с волосами пшеничного цвета. Лицо женщины миловидное, но какими-то особыми чертами не выделяющееся. Мужчина нес две сумки и пакет, а женщина шла следом с дамской сумочкой. Поставив сумки, он предложил спутнице присесть, а сам с документами подошел на ресепшн. Судя по всему, пара приехала отдыхать, и муж, не утруждая жену, сам пошел оформлять документы, в то время как она просто сидела и отдыхала. Образовалась небольшая очередь и мужчина отвлекся, вернувшись к жене: - Может водички? Жена, сморщив, свое миленькое личико, отмахнулась от мужа и отвернулась. Он положил ей руку на плечо: - Подожди немного, я скоро. Минут через пятнадцать, оформившись, пара ушла. А на другой день на них вновь обращали внимание, причем, в основном женщины. И вот почему. Мужчина не расшаркивался перед своей женой, видно было, что он простой человек, наверняка, работающий на каком-нибудь производстве. Но в нем было столько тепла и заботы по отношению к своей жене, что невозможно было не обратить внимание. Перед тем как присесть на скамейку, стелил пакет, чтобы не замарала платья, заботливо накидывал на плечи кофточку, приносил воды. В кабинете галатерапии, который они посещали оба, всегда спрашивал, удобно ли ей. На них обращали внимание, но вряд ли кто-то мог сказать, что все действия мужчины были на публику. Нет, он как будто не замечал окружающих, другие женщины ему были не интересны, для него существовала единственная королева – это его жена. Однажды, когда народ собрался перед обедом в бювете, выпить по рекомендации доктора минеральной воды, вошла наша пара. Женщина, как всегда, присела, а он набрал в стакан водички и принес супруге. Потом вернулся и наполнил свой стакан. Жена попробовала воду и сморщилась: вкусовыми качествами водичка не прельщала, вся ее сила была в пользе. Муж встревожено взглянул на супругу: - Может прохладней воды набрать, теплая не очень пьется. Она вернула стакан мужу, он тут же набрал воду другой температуры. Всю эту церемонию с водой наблюдала дама в шляпе с широкими полями, на вид ей около семидесяти. Она буквально сверлила взглядом заботливого мужа и жену, которой трудно угодить. А рядом сидела другая женщина, примерно таких же лет, и тоже наблюдала за парой. Дама, которая в шляпе, повернувшись к своей соседке, тихо сказала: - Второй день за ними наблюдаю. Разве это мужчина? Да он как раб перед ней. И все это сплошное рабство. И водичку подносит, и веером на нее машет, по вечерам в кофточку кутает… А она все губы дует, все ей не угодишь. Вот я, например, своему сыну не позволила бы своей жене так прислуживать. Вторая дама простодушно улыбнулась: - А что такого? На то они и муж с женой. Да и не в тягость ему за женой ухаживать. - А по мне, так балует он ее, - проворчала дама в шляпе, - даже смотреть неприятно, - и она демонстративно встала и ушла. Ее соседка, женщина доброжелательная, осталась на своем месте. А когда заботливый муж вышел на несколько минут из бювета, подсела к его жене. - Вы, уж извините, что интересуюсь, - тактично начала она, - вы, наверное, недавно женаты… - Почему? – удивилась миловидная жена, - двадцать пять лет вместе. - Да что вы? Он так о вас заботится, как будто вчера поженились. - А он всегда такой, с молодости. Честно сказать, я уже порядком подустала от его внимания. - Милая моя, - обратилась к недовольной жене добродушная женщина, - забота и внимание вашего мужа – это самое главное, да еще на протяжении четверти века. Вам с ним очень повезло! - Да, я понимаю, - согласилась женщина, - он хороший и заботливой, дома во всем помогает, отдыхать вместе ездим, я с ним в полной безопасности. - Вот и дорожи этим! Другого такого трудно найти; не зря все дамы нашего санатория за вами наблюдают и, наверняка, завидуют. Так что забота мужа – это не мешки на женских плечах носить, это удовольствие жить с таким мужчиной и гордиться им. В это время вернулся муж, добродушная женщина пересела на свое место. А его жена впервые за все дни благодарно улыбнулась супругу. Ответа ждать не пришлось: он наклонился к ней и поцеловал в щечку с такой любовью и восхищением, как будто, и в самом деле, только вчера поженились. Автор: Татьяна Викторова. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

А мальчишек, Ваню и Петю, и учить особо не нужно было. Они и сами с усами. Давно поняли: подальше от папы – поменьше проблем. Вот взять, к примеру, любимое отцовское развлечение зимой в прорубь нырять. На Крещение. И кто только это придумал? Ладно, сейчас зимы потеплели, а раньше… Первый раз отец повез сыновей в купель окунаться лет пять назад. Мать тогда причитала: – Федор, пожалуйста, не надо! Они же совсем дети! Куда им в прорубь? – Тоже мне детей нашла. Одному восемь, другому – десять. Давно пора мужиками становиться. Ничего. Целы будут. Зато все грехи с себя смоют. Будут знать, как в школе бедокурить, да родителей не слушаться. Как ни просила мать, как ни умоляла, а в проруби мальчишкам окунуться пришлось. Отец их вот так прям обоих за руки взял и потащил за собой. И никакой мороз его не остановил, а в тот год градусов десять было, не меньше. Дома мать натерла сыновей какой-то мазью, горячим молоком с медом напоила. Очень боялась, что заболеют. Делала все быстро, четко. Горчицы в носки насыпала и загнала под одеяло. Федор смотрел на это и похохатывал: – Че ты над ними трясешься? Ничего с ними не случится. Там дети еще меньше были. Сами в воду шли. А этих тащить пришлось. – Тащить? – ахнула жена, представив эту картину, – ужас какой. – Никакого ужаса, – твердо ответил Федор, наливая себе рюмочку, – в следующий раз сами окунутся. Но следующий раз не случился. Накануне Крещения оба сына как по заказу заболели. Даже такой упертый человек как Федор понял, что в ледяную воду пацанам нельзя. Пошумел, да и успокоился. Один поехал. На следующий год ситуация повторилась. И опять отцу пришлось ехать к проруби одному. Народу возле проруби – полным-полно. Постоял Федор в очереди, окунулся и домой поехал. Дело вечером было, стемнело уже. Вдруг на дороге пешехода увидел. Какой-то мужчина шел по проезжей части, оглядывался, видимо надеялся, что кто-нибудь его до города довезет. Федор в жизни попутчиков не брал, а тут остановился. – Садись, – он распахнул дверцу автомобиля, – подвезу. – Вот спасибо, – обрадовался пожилой мужчина, с удовольствием уселся на сидение рядом с водителем и, улыбаясь, спросил, – искупались? – На Крещение не купаются, дед, а окунаются, – поправил пассажира Федор, – сто лет живешь, а не знаешь. – Не вижу разницы, – отозвался тот. – Ну, ты даешь! Люди окунаются в прорубь, чтобы грехи смыть, понимаешь? Силу воли проявляют. Это ж не шутка – на морозе в речку сигануть. А вот подишь ты: решаются. А все потому, что праздник такой. Вода святая. Такое раз в году бывает. Традиция опять же. – Вода святая, это верно, – улыбнулся мужчина, – только никаких грехов она с человека не смывает. Зря надеются. – Ну ты, дед, даешь! – Федор аж подпрыгнул на своем сидении, – кстати, как тебя? – Зовите Петровичем. Не ошибетесь. – Ты, Петрович, не в себе, что ли?! Получается, все эти люди ничего не понимают, лезут в ледяную воду, а ты, умник этакий, над ними потешаешься? – Ну, вы накрутили, – спокойно ответил Петрович, – ни над кем я не потешаюсь. Каждый волен делать то, что хочет. Просто грехи здесь ни при чем. – Как это ни при чем? А праздник? В воде надо окунаться. – Праздник окунания, что ли? – улыбнулся Петрович. – Крещение! Странный ты человек. – Правильно, Крещение. Есть еще одно название – Богоявление. И нигде, ни в одном Законе Божьем не написано, что в этот день обязательно нужно в проруби окунаться. – Как это? Испокон веку окунаются! Традиция! – Традиция, согласен. Хочешь – окунайся. Но не надейся, что от грехов очистишься и святым из воды выйдешь. Смешно, но многие даже не надеются, они уверены в этом. Если бы все было так просто. – Ничего не просто! – воскликнул Федор, – ты пробовал? – Нет. Зачем? Я Богоявление встретил. На службе утром был. Причастился. Вот друга навещал. Разболелся он. Приехал дров наколоть, снег во дворе почистить. – Какой снег? Какие дрова? – рассмеялся Федор, – сидишь тут, проповедуешь, а то, что в праздник работать нельзя – не знаешь. – Так я не работал. Я другу помогал, – снова улыбнулся Петрович, – чувствуете разницу? – Никакой. – Жаль. – Ох, Петрович, запутал ты меня совсем. Окунаться нельзя, работать можно. Ты, часом, не сектант? – Я – нет. А вы? – Да я самый что ни на есть православный! – обиженно рявкнул Федор. – Тогда вы должны знать и про суть праздника, и про окунания. Кстати, можно вопрос? – Валяй! – Вы часто окунаетесь? – Каждый год! – Священника возле проруби видели? – Видел. – Что он делал? – Пришел, воду освятил. – Не окунался? – Нет. – А почему? – Откуда я знаю? Может, ему не положено! Может, у них там какая-нибудь своя купель! – А, может потому, что это не главное? Как думаете? Ведь батюшки первыми должны закон исполнять. – Ну, не знаю… – Вот вы говорите, что в прорубь войти – сила воли нужна. А я вам вот что скажу. Службу, не шелохнувшись, отстоять – еще большая сила воли потребуется. Не каждый выдержит. Особенно поначалу. – Ой, да ладно, – рассмеялся Федор, – скажешь тоже! Нашел с чем сравнивать! Это же проще пареной репы! – Не скажите, – Петрович хитро посмотрел на Федора, – вот у вас точно не получится. – У меня? – Федор даже руль отпустил от возмущения, – да я… – Нет, не получится, – задумчиво повторил Петрович, – я же вижу, что вы на службе ни разу не были. Не выстоите. Трудно первый раз. – Не шелохнувшись? – Да. – На что спорим? – А на что бы вам хотелось? – А давай так: если я службу отстою, ты – в прорубь ныряешь. А, если нет…, – Федор запнулся. – А, если нет, – вы каждое воскресенье будете в наш храм на службу приходить. – Всю жизнь? – вытаращил глаза Федор, – это уже слишком! – Зачем всю жизнь? – глаза Петровича смеялись, – месяц. – Всего-то? – Всего. – Так это же всего 4 воскресенья. – Ну да. По рукам? – По рукам! – Федор весело хлопнул по протянутой к нему ладони Петровича. – Значит, завтра? – уточнил тот. – Почему завтра? – удивился Федор. – Пока прорубь не замерзла. Вдруг я ошибаюсь, и вы выиграете спор? – А, ну да. Давай. Завтра, так завтра… *** Утром Федор поднялся ни свет ни заря. Не спалось почему-то. В храм явился раньше всех. Пришел батюшка, впустил его. Предложил лампадки зажечь. Федор отрицательно покачал головой. Он понятия не имел, как это сделать… Стали собираться люди. Федора удивило, что среди них было много мужчин. Вскоре появился Петрович. Увидел Федора, улыбнулся. Подошел и стал рядом. – Помнишь? – прошептал он, – не шелохнувшись… Я буду за тобой следить. Службу Федор не выстоял. Ноги гудели, руки мешали, он без конца переступал с ноги на ногу. Потом стало щекотать в носу, и он начал чихать. В итоге, не выдержав всего этого, он вышел на улицу. Но не ушел. Остаться полным слабаком перед Петровичем не хотелось. Служба продолжалась. Федор стоял на паперти и ждал ее окончания… Наконец, Петрович вышел из храма. Удивился: – А я думал, что ты сбежал. – Я в жизни ни от кого не бегал, – буркнул Федор, – короче, Петрович, ты выиграл. Одному удивляюсь: как старушки выдерживают такое напряжение? – О, это великая тайна. – Смеешься? – Смеюсь, конечно. Но отчасти. Вы, если условие спора выполните, сами поймете, почему так. – Я – человек слова. – Вот и хорошо. Значит, еще увидимся? – Увидимся… *** Слово свое Федор сдержал. Четыре раза приходил в храм. Потом в пятый раз зашел… Потянуло что-то… Через год на Крещение он стоял на праздничной службе с женой и сыновьями. И было совсем не похоже, что их привели силой… Автор: Сушкины истории. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

И хотя поезд шёл чётко по времени, Лене казалось, что они опаздывают, очень сильно не успевают. Её раздражали остановки на станциях и пугала луна, которая словно бежала за ними по ночному небу, словно хотела догнать и сообщить нечто важное, и попрощаться, навек попрощаться, и ей нужно как следует насмотреться на единственную сидящую у окна пассажирку, раз уж не получается обнять, сказать последние слова... Хозяйской походкой прошла по плацкартному вагону проводница. Лена выхватила её. - Скажите, пожалуйста, мы приедем вовремя? - Изменений в расписании нет, не переживайте. Вы на какой станции выходите? - В Орле. - В шесть тридцать. Я вас разбужу за полчаса. Спите. Лене хотелось как можно скорее прибыть в родной город, увидеть мужа и старшую дочь. Она соскучилась по ним за те три дня, что была у родителей с младшим сыном. Лена склонилась над мальчиком, поправила спавшее одеяло и вжалась лбом в оконное стекло, и начала считать столбы на подходе к очередной станции, чтобы отвлечься. И она поглядывала на себя, отраженную в этом стекле, испуганную, обеспокоенную, растерянную... Поправила короткие волосы. Ей нравилась эта стильная стрижка. - Моя задорная мальчонка, - в шутку говорил ей муж. Лена вспомнила это и не улыбнулась, а, напротив, судорожно выпрямилась - в отражении на окне был её муж. Она потрогала трепещущими пальцами стекло и он рассеялся, как дымка. Там снова была только она. Лена посмотрела на верхнюю полку над сыном - женщина оттуда тоже не спала, листала мобильный. Совсем растревоженная, Лена решила попытаться набрать мужа. Он не спал, работал в ночную смену. Открыв телефон, она поняла, что ничего не выйдет - нет сети. Лена зашла в мессенджер. Дима был в сети в 20:00, ровно в это время у него начиналась смена. Она написала: "Любимый, я скучаю. Поскорей бы тебя увидеть". Знала, что сообщение сейчас не дойдёт, но всё же... Нажала на аватарку с его фотографией. Улыбка тронула её лицо и оно преобразилось, как преображается цветок, когда на него садится лёгкая бабочка. Дима во всю ширь улыбался ей с фотографии, а на плечах у него сидел сын, ухватившись за рыжий отцовский чуб. Лена отложила телефон и решила, что ей всё же нужно попытаться заснуть. Ей приснился длинный больничный коридор. Белые стены, пустые каталки... Из одной двери вышла медсестра и Лена обратилась к ней: - Простите, вы не знаете чем я могу помочь? Но медсестра спешащей походкой прошла мимо, словно и не заметила Лену. И тогда Лена обернулась на неё, хотела догнать... Медсестра свернула на лестницу, а там, в конце коридора, сидел на каталке у окна её Дима и грустно рассматривал свои ладони. - Дима! Что ты здесь делаешь? Дима поднял голову, но смотрел не на Лену, а в сторону. - Я и сам не понимаю. Ищу, ищу выход, а его нет... Так устал! - Там лестница! Пошли, нужно поскорее уходить! Лену охватил безотчётный страх. Она поняла во сне, что их разыскивают, что они в опасности. Лена взяла мужа за широкую ладонь, чуть шершавую от физической работы и такую тёплую, и увлекла за собой. Лестницы, куда свернула медсестра, не было. Лена открыла дверь -там чулан с вёдрами, бытовой химией и половыми тряпками. Она начала открывать все двери, что попадались на её пути. Кабинеты, палаты с пациентами, медицинское оборудование... - Стой! - остановил её Дима перед следующей дверью. - Туда не ходи. Я там был... Лучше не надо. - Нет, нет, мы должны всё проверить! Надо поскорее выбираться! - И она толкнула дверь. На операционном столе лежал человек. Он был укрыт до пояса. Над ним стояли две медсестры и снимали с него медицинские трубки, какие-то приборы. Лену потянуло туда, как магнитом, ноги сами пошли... Дима остался за дверью. Это был он, её Дима. Его рыжая шевелюра горела в белой палате ярким пятном... Он лежал с разрезанной грудной клеткой, зашитой назад грубыми швами. - Красивый мужчина... жаль... - сказала медсестра. - Бывает, - ответила другая. Лена попятилась, вышла за дверь... Оглянулась - а муж медленно уходил. - Дима! - побежала она за ним. Она боялась даже дотронуться до него, боялась, что он распадётся, развеется, исчезнет. - Дима, что происходит?! Он опять не смотрел на неё. Ни разу за весь сон так и не посмотрел ей в глаза. - Кажется, я понял... Но я не понимаю что делать дальше? Я не хочу уходить, хочу с вами остаться. - Дима, мы уходим домой! Я не отдам тебя! - в панике кричала Лена, но слова с превеликим трудом выдавливались у неё из горла. - Здесь нет выхода. Лена посмотрела в конец коридора. - Мы уйдём через окно. Здесь не высоко, всё получится. Бежим! Коридор за ними смыкался. Не было времени открывать окно и необъяснимым образом они, как это часто бывает во сне, вылетели сквозь стекло. Грохот, визг, шум... Лена падала вниз, но никак не долетала, а Дима... Он разлетался в разные стороны, рассыпавшись на стаю рыжих голубок. Поезд резко тряхнуло при отъезде от очередной станции. Лена проснулась и не сразу поняла где находится. В голове у неё был только муж. Она нащупала телефон, посмотрела на время - прошло всего минут двадцать. Боже мой! Нужно позвонить, срочно позвонить ему! Мобильная сеть давала слабый сигнал. Лена зашла в вызовы, её колотило, мутило в желудке и хотелось кричать. "Димочка, любимый мой, ответь, пожалуйста, скорее ответь!" Гудки шли. Дима не брал трубку. "Ответь же!" - в панике молила Лена. И он ответил... Вдруг у женщины, что лежала на верхней полке над сыном, громко начала играть песня. Нежный женский голос запел: Когда я умру — я стану ветром И буду жить над твоей крышей Когда ты умрёшь, ты станешь солнцем И всё равно меня будешь выше... - Боже мой, ничего не понимаю, простите! - запаниковала соседка, тыча в мобильный, - наушники резко сломались! Не могу выключить! Да что же это такое! Я и песню эту не включала, она сама! - Выключите его! - испуганно закричала Лена, - выключите совсем! - Совсем с ума посходили, меломаны чокнутые... - буркнули с боковой полки и перевернулись на другой бок. Лена сидела как в трансе. Ей продолжали петь: Осенним ветром я буду где-то Летать с тобой ветром по свету Ты не поймёшь, а я незаметно Шепну теплом: «Ах, солнце, где ты?» На этом моменте хозяйка телефона справилась с управлением и он заглох. - Простите ради Бога... У меня такое впервые, - пролепетала она. "Это паника. Паническая атака. Я слышала о таком", - пыталась успокоить себя Лена. Нервы её были, как оголённые провода. Размеренный шум поезда казался ей оглушающим грохотом. Она дышала поглубже, но воздуха словно не хватало. Пыталась ещё несколько раз дозвониться до мужа, но он не брал трубку или пропадала сеть. Лена не хотела беспокоить ночью дочь и свекровь. Они наверняка спят. Всё хорошо. Всё хорошо... Как она вырубилась Лена не помнила. В шесть утра их разбудила проводница. На подъездах к Орлу телефон Лены завибрировал и она увидела, что звонит свекровь. Тяжёлым молотом застучало у Лены в висках... - Лена, Леночка! - прохрипела в трубку свекровь не своим, но чужим, рыдающим голосом. Она захлёбывалась, - мне позвонили с Диминой работы, его ночью забрали на скорой! Ой, Лена... - Что с ним? - еле выдавила из себя Лена. - Сердечный приступ! - провыла свекровь, - какой же приступ, он же не болел, что за чушь! Лена вспомнила, что муж последние дни и впрямь жаловался, что иногда покалывает в сердце. Свекрови она об этом не сказала. Самый главный вопрос сейчас в другом. - Он жив? - Не знаю, я собираюсь в больницу, уже такси вызвала. Перезвоню! Люди тащили свои сумки по проходу к выходу из вагона. Обычная толкотня плацкарта. Со сдавленным чувством в груди, Лена помогала сонному сыну обуться. - Мама, а папа нас встретит? - Нет, сынок, он... Он на работе. Его не стало скоропостижно. Как в тумане Лена стала готовиться к похоронам. Слёзы не просыхали. Набегавшись за день и чувствуя, что скоро сойдёт с ума от завываний свекрови, которая находилась здесь же, у них дома, лежала на диване в окружении внуков и без конца причитала, целуя то детей, то фотографию сына в траурной рамке, Лена вышла на балкон и, не стесняясь, закурила. Свёкр уже третий час бездвижно сидел в кресле. Лена курила одну за одной. Она видела сквозь балконную дверь, как старшая дочь увлекла за собой в комнату брата, чтобы заиграть его, отвлечь. Вдруг на карниз балкона сел голубь. Он посмотрел на Лену, повернув на бок головку, курлыкнул и стал подбираться к её руке. У Лены выпал из рук окурок. Она раскрыла ладонь. Рыжий и чубатый голубь забрался на её руку. Улетать не думал. Лена погладила его вихрастую головку, а голубь словно подавался вперёд, улавливая её ласки. Вместе с голубем Лена вернулась в гостиную. - Вы только посмотрите кто к нам пришёл!.. - сказала она восторженно. Голубь слетел на пол и принялся ходить, как у себя дома. Он подошёл к свекрови и воззрился на неё ярко-синим глазом. Свекровь медленно опустилась перед ним на колени, попутно утирая слёзы и воду из носа. Она была поражена. Её нижняя губа задрожала, рука потянулась к птице... Голубь сделал пару деликатных шагов назад, выпятив рыжую грудь, словно желал во всей красе показать своё великолепие. - Это же мой сыночек! - мягко всплеснула руками свекровь и из её глаз хлынул потоком новый виток слёз. - Это мой Димочка ко мне пришёл! Сыночек мой, родименький, да на кого же ты нас покинул... Она упала перед голубем плашмя, как в глубокой молитве. Положила голову на пол и влюбленно смотрела на голубя снизу вверх. Рядом присел на корточки удивлённый свёкр. - Сыночек, сыночек... Рыжий голубь постоял перед ними какое-то время и направился в детскую комнату, просочился в щель приоткрытой двери. - Дети, только не шумите. Это папа пришёл попрощаться... - тихо сказала им Лена, приложив палец к губам. Все с замиранием смотрели на голубя. Сын сидел на ковре с вытянутыми ногами. Рыжий голубь постоял около них, посмотрел попеременно на каждого... и забрался на ногу сына. Он пробыл в детской всю ночь, а утром, когда дочь собиралась в школу, сел на окно и стал стучать по стеклу клювиком. Девочка подошла к нему, погладила в последний раз... Голубь нежно ухватился клювом за её пальчик. - Прощай, папа... - сказала она и распахнула окно. Голубь улетел в небо. *** После похорон Лена не жила. Она существовала. Жила ради детей. Дима никогда больше ей не снился, а она так хотела, так ждала каждую ночь, что он придёт... Смысл жизни был утерян. Пустота. Её душа стала дырой, в которую проваливались прожитые без мужа дни, проваливались и ничем не оседали внутри, пролетали насквозь так, как ветер, залетевший в одну форточку, вылетает через другую, оставляя после себя лишь холод. Любимое время года Димы - это осень. Ту осень, которая с ним так и не случилась, Лена пережила одна. Её не радовали яркие краски и когда жёлтые листья пожухли, осев вдоль тротуаров жалким коричневым мусором, она даже почувствовала облегчение. Однажды, идя утром на работу, она подумала о муже и такая тоска её взяла... Что же? Ну что от него для неё осталось? Почему всё так несправедливо! Сильный порыв ветра поднял с дороги завявшие листья и закружил их над Леной и листья взлетали высоко-высоко, до крыш девятиэтажек. И в этот момент из машины на обочине зазвучала песня, как ответ на её вопрос: что же ей осталось от Димы? Он словно сам ответил ей: Останусь пеплом на губах, Останусь пламенем в глазах, В твоих руках дыханьем ветра... Останусь снегом на щеке, Останусь светом вдалеке, Я для тебя останусь - светом... Автор: Анна Елизарова. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Жили молодые Богдановы в небольшом городке. И хотя совсем недавно город считался поселком, в нем активно развивалась промышленность. Строились заводы и фабрики. Здесь была хорошая больница и школа. Иван работал водителем, Марья трудилась на молочном заводе. Красавицы дочки родились в семье одна за другой. Первой была Дуняша, затем Натка, а следом и Зинка появились. Не так легко было одевать трех девчонок в красивые платья, а все ж старались мать с отцом наряжать дочек. Чаще всего новое платье покупалось Дуне. Если выпадала возможность два наряда пошить, то еще и Ната получала новенькое. Зина же всегда донашивала за сестрами. Хорошо, что характер у младшенькой был, как у мальчишки. Все равно ей было, что носить. Заплаток много, так это ж еще и лучше. Не станет матушка бранить за дырки на старой одежде. После Зинё целым ничего не оставалось, такой уж проказницей она была. Матери частенько приходилось штопать ее одежду. Латаные-перелатанные платья Марья не выбрасывала, даже когда Зина из них вырастала. Отстирывала, отглаживала и складывала в комод – за несколько лет их немало накопилось. Старшие дочки уже в школу пошли, когда у Богдановых родилась Люба. Всех девочек нежно любил отец, а в Любаше души не чаял. Чудо какой хорошенькой получилась Любаша – мордашка кругленькая, румяная, глазки лучистые, светло-зеленые, как весенняя листва. Ладненькая девчоночка была -загляденье просто. Веселая, ласковая, нрав покладистый. Старшие дочки Ивана частенько переругивались между собой. В чем-то они и соперницами были, могли ссориться из-за мелочей, а вот с Любашей такого не было. Последнюю конфетку младшенькой, сладкий петушок девчоночке, ласковое слово ей. Любаша платила близким той же любовью, что они давали ей. Всегда улыбалась, слушалась, ни на кого зла не таила. Вот только не знал никто, что тоска одна Любкино сердечко съедала. Хуже горькой редьки надоели ей старые латаные платья от старших сестер. Новенькое-то девчонке не шили и не покупали. - Мам, а мне, когда платье из ситца купят? – спросила Любаша, когда новое нарядное чудо лимонно-желтого цвета получила Дуняша. - А на кой тебе платье покупать? – засмеялась матушка. – Дуняшка вырастет, Натке отдаст, Натка вырастет, Зинке перейдет. Ну а после Зинки все платья твои. Не расстраивайся дружочек, твои сёстры так быстро растут, что обновки не успеваем покупать. Загрустила Любаша, губешки задрожали у нее. Это ж сколько ждать ей платьице, да и сколько заплаток на нем появится после сестер, особенно после Зины. - Отчего ж такая мордашка печальная у моего котенка? – ласково спросила Марья, коснувшись пальцем кончика дочкиного носа. - Очень хочется мне платьице из ситца. Только новое! Только мое, а не после сестёр, - произнесла со вздохом девочка. - Да у тебя ж платьев целый комод! И ситцевые, и какие хочешь, - засмеялась Марья, - уж не тебе печалиться, родная. Мать напекла сладких булочек и прикрыла их полотенцем, чтобы до ужина не зачерствели. На кухне пахло просто бесподобно, но Марья никому не давала выпечку, чтобы до вечера не растаскали. А любимице своей Любаше все-таки дала самую румяную булочку. Очень ей хотелось побаловать дочку – а то, чего ж она грустит попусту? Взяла Любаша гостинец и поблагодарила матушку. Не стала больше просить, знала ведь, что матери и отцу не так просто четырем дочкам угодить. Да и стыдно ей было капризничать, ведь и балуют её все. Дуню мать поругать может, Натке порой отец пальцем грозит, вот и Зине попадает. А ее, Любашу, никто в жизни не бранил, даже сёстры. Но глядела она на сестер и вздыхала. Ох, было б у нее зеленое ситцевое платье, как у Дуни – легкое, воздушное. Чтобы разлеталось на ветру и глаз радовало. Или Наткино голубенькое, что перешло средней сестре от старшей и сохраняло прежнюю свежесть и красоту. Но увы, оставался у Любаши целый комод одежды – выцветшей, с заплатками, а то и дырками. *** Своего десятого дня рождения в мае 1940 года девочка ждала с нетерпением. До этого она все уши прожужжала отцу и матери, какой подарок хотела бы получить – платьице ситцевое, новенькое, легкое, в цветочек. - А я тебе куклу какую красивую купил месяц назад, вот и ждал подарок этого дня! - сказал отец. Он протянул дочке презент. Кукла была бесподобная. Сестры, которые стояли рядом, так и ахнули от восхищения. А еще радовались, предвкушая то счастье, которое вот-вот промелькнет в зеленых глазах Любаши. Куклу доставили из столицы. Там есть магазин со всякими интересными вещами для детей. И Дунька, и Натка, и Зинка ни разу не были в Москве. И магазина этого не видели, хотя всей душой этого желали. Только слышали о нём. Слезы и обида блеснули в Любашиных глазах. Не сумела скрыть она разочарование, увидев чудесную куклу вместо желанного подарка. - Что с тобой, душенька? – растерянно спросил отец. Кинулись к девочке встревоженные мать с отцом. Сестры с недоумением поглядывали друг на друга. А Любаша плакала уже навзрыд. Никогда не капризничала она, на ревела от обиды. А тут дала волю слезам, еще и поскуливала, аж завывала. - Тебе не понравилась кукла? – с изумлением спросила мать. При этом понимала она, что даже не самый прекрасный подарок никогда не вызвал бы у дочери таких страданий. В чем же дело было. - Я платье хочу! Новое и красивое! – плакала дочка. - Ты чего, Любочка? У тебя целый комод этих платьев, - рассмеялась Натка, - подрастешь, и мое голубое заберешь. - Даже я его носить не стану, сразу тебе отдам, - кивнула Зина. - Я достану ситец, и мать пошьет тебе платье, - сказал Иван. - Много ситца, много платьев будет, слышишь, дочка? Любаша кивнула. Услышав обещание отца, девочка поверила и вроде как даже успокоилась. Знала она, что, если папка говорит что-то, значит все так и будет. Вот только ежедневные хлопоты отвлекли Ивана, да и Марья не напоминала. Потому очень нескоро выполнил отец свое обещание. Тот самый день, когда принес Иван большущий отрез нового ситца и торжественно вручил дочери, Любаша помнила всю жизнь. Затаив дыхание, девочка разглядывала ткань. - Папа, - прошептала Люба, не веря своим глазам. Она трогала ситец – до чего он был мягкий, легкий, просто чудо! - Это, дочка, ситец, тебе на платье, - произнес отец с улыбкой, - ты уж прости меня, никак уразуметь не мог, что девчонке новенькое платьице хочется. Все казалось, что нет толку в новых нарядах, если их от сестер у тебя много. - Спасибо, папа, - тихо произнесла девочка, - а когда мы сможем пошить мне платье? - Пойдем завтра к портнихе и договоримся с ней, - вмешалась в разговор Марья, - будет у тебя ситцевое платье, самое красивое и модное. Покашливал отец, стоя рядом, всё не знал, как сказать дочке еще об одном подарке для нее. Он говорил о том, что теперь будут у девочки платья, обещал ей и синие, и зеленые, и в цветочек наряды. А потом показал ей еще один свёрток. Она была большая и стояла в углу. - Красные сапожки! – воскликнула девочка, доставая чудесные сапоги на небольшом каблучке. Сердце её просто замерло от счастье. Обладать такими бесподобными сапогами – что может быть прекраснее? А еще знать, что скоро у неё будет ситцевое платье – ох, слишком много счастья для одного дня. Свои красные сапоги Любаша не носила. Матушка всё не позволяла – то грязь на улице, то повода нет такую красоту носить. Люба расстраивалась, но все же не спорила. Даже то, что сапожки лежали у нее в шкафчике, радовало сердце. К портнихе в тот день мать не повела дочку. Знакомая швея приболела, нужно было подождать. А потом и вовсе времени не стало – Марья заболела и долго не могла оправиться. А как выздоровела, так повседневные хлопоты затянули её с головой. **** А вскоре немцы вступили на советскую землю. Совсем другие мысли теперь были у людей. Ивана на фронт забрали – одна теперь управлялась Марья. Тяжело ей было, а уж потом еще труднее пришлось, ведь пришла ей похоронка на мужа спустя полтора месяца. Горе в семье было таким сильным, что казалось, будто никогда больше вдова Ивана и его дочери не смогут радоваться. Любаша, которая всегда раньше улыбалась и жизни радовалась, теперь же она постоянно грустила, была напряжена, думала о чем-то своем. Однажды Люба завела с матерью разговор. Надо бы пошить, наконец, ей платье из ситца. Уж почти два года лежит без дела материал. Разве ж это дело? - Как же можешь ты о нарядах думать, когда и года не прошло, как отец погиб? – возмутилась Марья. Никогда раньше не бранила она младшую дочь, а тут напустилась рассержено. - Да хоть бы в память о папе пошили уже! – воскликнула Люба. – Он подарил мне ситец, чтобы платье у меня было. Чего же мы ждем, почему папину волю не уважим? - Нет теперь ему дела до земных дел, - резко ответила Марья, - а ситец будет лежать, сколько нужно. Вот закончится война, будет тебе платье. Сейчас не время щеголять, ни у кого обновок нету. Не знаем, что завтра есть будем. Ситуация на фронте обострялась, в местную больницу привозили раненых. Требовались медикаменты, худо обстояло дело с марлей, ватой и бинтами. Руководители предприятий, фабрик и школ обращались к работникам с призывом помочь больнице. Принимались самые разные ткани, которые можно было использовать для пошива простыней для раненых и раскроя на бинты. Дуня была уже взрослой, она работала санитаркой в больнице. С горечью в голосе рассказывала она матери и сестрам об острой нехватке перевязочных материалов. - Я уже отнесла туда все наши старые вещи, - вздохнула девушка, - принимают всё, даже самое старье, лишь бы было чистое. - Нам больше нечего отдать, - развела руками Марья. Она работала на молокозаводе. Последние месяцы женщина трудилась ни износ. Все пищевые предприятия функционировали в усиленном режиме, ведь их задачей было кормить солдат. Однако несмотря на жуткую, непрестанную усталость, Марья оставалась заботливой матерью для своих дочерей. А ещё в её душе оставалось место милосердию. Понимала она, что в военное время людям не до красоты и баловства. Раненые солдаты нуждались в медицинской помощи, но и простые люди, далёкие от медицины, помогали бойцам чем могли. В ту ночь Марья долго не могла уснуть, всё думала о своем покойном муже. А еще о тысячах солдат и о нехватке марли и бинтов. Поэтому к утру, так и не сомкнув глаз, женщина приняла решение. Она взяла тот самый ситец, что Иван покупал Любаше на платье и отдала старшей дочери. - Отнеси это в больницу, там эта ткань нужнее, - шепнула она Дуняше. Как поняла Дуня, что сунула ей мать, сердце её болезненно сжалось. Знала она, что это ситец, который был куплен Любаше на платье. Но ни минуты не раздумывая, приняла девушка ткань. Больнице она нужнее, а девчонка еще нагуляется в красивых платьях, когда мирные времена настанут. Как узнала Люба, что ситец мать и сестра отдали в больницу, расплакалась. Кинулась на кровать и рыдала долго-долго. Ведь пока лежал белоснежный материал у матери в шкафу, оставалась у девушки надежда. Она как маячок освещала её душу, открывая путь к радости. Теперь же этого маячка не было. А еще это был папин подарок. Впрочем, не сердилась девушка на маму и Дуняшу. Знала ведь, что поступок их продиктован благородством, а не намерением её обделить. И всё же жизнь без мечты стала совсем унылой. Не оставалось больше ничего, что могло бы радовать Любу в те страшные, голодные военные годы. Очень не хватало еды. Снизилось количество хлеба, исчезло мясо и сахар. Но однажды Марья позвала дочерей на ужин. Девушки так и ахнули от того изобилия, что мать выставила на стол. была тушенка, картошка и сахарница была наполнена доверху. А еще печенье в вазочке. - Мама, ну откуда это? – удивилась Любаша и почувствовала, как неприятный холодок пробегает по ее коже. - Я продала твои красные сапоги, - сухо ответила мать, - они лежат без дела уже несколько лет. Куда тебе их носить? Да и малы уже. Зато мы будем сыты. Любаша поймала себя на мысли, что ей уже не больно. После того, как разрушилась её мечта ситцевом платье, девушка будто перестала чувствовать боль.. *** Кончилась война, и наступили совсем другие времена. И всё же было тяжело. Советским людям предстояло восстанавливать страну, по-прежнему в цене был упорный труд. Строились заводы, фабрики, магазины. Только прилавки наполнялись товаром не сразу. В первую очередь привозили продукты питания, вещи первой необходимости. Любаша пошла работать в ясли няней. Одновременно она училась в педагогическом училище. Мечты о ситцевом платье будто бы канули в прошлом. Девушка носила добротный шерстяной костюм. Он был почти новый – его купила соседка, но вещь оказалась ей не по размеру. - Какая красота, - произнесла мать, любуясь Любашей, - тебе очень к лицу. Шерстяной костюм будто бы придавливал ее к земле, заставлял думать о серьезном и тягостном. Девушка училась, работала. Закончив педучилище, она стала учительницей. Вскоре Любаша познакомилась с Виктором, который работал на химзаводе. Молодые люди сначала дружили, затем поженились. Новой семье выделили квартиру от предприятия, где работал супруг. Первое время все было хорошо, но вскоре Виктор начал попивать. И ругалась с ним жена, и по-хорошему разговаривала, а всё без толку. Не думала Любаша о том, чтобы развестись. Страшное это было что-то – развод. А на работе что скажут? А мать, разве, поймет? Потому и мучилась Люба с мужем, периодически пытаясь воздействовать на него. - Почему я не могу получить свою зарплату? – возмутился Виктор, которому в кассе предприятия отказали в выдаче денег. - Я договорилась, чтобы твою зарплату отдавали мне, - спокойно ответила Любаша, - все знают, что ты деньги пропиваешь, а потом прогуливаешь смены. - И что я теперь даже выпить после работы не могу? – выкрикнул муж, страшно раздосадованный. - Не можешь, - произнесла Люба, - пьяница мне в доме не нужен. Меньше стал пить Виктор, когда деньги в кошелек жены перетекли. А потом у супругов родилась маленькая Танечка. И тогда муж, вроде как, за ум взялся. Вновь училась Любаша быть счастливой. Глядя в светлые глазенки любимой доченьки, Люба радовалась и мечтала. А однажды, прогуливаясь с коляской мимо универсама, загляделась на манекен. «Она похожа на меня, - подумала вдруг Любаша, - и платье у нее такое славное, мне бы точно пошло». Платье на витрине не продавалось, зато в магазине был ситец. Не раздумывая ни секунды, Люба купила потрясающе красивую ткань – белую в мелкий цветочек. - Зачем это тебе? – удивился муж, глядя на кусок ткани, который жена выложила из сумки. - Я хочу сшить себе платье из ситца, -с улыбкой произнесла Любаша. Как же хорошо и легко ей было в тот момент! Виктор пожал плечами. Женщин этих не поймешь – какие-то глупости их радуют. Всё некогда было Любе ткань в ателье отнести и сшить, наконец, платье из ситца. Много проблем навалилось, еще и Виктор за старое взялся. Жена с ним ругалась, грозила разводом, а всё без толку. Даже жалобу написала на супруга и прямо на завод отнесла. Пропесочили безответственного мужа, как следует, и вновь стали его зарплату Любаше отдавать. Но всё тянуло Виктора пить и веселиться с друзьями. - Отдай деньги, – требовал муж, возмущенный тем, что жена мешает ему выпить. - Не дам, - покачала головой Люба, - и не проси. Тебе что, друзья дороже, чем жена с дочкой? Пробубнил что-то невнятное Виктор, добавил, что семьей дорожит, а всё равно уже одна нога уже в ботинке была. Махнула на него рукой Любаша, пошла дочку кормить. - Не дашь? – угрожающе прокричал муж. – Ну так сама виновата, тебе же хуже будет. Пока кормила Люба Таню на кухне, прошел Виктор в комнату прямо в обуви. Вроде как деньги искал. Однако Любаша знала, что никаких денег он не найдет – жена надежно все спрятала. Усмехнулась она, услышав, как хлопнула входная дверь. Подумала, что без денег не напьется муженек. А еще задумалась о том, что надо бы до ателье дойти. «Покормлю Танюшку и пойдем с ней гулять, да зайду к портнихе, - подумала Люба. - Хоть радость на душе появится». Пошла она в комнату и ахнула. Перевернул там все супруг, когда заначку искал. Деньги-то он не нашел, а вот ситец забрал. Как потом оказалось, Виктор продал ткань, чтобы хватило на выпивку. Он и понять не мог, почему жена была в таком бешенстве от его поступка. И хотя понимал Виктор, что поступил плохо, а все ж не недоумевал, почему жена так остро отреагировала. После сбивчивых объяснений Любы он пообещал, что непременно купит ей точно такую же ткань завтра. Муж обнял жену и постарался успокоить. - Завтра я зайду в магазин по пути с работы, - пообещал Виктор, - мы купим ткань и сошьем тебе платье. Любаша вроде как даже успокоилась. Ей показалось, что достучалась она до своего безответственного мужа. Вот только на следующий день Виктор не пришел домой. Сначала Люба думала, что супруг вновь пустился во все тяжкие. Ведь она как раз дала ему деньги на то, чтобы купить ткань. Но не пришел Виктор ни в семь вечера, ни в десять, ни ночью. Не появился он и под утро. Вскоре стало известно о беде. Накануне вечером мужчина вышел с работы и, действительно, отправился в магазин. Но у него схватило сердце, и он упал на землю. Прохожие доставили Виктора в больницу, где он умер, так и не придя в себя. *** После долгих лет вдовства Люба вышла второй раз замуж. Станислав Чупатов был ответственным и серьезным человеком. Он стал заботливым, внимательным отцом Тане, заботился о Любаше и был на хорошем счету на работе. У супругов появились общие дети. Когда Тане было двенадцать лет в семье родилась Ольга, а еще через год Степан. Все они жили дружной семьей. Люба давно уже одевалась в строгие платья и солидные костюмы. Учителю полагалось выглядеть так, чтобы вызывать уважение. Куда бы она могла пойти в легком воздушном платье? В магазинах появились красивые платья для девочек. Любе хотелось наряжать дочку, но Таня не проявляла особого интереса к нарядам. Девочка занималась спортом и предпочитала брючки, шорты. Единственным платьем, в котором можно было увидеть Таню, была школьная форма. По разным причинам семья никак не могла выехать на море. То отпуск не совпадал у супругов, то у Степки ветрянка, то у Любы заболела мать. Но однажды Стас заявил о том, что летом их семья непременно отправится на курорт. - В этом году меня ничто не остановит, - твердо произнес мужчина, обнимая жену, - моя жена еще ни разу в жизни не видела Ялту, разве так можно? Любаша рассмеялась. Она и сама была не прочь понежиться на морском бережку. И ребятам полезно будет погреться на солнышке. - Можно начинать собираться? – весело поинтересовалась жена. – Отпуск через два месяца, нам пора хотя бы купить чемодан. Стас кивнул. Он сказал, что чемодан купит завтра. А пока… - Любаш, я не знаю, понравится ли тебе эта вещь, - со смущением произнес мужчина, - но я увидел это в магазине и решил, что обязательно хочу поехать с тобой на море. Люба была заинтригована. Что же такого её муж увидеть в магазине, что заставило его задуматься о поездке на курорт? - Оно было на манекене и не продавалось, - сказал Стас, - но ты же знаешь меня. Если я захочу, никакая продавщица меня не переспорит. Пришлось даже позвать заведующую. - Стас, я не понимаю, - растерянно произнесла Любаша, - покажи уже, что ты там купил? Муж протянул Любе сверток. Почему-то ее руки задрожали, хотя она понятия не имела, что внутри. Непослушными пальцами распаковала она упаковку, и на ее руках оказалось прелестное светло-зеленое платье из легкой воздушной ткани. - Платье из ситца, - прошептала Люба, и в глазах ее появились слезы. Да как же это могло случиться? Она столько лет мечтала о нем, плакала… Порой Любаша находилась совсем близко к мечте, а потом мечты рушились. Сколько раз она уже могла купить или сшить его? Но почему-то такое простое желание много лет оказывалось недоступным. - Ты постоянно в строгом костюме, много работаешь и очень устаешь, - улыбнулся Стас, - а дома удобный халат, и снова у тебя работа, только по дому, забота о нас. А я хочу увидеть тебя легкой, порхающей… - Обязательно увидишь, - тихо произнесла Люба, смахивая слезы. Стас был немного смущен. Он не мог понять, почему его простой подарок привел жену в такое волнение. Но он видел, что платье безумно понравилось Любаше. *** Платье пришлось Любе впору. Оно совсем не походило на легкое ситцевое чудо из ее старой детской мечты, и все это было именно оно! Любаша постоянно трогала его, гладила. Порой ей казалось, что ткань пахнет как во времена её детства, когда она и сестры были совсем юными, и был жив отец. Всей семьей Чупатовы отправились на море. С радостью Люба надевала светло-зеленое платье из ситца. В нем она чувствовала себя легкой, совсем юной, будто не было за плечами долгих лет войны, тяжелой работы, вдовства и тревог. Рядом с ней был любимый человек и дети. Может быть, платье из ситца и не было уж так сильно ей нужно. Однако, дотянувшись до мечты, Любаша вдруг поняла, что стала по-настоящему счастливой. Автор: Хельга.

Жили они в частном доме, на городской тополиной улице. Из года в год цвели здесь тополя, летел пух, стелился позёмкой, собирая у заборов и бордюров белые пушистые сугробы. А Семёновы мечтали о машине. Однажды прибежала Наталья из магазина, запыхавшись, бросила сумку. – Слав, там мужики жигуленок обсуждают. Продает квартирант Ведерниковых, инженер. Но денег нет ни у кого. А у нас же есть на книжке. Может возьмём? Пошли... Пошли, посмотришь. Наталья спешила, волновалась, переживала, что машину заберут, а Вячеслав спокойно допил свой чай, а потом медленно и вальяжно начал одеваться. – Да куда ты спешишь? Хорошую б не продавал. Значит, фигня какая-то. Тут спешить нельзя, подумать надо. – Так купят же! Там знаешь как Киселев уцепился, хоть денег и нет... – Ну, а без денег кто ему продаст? Не спеши... Также медленно шел Вячеслав и к магазину, а Наталья забегала вперёд, ждала. У деревьев и заборов лежал тополиный пух. На небольшой площади перед магазином стоял автомобиль "Жигули", темно-красный, вполне себе хороший. Лишь слегка в этом самом тополиной пуху. У Натальи опять зашелся дух, как и первый раз, когда увидела она его. Неужели этот автомобиль вскоре будет стоять у них во дворе? Вот бы.... Только б муж решился! Возле автомобиля расхаживал инженер – мужчина неместный, а рядом с ним ещё трое знакомых мужиков. Они беседовали. – Здрасьте, а посмотреть машину можно, раз продаете? – Наталья бойко начала первая. – Смотрите, пока не сговорились... Коли сразу заплатите, вам отдам. А так уж вон почти продал... Вячеслав за руку поздоровался с мужиками, хозяин ему показывал авто. – Ну, и почём? – Шесть прошу. "Волгу" хочу себе взять. Уж почти взял... – "Волга" – это хорошо..., – Вячеслав столько лет откладывал деньги. они были, Теперь просто жалко было лишиться своей мечты именно о "Волге". – А за пять? – Нее, за пять не отдам. У меня ее и за шесть с руками оторвут. Вячеслав долго ходил вокруг машины, заглядывал в капот, в салон... – Слав..., – Наталье уговаривать при всех было неловко, поэтому она просто смотрела умоляюще. Вячеслав отводил от жены глаза. Чего она понимает? Женщина! – Да не стоит она шести, уступи... – Ну, рублей триста скину и все, – сдался инженер, – Мне просто деньги нужны срочно. Наталья была ни жива ни мертва! Так понравился ей жигуль! И цвет, и ухоженность, и салон уютненький! – Ну, Слав... – Не уступите, значит? – Нет, вот, хоть и в рассрочку, но берет у меня человек за шесть, – инженер махнул на Серёгу Киселева. Вячеслав Киселева не уважал, когда-то они работали на одной фабрике. Мужик, Киселев, сильный, осанистый, но какой-то уж очень шебутной. Денег у него вечно не водилось, а, вишь ты, надумал машину брать ... – Ну и пусть берет, а я погожу, – Вячеслав как-то показательно стряхнул тополиный пух с дворников на стеклах автомобиля, развернулся и пошел к своему дому. А следом поплелась и Наталья... Нерешительность мужа она уж давно знала. Догадывалась, что так и на этот раз будет, но все равно было досадно очень. С превеликим трудом, хитрыми подходами и постоянными ее уговорами они покупали все, что было у них в доме. Вячеслав поворчал еще, убеждая, не столько жену, сколь сам себя, что прав. А на следующий день Серега Киселев лихо промчался на том самом красном жигуленке мимо их окон. Наталья лишь вздохнула, а Вячеслав сделал вид, что не заметил. Убирая двор, проговорил: – Хорошо, что нет у нас машины. И навес бы не спас, пух везде. – Так ведь сарай есть, типа – гараж, – говорила Наталья. – Ага, а куда я мотоблок дену, подумала? Да и инструмент, ящики твои... И оба соглашались с тем, что это хорошо, что машины нет. Так было спокойнее жить. Подрастали сыновья, шло время. А Семеновы все мечтали о машине, откладывая с каждой зарплаты по чуть-чуть, экономя, оставаясь без желанного летнего отдыха, без покупки необходимого. Своими силами ремонтировал Вячеслав дом, тратясь, только тогда, когда уж без этого и вовсе невозможно. Как-то совсем неожиданно грянула перестройка. Инфляция, как акула, заглотила все сбережения. Семёновым из сберегательного банка пришло странное письмо. В толстом большом конверте были какие -то непонятные бумаги, счета и длинное письмо. Объясняли, что их вклад пока заморожен, просили не беспокоиться, обещали вскоре все вернуть, отдать и восполнить... Но когда деньги выдали, их хватило лишь на новый пылесос. Только когда пылесос привезли домой, Наталья подумала, что, как в насмешку, он, как тот жигуленок – темно-красный. И теперь каждый раз, начиная пылесосить, она вспоминала о потерянной машине. Вячеславу об этом своем сравнении никогда не говорила, но, наверняка, и он это приметил. Им обоим было тогда немного за сорок. Об автомобиле они вообще больше не говорили. Жили дальше. Сыновья подросли. Старший отслужил, да и остался в войсках по контракту. Там и судьбу свою нашел – женщину с ребенком. Погоревали, но познакомившись, полюбили, обвыкли. Раз в год приезжали они на поезде к родителям, привозя уже двоих своих девочек. В материальной помощи не нуждались. Наоборот, сын, приезжая, оставлял родителям немного денег. Младший уехал учиться в Минск, а потом сам нашел там работу с общежитием. Там ему нравилось, возвращаться не хотел. Вскоре уже купил автомобиль, потому что занимался автомобилями по работе. Вячеслав удивлялся переменам времени – как так? Они всю жизнь копили, а сын молодой ещё, а уже с авто... Сын говорил что-то о валюте, о кредитах, о коммерции. Жизнь так круто изменилась, разобраться было трудно. Они опять начали копить деньги. Банкам они больше не доверяли. Теперь деньги копились в третьем томике Толстого. Книги стояли в стенке, на видном месте, но только они вдвоем знали, что в одной из них – копится приличная сумма. Они пересчитывали ее зарплатными вечерами, докладывали ещё, писали цифры на бумажке, лежащей там же. Эта сумма росла, грела, дарила надежду на будущее. В стране многое изменилось, уже разъезжали по дорогам импортные автомобили, появилась мобильная связь и компьютеры. И в конце концов однажды Вячеслав опять заговорил об автомобиле. Мечта замаячила вновь. Однажды весной младший сын приехал на автомобиле Опель. – Пап, бери машину. А я себе другой пригоню,– предлагал он. Знал, как давно мечтают родители об авто, – Если не хватит денег, берите в рассрочку... Я помогу с оформлением. – Слаав..., – умоляюще смотрела Наталья. – Нет, вот уж накопим... Тише едешь, дальше будешь. Кредит или даже рассрочка представлялись некой кабалой, которая, как удавка на шее, обязательно когда-нибудь придушит. – Как вы, молодые, покупаете то, на что зарабатывать нужно годами? Вот скажи мне – как? – спрашивал у сына Вячеслав. – Пап, вы же всю свою жизнь работали, ежедневно работали. У вас совсем не оставалось времени, чтобы зарабатывать деньги... Понять это было трудно. А ещё Вячеслав так привык мечтать о машине, что сейчас начал бояться конца мечты. Казалось, что как только мечты не будет, так и жить будет незачем. Откладываемые деньги стали способом вести счет дням жизни. Миллиарды мелких тополиных семян, снабженных пушистыми парашютами, из года в год заволакивали их улицу, а они все мечтали о машине. Они уже давно стали дедом и бабкой, уже подросли внучата, уже оба сына давно имели автомобили и предлагали помощь в покупке авто родителям, но они все откладывали и откладывали деньги с зарплат и пенсий. Это стало привычкой. Это было необходимостью, это делало жизнь надёжней, защищённей. Они прилагали все силы к накоплению денег, уже и не преследуя при этом определенной цели. Деньги – хороший слуга, но плохой хозяин. На шестьдесят третьем году жизни Вячеслав попал с сердечным приступом в больницу и скоропостижно скончался. С сыновьями насчёт оставшихся накоплений Наталья советовалась, но они предложили тратить их по ее усмотрению. После похорон минуло два года. И сердце притерпелось, привыкло к утрате и как-то успокоилось. Нужно было жить дальше. Дети приезжали редко. Всё у них дела. Да и внуков уже не оставляли. То лагерь, то соревнования, то морской семейный отдых. В доме стало совсем одиноко. А может это внутри себя стало зябко, сердце обессилело от одиночества. – Вот, Слав, так и не осуществилась мечта наша, твоя мечта. Так и не было у нас с тобой машины. А деньги так и лежат, докладываю, – Наталья сидела у могилы мужа, – Нерешительный ты. Я б уж, на твоём месте... И тут Наталья вдруг подумала, что вот как раз сейчас она и есть на его месте. У нее есть деньги, и она сама себе хозяйка. Так почему бы... Нет! Как она одна-то? Но мысль зацепилась, повисла и нет-нет, да и всплывала постепенно превращаясь в осознанное желание. Это раньше редкая баба садилась за руль, а теперь... Ей всего шестьдесят, всего ... Она сорвала объявление о водительских курсах, она позвонила, сдала на права быстрее, чем сделали это молодые сокурсники. А потом ещё долго договаривалась с инструкторами о дополнительных занятиях. – Мам, ты серьезно? – уточнил младший, когда попросила она его помочь в приобретении автомобиля, – Вы столько лет вдвоем не могли решится, а тут – ты одна. – Мы наконец-то договорились, Коль. Вскоре в томике Толстого и на всех счетах стало непривычно пусто. Но у нее во дворе стоял белый Фольксваген 2004 года. Как раз в цвет летящего с ветвей тополиного пуха. – Мам, проедешь? – Нет, он же пыльный. Сначала помою. Ещё долго Наталья намывала автомобиль. Ещё дольше не могла решиться сесть за руль. Сначала ездила туда-сюда по двору, и лишь через неделю с осторожностью первый раз вырулила за ворота. Утёрла рукавом лоб и, вскинув руки, не торопясь заколола волосы на затылке. – Ну, что, Слава, – она оглянулась на пустое сиденье рядом, – Прокатимся? Осторожно, объезжая кочки, она поехала по дороге. Цветущие тополя рассеивали свое белоснежное потомство, пух летел в лобовое стекло. И этот пух совсем не мешал. Это был первый и самый важный путь, который должна была она проделать на автомобиле. Наталья ехала на кладбище к мужу. Пусть увидит – сбылась его мечта. Автор: Рассеянный хореограф. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Когда-то разошелся он с женой, не нажив даже детей. И сразу тогда повесил на стену в кабинете свидетельство о разводе в деревянную самодельную рамку. Гордился. До того нажился со сварливой требовательной тещей и потакающей ей женой, что бежал из брака сломя голову. А когда говорили мужики, что, мол, погоди, скоро и опять затянет жизнь семейная, отнекивался, проводил рукой по горлу и кричал, что больше – ни в жизнь. А вот найти бы женщину... так, временно... Заговорил с ней сразу, когда рассчитывался в магазине. Легко выяснил, что не замужем, что живёт с девятилетним сыном. Встретил с работы. А вскоре и переехал к ней в небольшую квартирку двухэтажного многоквартирного дома. Жилось ему с ней хорошо, нехлопотно. Была Татьяна неспрослива, легко прощала обидные слова и грубости. Довольна была и тем, что нашла себе мужчину видного, непьющего и рукастого. А он и правда любил вечером засесть за наладку техники в доме. А дом Татьянин буквально ждал такого вот мастера. После ужина он садился в зале на диван, включал телевизор и крутил в руках старый утюг, или собирал розетку, или разбирался в технологии изготовления и ремонта сломанного давно фена. Он весь уходил в свое дело, приводил технику в порядок, а Татьяну это успокаивало, превносило в вечера некую осмысленность и почти семейный уют. Повезло ей с Леонидом! Хотя разговоров о совместном будущем он не вел, о ЗАГСе не заговаривали, и, по всему, Татьяна понимала, что "муж" у неё временный. Часто говорил он о том, что могут его и дальше перевести по службе, а куда – он не ведает. И вот только Алёшка, сын Татьяны, Леонида раздражал. Замечала Татьяна это. Как только видел Леонид её конопатого лопоухого Алешку, делал замечания: – Опять у тебя носки с ног съехали! Как можно ходить так? Подтяни! Или – Смотри, наследил! Не трогай, Тань, пусть сам тряпку возьмёт, да вытрет. Чего ты за ним ходишь? Взрослый же... И всегда у Алешки что-то было не в порядке. Или грязь на шее, или волосы растрепаны. Татьяна всегда принимала сторону Леонида, доругивала, дошлепывала Алешку, заставляла исправить то, что заметил Леонид. А Леонид дулся потом и на Татьяну, считая, что недовоспитала она сына, не научила тому, чему должна была уж давно научить. Татьяна чувствовала свою вину, сносила все терпеливо, соглашаясь с тем, что так оно и есть – недовоспитала. А в душе Леонида от этого росла уверенность, что с Татьяной расстаться будет легче легкого, потому что она и сейчас понимает, что не очень-то достойна такого, как он. Да и сын у неё некудышный... Этакое вагонное сосуществование. Никто никого не обижает, все, вроде, помогают друг другу, исправляют неудобства, но скоро остановится поезд, и расстанутся они без сожаления, распрощаются на перроне. Алёшка с одной стороны держался с Леонидом настороженно, а с другой – его тянуло к мужчине. Ему интересно было смотреть, как тот мастерит, как ремонтирует вещи в доме. Даже как бреется или обмывается в ванной с фырканьем – тоже интересно. Практически, это был первый мужчина в его жизни. Ни называл он его никак, ни по имени-отчеству, ни дядей. Строил неопределенные обращения: "Там дядя Гена дозвониться не может. Чего сказать ему?" или "Мамка велела ключ ей оставить, свой она мне отдала". Вскоре Леонид даже привык к тому, что Алёшка всегда где-то рядом, всегда наблюдает. Он оборачивался, делал какое-нибудь замечание, типа – "Поди штаны смени", Алёшка безоговорочно исполнял и опять с интересом следил за мужскими его делами. Однажды вот так следил, как перебирает Леонид рыбацкие снасти, готовится на рыбалку. – А что, Тань, давай и мальца возьму. И удочка ему есть. Татьяна с радостью согласилась. А Леониду как раз на этот раз рыбалка очень понравилась. Алёшка со щенячьим визгом встречал каждого малька, вел им счёт, выпучив любопытные глазищи, слушал байки Леонида, разводил подкормку, бегал за рыбацкими снастями. Леонид стал и потом брать его с собой. Время шло. Так и жили. Татьяна облегчённо вздыхала, когда Леонид не придирался к Алешке, а Леонид уж и привык, придираться стал меньше. Но только вот случилась неприятность – разболелся у Татьяна живот. Несколько дней она терпела, не хотела идти в больницу, продолжала ходить на работу, хоть ничего уж и не ела, почернела лицом. – Иди уже в больницу, чего мучаешься, – говорил Леонид, – Мало ли ... – А вы тут как же? А Алёшка? – Его определяй, думай куда. Может, к Валентине. – Остался бы ты с ним, Лень! – Ну, уж нет. Нечего на меня чужих детей вешать! Валентина была близкой подругой Татьяны. Она и забрала Алешку к себе, к своим таким же примерно по возрасту детям. Леонид остался один. Татьяну прооперировали – перитонит, осложненный запущенностью. Приходила в себя после операции она долго. Леонид пришел её навестить. Стеснялся своей сентиментальности, быстро шёл по коридору, все думал, что пришел все же зря. Кто она ему – так, временная сожительница. Она лежала, отвернув голову от него к окну. – Ну, чего ты тут? – Леонид чувствовал, что женщины палаты его слушают, было неловко. – Хорошо все? – голову не повернула. – Домой-то скоро? А то там уж и холодильник пустой. Таня приносила всегда продукты сама, из магазина, Леонид лишь давал денег. – Лень, – она обернулась,– Уходи, пожалуйста. Собирай вещи и уходи. Хватит уж, пожили. Он аж отпрянул от таких слов. – Это как это – уходи? – Так. Не надо нам с тобой жить. Все равно добра не будет. Мне с Алешкой вдвоем хорошо будет. Слышишь? Уходи. Он не знал, что и ответить. Поэтому встал с кровати, отряхнул себе колени, как будто там мог быть мусор, сказал невпопад. – Ну ладно, выздоравливай тут. Уже в дверях буркнул "До свидания" всем и вышел. Поначалу обозлился. Он с работы сорвался раньше времени, со сменщиком договорился с трудом, чтоб успеть, приехать к ней сегодня в часы посещений, а она ... И столько сделал для них! Для нее, для Лешки, а в благодарность услышал – уходи. Но чем больше он шагал по улицам городка, тем больше остывал. И повели его ноги не к Татьяне в дом, а к Валентине, где жил в эти дни Алеша. Он вошёл под старую арку, обходя весеннюю размытую грязь, и вдруг отчетливо услышал голос Алешки со двора. Он разговаривал с кем-то громко, ругался. – Чего это нет? Есть у меня папка! Знаешь он какой?! Он вот такую рыбину поймал однажды, – и Леонид вспомнил свой рассказ Алешке на рыбалке, живо представил размах Алешкиных рук, – Он такой! У нас утюг вообще не работал, а он разобрал по винтикам и поменял там все из другого утюга, и утюг теперь, знаешь, лучше всех утюгов гладит. А знаешь, какую мясорубку он сделал? Ни у кого таких нет! Она так легко мясо крутит... А знаешь, какой он добрый... Он меня и не шлёпнул ни разу. Он маме цветы дарит... Леонид застыл. Ох, выдумывает мальчишка! Насочинял! Впрочем, ведь и правда ...утюг, да и мясорубку, и не шлёпал... да и цветы Татьяне дарил однажды – все правда. Разные с Леонидом в жизни случались передряги, но в такую он попал впервые. Стоял за углом и думал – как быть-то теперь? И казалось Леониду, что разговаривает он с кем-то другим, знакомым по детству, как будто – им самим, но совсем непохожим на его сегодняшнего. Первый говорил: "Дурак ты, Леня! Беги, а то затянет опять семейное болото, повесишь себе на шею чужого ребенка." А другой, второй, как будто, спорил с этим первым: "Хватай, Леня, хватай такую бабу с ребенком готовым. Где ты еще такое счастье найдешь? Кто тебя, дурака, еще вот так полюбит?" Этот первый был сильным и циничным, таким привычным и понятным. А второй был таким сложным – он шевелил душу, выводил её из душного мирка омраченной суетой жизни. Первый с иронией рисовал облик Татьяны – смешной и потерянной, хлопочущей в тесноте своей квартирки. А второй показывал женщину, умеющую любить, жертвовать, женщину, ждущую защиты. Стоял Леня за углом, слушал отдаленные голоса детей и сомневался – шагнуть во двор, за сыном шагнуть или развернуться и пойти – собирать вещи, перебираться в общежитие. Тот, второй, подтолкнул. Леонид ступил во двор: – Алёшка, собирайся, домой пойдем. А на следующее утро пришли они в палату вдвоем. Леонид поправлял халат на Алешке, показывал ей кастрюлю, говорил, что наварили они супу и ей принесли. Татьяна ещё болезненно улыбалась, гладила Алешкину руку, давала наказы, просила потерпеть без нее и обещала – скоро быть дома. Они вышли на улицу. Леонид натянул шапку на Алешку. – Алёш, а чего, если я на матери твоей женюсь? Алёшка быстро поднял на него светлые свои глаза, а потом пожал плечами. – Ладно ... Я не против. А она согласится? – Вот и не знаю. Постараться, наверное, надо мне очень. Поможешь? Алешка кивнул. Автор: Рассеянный хореограф. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Офицер Иван Иванович Одинцов окончил свою службу в тридцать шесть лет, по состоянию здоровья. Высочайшее прошение было удовлетворено, и он направился в родные места, на Орловщину. Там его ждало маленькое именье с барским домом и небольшое хозяйство, вверенное в руки управляющего. Теперь Иван Иванович, сельский помещик, мог жить-поживать и ни о чем плохом не думать. От рождения он был человеком добродушным, но ленивым. Матушка пеняла ему, что Ванюшка уж слишком любит развлечения да игры. На службе Одинцов больших чинов не сыскал, и вернулся в столь малом офицерском звании, что и называть его было неудобно. Вот и в имении своем он предпочел мало о чем заботиться: отдыхал день-деньской, требовал от камердинера сладкой наливки и был не прочь разнообразить свой досуг приятным обществом. Крепостных у него было пятьдесят душ, но среди них Иван Иванович сразу отыскал самую красивую – Фиму. В ту пору никто не удивлялся, если барин проявлял интерес к своей дворовой. Да и интерес оказался взаимным. Был Одинцов молод, недурен, работой Фиму не обременял. Живи да радуйся! - Надобно вам, Иван Иванович, жениться. – как-то сказал Одинцову его сосед Багров, заехав в гости. – Годы у вас самые подходящие, дом и угодья есть. Самое время обзавестись супругой и детишками. - И то правда. – проговорил Иван Иванович. Но свататься он не спешил. Ему так понравилась беззаботная привольная жизнь, что Одинцов предпочел ее любой другой. И Фимка рядом – чего еще желать? А по соседям побежали слухи: дескать, помещик-то просто так транжирит деньги. Хозяйством своим не интересуется, скоро все по ветру пустит. Только и делает, что развлекается… Неудивительно, что два года спустя, когда Иван Иванович все-таки сделал шаг в сторону дочери помещика Артамонова, ответили ему решительным отказом. Нисколько не опечалясь, Одинцов отправился в Москву, проветриться. Но в голове засела нехорошая мысль: что это, ему отказали? Да с какой же стати? Легкомыслие Ивана Ивановича сыграло против него. Если поначалу окрестные помещики интересовались его делами, да приглашали к себе, то по возвращении Одинцова из Москвы словно про него забыли. Сговорившись! Кто-то говорил, что Иван Иванович вот-вот проиграет свое наследство, кто-то слагал небылицы про его отношения с крепостными (про Фимку вся округа знала, но к ее имени добавляли и другие). Так или иначе, но Одинцова списали со счетов. Говорили, что однажды Иван Иванович сильно захворал. Да так, что пришлось звать священника, чтобы отпустил грехи. Глядя на мечущегося Одинцова, батюшка тяжело вздохнул: - До чего ж ты себя довел, Иван Иванович? …Едва придя в себя, Одинцов встал перед зеркалом. Перед ним стоял грузный некрасивый человек, с лицом, сильно заплывшим. На затылке проглядывала лысина, а в глазах стояла невыразимая печаль. За считанные годы Иван Иванович раздобрел и потерял свой былой офицерский лоск. Где был тот красивый молодец, что прибыл на Орловщину? - Неправедная жизнь, неправедная! – повторял Одинцов, с ужасом глядя на себя. – И хворь моя оттуда же… В кратчайший миг он стал самым богобоязненным человеком на свете. Вызывал управляющего и подписал вольные грамоты для Фимки и всех девушек, что побывали у него. А потом велел снести свой старый барский дом. - Как же, Иван Иванович? – восклицал управляющий Бланк. – А жить вы где будете? - Новый выстрою. Дом для новой жизни. – не задумываясь, ответил Одинцов. Переодевшись в лапти и старый кафтан, взяв в руки образок, Иван Иванович вышел из ворот своей усадьбы. Только его и видели… Фимка выплакала все глаза. И барина было жалко, такого доброго, и саму себя. Ведь очень скоро после того, как Иван Иванович пропал, узнала она, что ждет ребенка. - Тяжелая Фимка! – кричали мальчишки. Была она теперь свободная, да что толку? Одна, с мальцом. Как выжить? Никто не знал, куда ушел Иван Иванович. Странствовать по миру, молиться. Но куда? Управляющий отвечал на вопросы дальней родни, которая пожаловала вступать в наследство, что у него нет сведений о кончине Ивана Ивановича. А значит, говорить о завещании пока преждевременно… Начали помаленьку и соседи волноваться. Ведь дело-то какое! Взял да ушел! Устыдился своей прежней жизни! И полгода прошло, прежде чем, опираясь на толстую кривую трость, вернулся обратно Иван Иванович. Был он оборван и худ, не брит, не чесан, и глаза горели яростным огнем. Пришел он, чтобы объявить свою волю: продаст имение и все пустит на добрые дела… Как взгляд его остановился на располневшей Фимке, выбежавшей навстречу… И снова жизнь сделала крутой вираж. Вмиг передумал помещик Одинцов обрывать все концы. И улыбка озарила его худое грязное лицо: - Эх, Фимка! Быть тебе барыней! В лето 1847 года помещик Иван Иванович Одинцов взял в жены Евфимию Михайлову, крестьянского сословия. А спустя несколько недель после свадьбы на свет появился их первенец, законный наследник. Первенец, потому что впоследствии были у них и еще дети. История не сохранила, когда именно скончался Иван Иванович, но произошло это не раньше 1868 года. А затем в губернских архивах упоминается почтенная вдова Евфимия Михайловна Одинцова, которая вступила в права наследования. Та самая тяжелая Фимка. Автор: Ника Марш. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях🙏

😶😋 Колбасу давно не покупаю! 📌 Хотите узнать секрет бюджетного рецепта? 🚩🎠🌊

Этот домик на краю леса знал давно, еще с детства, когда приезжал к деду. Это был дом лесника. Но теперь, после сокращения «лесных кадров», опустел домик и стал почти заброшенным. И только года три как охотники облюбовали его под временное жилье на период сезона. А сейчас, по его расчетам, там никого не должно быть. Но этот крик разрушил все его планы. Он увидел в углу, где стояла панцирная кровать со старым одеялом, огромные, наполненные ужасом, глаза. Да, вот именно сначала глаза увидел. И было в них столько страха и боли… Он отшатнулся, будто сила этого взгляда толкнула его. В такие моменты осознание действительности приходит мгновенно. Он видел перед собой женщину, дрожащую от испуга, и в то же время ее взгляд говорил: «Я не виновата». - Ты кто? – спросил он, и уже сам начал выстраивать версии, как она здесь оказалась. Появление женщины выбило его из колеи, он надеялся на другой исход своего побега. А тут – посторонняя, которой совсем не надо знать, кто он и зачем здесь. Его уже начал раздражать ее испуганный взгляд и трясущиеся руки. – Кто ты? Я спрашиваю: кто тебя послал? Она заплакала. – Я… я не виновата… я уйду, отпустите меня… Он взял, стоявший у стола табурет, с шумом поставил его на середину комнаты и сел на него, устало сняв фуражку, уже подмоченную дождем. – Ну?! Кто такая? – он помолчал с минуту, потом уже, стараясь быть спокойным, сказал: - Хватит дрожать. Говорить можешь? Она кивнула. - Еще кто-то есть? - Нет, - тихо ответила она. - Врешь! – Рявкнул он. И от его голоса, она снова вскрикнула. - Я одна, правда, одна, отпустите меня, пожалуйста, я ничего вам не сделала. - Не сделала, так сделаешь, - устало сказал он. – Как здесь очутилась? – Ему хотелось верить, что женщина здесь одна, и что нет больше свидетелей. Это было бы лучше, но все равно не радовало его, он ведь рассчитывал на полное отсутствие людей. До ближайшей деревни отсюда километров семь… вот и непонятно, как она здесь очутилась, каким ветром занесло худющую, большеглазую особу – на первый взгляд, лет под сорок, а по ее комплекции – так вообще подросток. Заметив, что пришелец не собирается на нее нападать, осторожно откинула одеяло, под которым пыталась согреться, и натянув обутки – что-то похожее на стоптанные кроссовки, потянулась за курточкой. – Я пойду… ладно? – тихо сказала она. - Куда пойдешь? - Туда, - она махнула рукой в сторону леса. - К зверям в гости? – он усмехнулся. – Деревня-то в другой стороне. Она снова опустилась на кровать. - Хотя, конечно, чего тебе тут делать, иди лучше. К речке спустишься и по берегу километров пять, а там мост будет, еще не совсем развалился, а оттуда два километра до деревни. - Ага, хорошо, - она, не сводя с него глаз, хотела проскользнуть мимо, но неожиданно он схватил ее за руку, и она снова вскрикнула. Не обращая внимания на ее испуг, тихо, но четко проговаривая каждое слово, сказал: - Если полицию приведешь, из-под земли достану. Поняла? - Поняла. – Голос ее в это время дрожал. - И еще: хочу знать, как ты тут оказалась? Кто тебя послал? - Отпустите, пожалуйста, я боюсь… - Он отпустил ее руку, посмотрел на нее: - Ну? Я жду. - Я… я случайно… я в деревню ехала, а потом… заблудилась… Он усмехнулся. – Врешь нескладно, невозможно тут заблудиться… - Я, правда, заблудилась… побежала… потом мост… потом сюда пришла… - Звать как? - Ася. Он снова усмехнулся. – Понятно. Ася… откуда ты взялася… - Я, правда, никому не скажу… - Скажешь – себя потом вини. Никто не должен знать, что я был здесь… - Честное слово, не скажу, я никого не видела… - Ну, вот и ладненько… а теперь иди. - Он встал, толкнул ладонью дверь, и она распахнулась, заскрипев. Женщина, оглядываясь на него, вышла – и также оглядываясь, спустилась с крылечка, на котором всего три ступени. Запинаясь и пошатываясь, побрела к реке. Ветви впивались ей в волосы; ее плечи уже намокли от дождя, осенняя трава ждала первых морозов и первого снега. Он смотрел ей вслед. Ему показалось, что она ослабла и идти ей тяжело. - Стой! – Крикнул он и пошел за ней следом. Она остановилась и стояла так, не шевелясь. Ее послушность даже удивила. – Ну, куда ты по дождю? Переждать надо, перестанет дождь, тогда и пойдешь. – Он взял ее за руку и повел в домик. Рука была холодной – он это ощущал. Но сочувствия по-прежнему не было. Наоборот, раздражение, что в доме есть посторонние, так и осталось в нем. И то, что он ее вернул – это, скорей всего, забота не о ней, а о себе – о своей безопасности. Почему-то решил, что какое-то время лучше подержать ее рядом. - Так ты и печку не топила? - Нет. Я боялась. - Чего боялась? - Ну, дым пойдет… увидят. - Ну, пойдет и что? – Он вышел, и оглядев, что там под навесом лежит, нашел охапку дров, припасенных на сезон. Растопленная печка преобразила домик: стало теплее и светлее. - Ела чего-нибудь? - Нет. - Сколько ты уже тут? - Со вчерашнего дня. - Дай угадаю, как тут оказалась. – Он сел на тот же табурет, А она так же сидела на кровати. - Скорей всего, поехала с компанией, ну там, мальчики, девочки, как это обычно бывает… а может вообще только мальчики… ну, а потом развлеклись с тобой и бросили… вот тогда ты и набрела на избушку. Она закрыла ладонями лицо, и плечи ее затряслись. - Угадал? - Нет. Он подошел и сел рядом, она отодвинулась. – Да не шугайся ты так, не нужна ты мне… мне бы самому укрыться… Она перестала плакать. – Не было никакой компании, - она посмотрела на него глазами, полными отчаяния. – Скажите, а вы сами откуда? - От верблюда. Тебе не надо знать. Она помолчала, словно решаясь. Так бывает: стоишь у обрыва и думаешь: прыгнуть в воду, или нет. И находились отчаянные смельчаки, ныряли, прыгнув с высоты, а потом гордились своим «подвигом». Вот и сейчас она была как будто у обрыва: прыгнуть или нет… рассказать, или нет. Потом, набрав воздуха в легкие, выдохнула. - Это что у тебя – гимнастика дыхательная что ли? - Подождите, я сейчас. – Она снова посмотрела на него. – Я не знала, что вы придете, вообще не знала, куда я иду. Я просто… сбежала… - Во как! – Ему стало интересно. Он сразу сравнил с собой – он ведь тоже сбежал. – От кого сбежала? - От мужа. Пришелец разочарованно отвернулся. – Ну-ууу, знакомая история… поругались, обиделась… - Я не ругаюсь. Это он ругает меня, и еще… бьет. - Ну, пожаловалась бы. - Родных у меня нет. Ну, таких, чтобы близкие родные – таких уже нет. Остальным – зачем им моя жизнь. - Как же ты допускаешь, чтобы тебя лупили? - Мы хорошо жили… года три хорошо жили, он хотя бы руку не поднимал. Ну, а если ругал иногда так это бывает у всех. А потом у нас ребенок родился… но не выжил… всего день прожил мой сынок… И все. Муж потом изменился… как будто я виновата. При каждом скандале ругал, потом бить начал… - А заявление? - Были и заявления. Но я их забирала потом. Он плакал, обещал… да и прошлое у нас общее – наш сынок. - А еще дети? - А больше не было. – Она посмотрела на его лицо и заметила, что он слушает ее как-то спокойно, не осуждая. – А можно спросить? Как вас зовут? - Глеб меня зовут. Только зачем тебе мое имя? Дождь перестанет, дорогу покажу и все. Считай что расстались. А с мужем тебе разводиться надо, а то ведь так не набегаешься… - Да, надо. Я хочу развестись. Но не могу. Сказал, развод не даст и вообще из дома не выпустит. Я ведь сбежала в этот раз. Тут в деревне тетя живет – двоюродная сестра мамы. Я только приехала, а мне сказали, что он уже звонил, спрашивал про меня. Не знаю, как узнал, что я в деревне. А потом мальчишки на мотоцикле приехали, сказали, что его машину в районном центре видели, расспрашивал, как сюда доехать. Ну, я и решила дальше спрятаться, пока он там ищет. Тете сказала, что в другой район поеду. Вышла и его машину увидела, огородами убежала. - Она снова посмотрела ему в глаза. Взгляд ее был умоляющим. – Вы же ему ничего не скажете? Он рассмеялся. – Круговая порука получается. Ты меня не выдашь, а я тебя. – Встал и подошел к печке. – Надо поесть, а то так и ноги протянем, ты вообще, гляжу, исхудала. – Он достал крупу, принес воды с реки, поставил вариться похлебку. – Пусть охотники простят, если провиант им уменьшим. Они ведь все равно новые продукты завезут - так обычно делают. Потом они сидели за деревянным столом и молча ели. Она осторожно, словно боясь, что ее за что-нибудь накажут. Он – быстро, с аппетитом. - А дождь так и идет, - разочарованно сказала она. - Это плохо, - ответил он, - мне тут компаньоны вообще не нужны. - Я уйду, правда, уйду, - пообещала она. - А если на полицию наткнешься, что скажешь? - Скажу, что в лесу была и никого не видела. - Ну, так-то правильно, - согласился он, - только все равно ты свидетель… - Вы же обещали, - губы ее задрожали, она подумала, что этому незнакомцу ее присутствие здесь совершенно некстати. И что он готов избавиться от нее. - Да перестань ты, не мокрушник я! – Сказала он в запальчивости. – И хватит ныть, на нервы действует. – Он отодвинул чашку. Дождь так и продолжал идти, намочив все вокруг, хотя уже стемнело. Она села на кровать, А он так и остался за столом, слегка наклонившись и сложив руки замком. - Сорок лет мне, Ася, - тихо сказал он. И она вздрогнула. - Ты чего так испугалась? Все еще боишься меня? - Нет, почти не боюсь… имя свое услышала… Ася. Муж меня всегда Аськой зовет… -А-аа, понятно, не привычно стало. Имя как имя, хорошее, кстати, имя. Ну, короче, дело было так. Пришел я из армии, собрались вечером с парнями в соседнем дворе, на гитаре там и все такое… За полночь было – домой пошел. А там, у сквера, пацаны к девчонке пристали. Ну, а я же - герой. Заступился. А потом вызвали. Сначала вызывали, а потом уже и посадили. - А та девушка? - Она говорила, что к ней приставали, и что я заступился. Но перестарался я. Все живы, но увечье получил один. Честно, не хотел и не думал об этом, но выхода не было. - А потом? - Отсидел. За это время мать у меня умерла. Сколько живу, всегда думаю, что если бы не тюрьма, здоровье бы матери сохранил. Сестра с братом к тому времени квартиру разделили, да я и сам, дурак, документы им подписал, благородный же был. Короче остался – ни кола, ни двора. Жил потом с одной. А она еще с одним жила, только я позже узнал. Вещи собрал и ушел. И никаких разборок – ученый уже. Дрова в печке почти прогорели, и он встал, чтобы подкинуть немного. А она молчала, погрузившись в его рассказ, и впервые отвлеклась от своего тупикового положения. - В общем, на вахту ездил два года, квартиру себе в бараке купил, чтобы было, где голову приклонить. А вообще всегда хотел в деревню переехать. У меня же тут, в ближайшей деревне, старики жили – дед с бабкой, я маленьким приезжал к ним. Но дом наш давно продан. А я хотел участок взять и новый построить и просто жить. Понимаешь? Устал я. От обмана, от этой суеты устал… - А как же вы здесь? – спросила она, вслушиваясь в каждое слово. - Работал я на заводе металлоконструкций, так-то я сварщик неплохой, ну и пришли друзья с бригады как-то в гости. Там так получилось: у одного день рождения, а отмечать негде, в его квартире – хозяева не разрешают, он снимал ее. Ну и завалились ко мне. Не выгонишь же. В общем, весь вечер весело было, кто-то приходил, кто-то уходил. И я тоже выходил на улицу… а потом вернулся, а Мишка там – уже готовый. Я сначала не понял, кинулся к нему, хотел в чувство привести, ведь почти трезвые все были. А он… рана на голове. Ася опустила голову. - Ты что, снова плачешь? - Нет, я просто свое вспомнила, мой тоже по голове меня… было такое. - А твой – просто зверь. Нет, не зверь, звери лучше, животные вообще бывают такие понимающие. Нелюдь он у тебя. Короче, вызвали скорую, потом полицию…. Всех допрашивали. Ну, а у меня там везде пальчики, я ведь там живу. Сначала подписку о невыезде дали, а потом случайно утром в окно увидел – подъехали. Сразу понял – за мной. Чувствовал, что дело к тому идет. Вспомнил я свою первую ходку и… не знаю, как так получилось… ушел я через чердак. - Так вы… - Она испуганно взглянула на него. - Нет, Ася, не виноват я. Сам бы хотел узнать, кто Мишку тюкнул. И что там вообще произошло. Но по ходу следствия понял, что всё на меня указывает. В общем, убежал я. Рванул сразу сюда. На попутках ехал. Знал про этот домик, хотел отсидеться здесь, а потом дальше податься, может и затерялся бы где. Женщина смотрела на него своими большими глазами и в них теперь уже было сочувствие к нему. – Это несправедливо, - прошептала она, - вы же не виноваты. - А ты веришь мне? - Верю. Так не должно быть, вам надо доказать, что вы не виноваты. Он засмеялся. – Один раз уже пытался доказать – тогда, после армии сразу. А раз уж я побывал там, то теперь следствие как по маслу пойдет. Зачем выяснять, когда статья уже готова. - Нет, нет, нет, вы должны бороться… - Ну, а чего же ты не боролась, когда муж тебя обижал? - Я… я пробовала, но я боюсь. - Ладно, темно уже, спать пора. Ложись вон на кровати, а я тут – на лавке лягу. Утром дождь по любому перестанет, провожу тебя до моста. - Хорошо, - согласилась она, - вы не думайте, я никому про вас не скажу. - Хватит «выкать», давай уж как-то проще – на «ты» что ли. *** Утром было сыро и холодно. Глеб растопил печку и потом все поглядывал на небо. - Ну, вот, скоро пойдем, - сказала она. - Глеб, а может тебе не убегать от них, - осторожно спросила женщина, - может лучше все рассказать… - Бесполезно, я уже знаю, чем закончится. Ты лучше себя побереги. Мерзко это, когда мужик на бабу руку поднимает. Девочек обижать нельзя, этому меня еще родители научили. Я и за девчонку ту заступился, увидев, что они ей уже подол платья порвали. - Он вздохнул как-то тяжело. - Так что, Ася, очень надеюсь, что оставишь ты его, а лучше заявление написать. Наказать надо, чтобы понял. - Боюсь я. Он ведь караулит меня, я даже до полиции дойти не успею. - Зря ты в лес забежала, к людям надо ближе. В общем, обещай, что избавишься от него, напишешь заявление. Или может ты его любишь до сих пор? - Нет, нет, давно не люблю. Боюсь я, мне кажется, он готов меня уничтожить… - Ну, неужели некому заступиться? - Некому. Тетя одна живет. Я вот здесь сижу и тоже боюсь за нее. - Так ты к ней хочешь пойти? - Да. Хочу узнать, не сделал ли он чего… К обеду разъяснилось, и они вышли из домика. - Держись за меня. Иди за мной, старайся не отставать и не запинаться. Она кивнула и пошла за ним, часто поднимая голову, чтобы видеть его спину, его затылок – так ей было спокойнее. Уже у самого моста хотел попрощаться с ней, но заметил ее впалые глаза и бледность. Да еще этот кашель. – Ты что заболела? - Нет, все нормально, ты иди обратно, тебе нельзя туда, вдруг тебя тоже ищут. Он стоял и смотрел на нее. Много лет назад он не раздумывая кинулся девушке на помощь. А здесь стоял и думал. Потому что был совсем в ином положении. Его действительно ищут, и вполне возможно, могут ждать и в райцентре, и даже в деревне. Выйти к ним – подписать себе приговор. - Ну ладно, иди – сказал он. Она ступила на деревянный мост и пошла по нему, спотыкаясь, казалось, что у нее нет сил. Он постоял еще с минуту и вдруг бросился следом. - Стой! Вместе пойдем. Держись за меня! - Куда ты? Тебе же нельзя. Тут недалеко, я дойду. - Нет уж, отведу к тетке. Вдруг тебя муж ждет. Мне уже терять нечего, так пусть тогда всё вместе присудят. – Он посмотрел на нее. – Да не бойся ты, я его просто предупрежу, чтобы не прикасался к тебе и развод дал. Да тебе и так развод дадут, - он показала на ее руки, - видел я твои синяки. – И взяв ее за руку, повел как ребенка. – Не бойся, говорю тебе: не мокрушник я. - А я верю! Я верю тебе! Я точно знаю: ты не виноват! - Спасибо. Это, знаешь ли, тоже как-то греет душу, когда тебе вера есть. А ты еще молодая… - Мне уже тридцать шесть… - Ну и что, у тебя все впереди. - Давай до деревни, и ты обратно пойдешь, может правда, отсидишься и про тебя забудут. - Он засмеялся. – Наивная ты… девочка. Вот уже и околица показалась, и впереди унылая картина осени. – Ну, все, я дальше одна, я почти не боюсь. А он шел молча и не отпускал ее руку. У самого дома не было машины, значит и мужа Аси здесь не было. В ее глазах появилась надежда. - Может он меня не нашел, - прошептала она, - спасибо тебе… - Это тебе спасибо, - ответил он и посмотрел в осеннее небо. – Может ты и права: не надо мне бегать. Я ведь раньше всегда шел к опасности с открытыми глазами. Спасибо, что поверила. Лучше отсидеть… - Нет, я не хочу! – Закричала она и схватила его за плечи. - Ты простыла, тебе надо выздороветь, - сказал он, - а я пойду к участковому… где он тут, еще бы знать, пусть в город звонит. *** Следователь никак не мог понять, что произошло с подозреваемым Глебом Гулиным. Вместо того чтобы оправдываться, защищать себя, он рассказывал про какую-то Асю. И все просил оградить женщину от мужа. - Чужая семья – сами разберутся, - сказали ему. – Ну, или пусть заявление пишет. Ася написала заявление. Это было уже ее третье заявление. В полиции ее уже знали и спросили напрямик: - Снова заберете? - Нет, это заявление не заберу. Помогите мне, пожалуйста, - попросила она. Заявление она, и в самом деле, не забрала, так и оставив до суда. Но больше всего она не за себя переживала, а за случайного знакомого, который показался ей тогда загнанным зверем. Да и она тогда такой же была. Она обивала пороги полиции, призывала разобраться и клялась, что Глеб не виноват. - Вы, гражданка Осокина, уже как на работу к нам ходите. Сказано вам: разбираются. Вот если бы он не убегал… - Но он же сам к вам пришел! Гулину пришлось провести в камере два месяца. И каждый день Ася приходила и стояла у здания полиции. Ей говорили, чтобы отошла, но она снова возвращалась, словно от этого зависела судьба Гулина. А потом его выпустили, разобравшись, кто есть настоящий виновник гибели Михаила. Их оставалось двое в комнате, и драться они не собирались, а просто померялись силой – дурачились, можно сказать. И Вадим случайно толкнул Михаила, а тот упал. Никто не думал на Вадима, потому что они были закадычными друзьями. Но версию эту проверили. Получилось, по неосторожности. Он вышел, когда уже лежал снег. И первым делом она подбежала к нему и обняла. – Я знала, я чувствовала. - Мишку жалко, - сказал он, - и Вадима тоже жалко. – Он гладил ее волосы, ощущая запах чужой женщины, но удивительным образом, ставшей ему родной за эти месяцы. - Он тебя снова обижает? - Нет. Его больше нет в моей жизни. Мы разведены. - Я хочу построить дом. Там, в деревне. Ты согласишься поехать со мной? - С тобой я согласилась бы остаться даже в избушке лесника. *** - Глеб, хватит, отдохни, обед уже готов! – Она стоит у времянки, а перед ней уже залит фундамент будущего дома, и Глеб, одетый по-летнему, поправляет бревна. - Иду, Ася! Завтра бригада приедет, помогут. И будет у нас с тобой дом! Наш дом! Слышишь, Ася?! Она смеется. И совсем не похожа на ту испуганную женщину в избушке лесника. Она теперь счастливая. И желанная. И красивая. Автор: Татьяна Викторова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Она не предприниматель, из собственности только квартира, но налог Саша сама лично платила в декабре, за месяц до маминой смерти. Странно, вроде бы рано еще... Зайдя в квартиру, она сбросила звонок от Никиты. Изменщик! Еще хватает совести звонить после того, как она лично застала его с секретаршей... Раскрыв конверт, она удивленно вскинула брови. Вот это да! Пришел налог за дом, принадлежавший матери. Прочитав название населенного пункта, она почувствовала сердцебиение в груди. Неужели мать не продала этот дом? Вот так просто, взяла и уехала оттуда? Мысли унесли Сашу в детство. Вот она, босоногая девчонка, бегает с местным хулиганом Андреем наперегонки, вот они собирают маслята в лесу, вот всплыли воспоминания, как катаются зимой на санях со склона оврага. Саша улыбнулась. Хорошее у нее детство было. Да, голодно было, если вдруг год выдался неурожайным. Да, не было у нее хороших игрушек и одежды. Но как же счастлива она тогда была в то босоногое детство в девяностых годах, которое прошло в отдаленной от области деревушки. Свобода, чистый воздух и активные игры! Она знала, что мать уехала оттуда, выйдя замуж за городского. Своего отца Саша не помнила, а вот отчима Николая любила. Но тот не выдержал властной и суровой жены, найдя себе скромную и тихую лаборантку научного института, благородно оставив жене и падчерице двухкомнатную квартиру, оформив все официально. Мать, казалось, сильно не переживала, в ее жизни всегда были мужчины. Но когда она умирала, кроме отчима, из жалости навещавшего свою бывшую, больше никого не было. А мать всегда говорила, что если бы можно было начать все сначала, она бы изменилась ради Коли, но было уже поздно. А вот о чем мать никогда не говорила, так о доме в деревне. Они никогда туда не приезжали и Саша всегда думала, что мама его продала, потому что ни разу не поднимали они эту тему. Открыв на телефоне карту, она стала прокладывать маршрут. Ого... 320 километров, путь не близкий. Есть ли смысл туда ехать? Скорее всего дом развалился. На следующий день она оплатила налог и отнесла в учреждение свидетельство о смерти матери. Ей не давал покоя тот дом... Она смутно его помнила, лишь то, что рядом была небольшая ферма, через дорогу река, а за нею лес, и два дома по краям, а затем поле и главная улица деревни. Внезапно вспомнила она о соседке тете Клаве с одной стороны и о соседке Люсе с другой. Они постоянно угощали ее яблоками и карамельками, а еще хлеб с сахаром давали. Черный, с хрустящей корочкой... - Саша, ты долго от меня бегать будешь? - услышала она голос Никиты, который подошел к ней на парковке. - Пошел вон, - стараясь унять дрожь в голосе, нарочито спокойным голосом произнесла она. - Давай поговорим. - Нам не о чем разговаривать, иди к своей секретарше. - Послушай, из-за одного раза ты готова так просто все взять и разрушить? - Ты сам все разрушил, Ник. Уходи, и больше не появляйся. И вообще, забудь дорогу к моему дому, я уезжаю. - И куда? - глаза его смотрели насмешливо. - В деревню, коров доить! - она показала ему язык. Он лишь рассмеялся, а Саша, войдя в квартиру, подумала - а может и правда съездить? У нее отпуск через неделю, вот возьмет и поедет! А чего? Скоро июнь, можно в речке купаться и в лесу гулять. В доме вряд ли можно жить, но если на постой попроситься к кому-то за деньги, может, не откажут? Через неделю она ушла в отпуск, собрала вещи и позвонила отчиму. - Папа, ты за квартирой присмотришь? - Присмотрю. А ты что, на юг отправилась, или в Турцию? - В деревню, в Веселое. Слушай, там дом, оказывается, остался. Поеду, посмотрю что к чему. Возникла пауза, затем отчим спросил: - Ты уверена? Я думаю, там от дома ничего не осталось. Мать ни разу туда не ездила... - Поеду и посмотрю. - А день рождения? - А чего его праздновать? Не юбилей, 29 лет не круглая дата. - Ну как знаешь. Счастливой дороги, за квартирой присмотрю. Она не успела сесть в машину, как пришло сообщение из банка о поступлении 50 тысяч, а следом от отчима. "Заранее поздравил с днем рождения. Деньги тебе понадобятся." Она написала ответ: "Спасибо, папа". Так, у нее есть почти вся зарплата, отпускные, а тут еще и отчим денег добавил. Хватит сполна. Выехала она ранним утром, а приехала в село в третьем часу дня. Ее удивило, что была хорошая дорога, хотя деревня казалось богом забытым местом. Она помнила в какой стороне села расположен дом, проехав главную улицу, она свернула налево и спустилась вниз. Это что, ферма? Она смотрела на огромный комплекс из зданий и удивлялась. Так, теперь бы дом узнать. А вот и он! До сих пор перед домом стоит большая береза. Остановив машину, Саша посмотрела на дом и удивилась - он стоял целым и невредимым, будто они с матерью только вчера отсюда уехали. Даже трава у дома была скошена. А вот и следы от машины. - Не иначе, кто-то дачу себе тут решил сделать, а чего, место хорошее. Ну ничего, потеснятся.. - проворчала она и вдруг услышала за спиной шаги. Обернувшись, Саша посмотрела на молодого мужчину с бородой. - Ты кто такая? - спросил он, нахмурив брови. - А ты? - Саша прищурилась и посмотрела на него. - Я первый задал вопрос. - Я Саша. Снегирева. Это дом моей матери. - Здесь Токмаковы жили. - Ну правильно, мама вышла замуж и сменила фамилию, а отчим меня удочерил. - Ну если не врешь, то ответь на вопрос: кто ходил зимой и летом в валенке на одну ногу и галошу на другой? - спросил он, облокотившись об машину. - Витька-пьянчуга!- рассмеялась Саша. - Проходи!- он по-хозяйски открыл калитку и завел ее в дом. - Странно как.. В наш дом вхожу как гостья. - Я здесь живу, мне так до работы ближе. Ты не узнала меня? Я Андрей Петраков. - Андрюша! С бородой не узнала! А почему не у себя живешь? - Потому что встаю в пять утра и ложусь поздно, постоянно на ферме, а дома родители и брат с женой и их двумя отпрысками. Сама понимаешь - ни сна, ни отдыха. - Ты на ферме работаешь? Вот так новость! Ты не уезжал из села на учебу, так тут и прозябал? - Ну почему же, уезжал.. Выучился на ветеринара, пришел на ферму работать, а потом хозяина фермы посадили, тогда ведь она уже частной стала. Я влез в кредит, чтобы выкупить ее у городских родственников. Дали сумму под бешенные проценты, но я справился , даже расширился. Теперь у нас не только коровы, но и лошади, и свиньи, и козы... Мясо, молоко и другие продукты продаем в город. Сейчас в моду вошли эко-продукты, иногда люди сами из города приезжают на ферму, чтобы что-то купить, а работают у меня здесь местные. . Я еще и два поля взял в аренду, подсолнечник выращиваю. В общем, кручусь... Он накормил ее свежим вкусным творогом, нарезал сыр собственного приготовления, поставил перед ней тарелку с маслом, и Саша от души наелась фермерских продуктов. Ее вывел из сна крик петуха, потянувшись, она встала и отодвинула серую тюль на окне. Уже рассвело... Ой как вкусно пахнет! Она вышла на кухню и увидела, что Андрей жарит сырники. - Так, завтракай, хозяйничай здесь, а мне на работу пора. Она поела, обвела глазами дом и усмехнулась. Вся мебель была еще мамина, даже обои те же, вон, в углу, ручкой написана таблица умножения, это она ее учила в начальной школе. У Саши было столько энергии, что она принялась за уборку, чтобы сделать холостяцкое жилище уютным, как было при маме. Она планировала здесь остаться до конца отпуска, а в таком бардаке жить не хотелось. Потом съездила в магазин, купила химии и выстирала занавески, замочив их в отбеливателе, приготовила суп, найдя в холодильнике курицу и вышла на улицу. Там река...Она навеяла воспоминания о ее детстве. Вот мостик, с которого они с Андрюшей прыгали... Нырнув в прохладную воду, она довольно фыркнула, почувствовав себя ребенком... Вечером она сидела и смотрела на фотографии, которые мама с собой почему-то не забрала. - Ну как ты тут? Ого! - Андрей обвел взглядом кухню. - Смотрю, не скучала. - Нет, не скучала. Слушай, столько энергии, сама себе удивляюсь! - Это деревенский воздух. Слушай, Саша, я спросить забыл.. А чего ты приехала? - Не знаю, - пожала она плечами.- Думала, стоит вступать в наследство, или нет... - Если будешь продавать дом, продай его мне, привык я здесь, обжился. - Я еще не решила, - улыбнулась Саша. - Вот поживу тут месяц и тогда подумаю. - Ну-ну, - нахмурился Андрей. - Да не бойся, на шею тебе не сяду. - Да я и не против, неужто прокормить тебя не смогу? Через неделю Саша вдруг проснулась под пение птиц и ей пришла в голову мысль, что она не хочет возвращаться в город. Не хочет, и все! Этот шум машин, постоянный вой сирен скорой и полиции, этот чертов начальник с его закидонами... И Никита, который будет мозолить глаза. - Ну что, Шурик, проснулась? Я на ферму пошел, приду после обеда, - привычно сказал Андрей. - А можно с тобой? Он посмотрел на нее насмешливо. - Со мной? - Ага. - Ну... Там дресс-код. - улыбнулся он. - Да в курсе я, галоши одолжишь? - Этого добра навалом. Пятнадцать минут на сборы. Они пришли на ферму и Саша поразилась, насколько та расширилась за эти годы. А еще здесь было чисто, стояли доильные аппараты, люди ходили в специальной форме... - Андрей Сергеевич, - к ним подошел мужчина в белом халате. - Нина Ивановна ногу сломала. Оступилась в коровнике... - Вот черт!- выругался Андрей. -Борисыч, и что делать? - А кто эта Нина Ивановна? - спросила Саша. - Это наш бухгалтер. А это Роман Борисыч, технолог молочной продукции знакомьтесь. Андрей был расстроен. - Через неделю с поставщиками кормов расплачиваться, а бухгалтера нет. И зарплату начислить надо. - Роман Борисыч качал головой. - Может, я чем помогу? - спросила Саша - Я все-таки на бухгалтера училась, и работала им шесть лет. - А сможешь? - Еще бы! У нас компания большая, тысяча двести человек, что я, с фермой не справлюсь? И она вместе с Андреем каждый день ходила на работу на ферму, познакомилась с коллективом, вникла в бухгалтерские дела, иногда консультируясь с Ниной Ивановной по телефону. - Сашенька, вы уж помогите Андрюше, а я все, не смогу больше работать, перелом сложный, операцию делать надо в городе, - через неделю сказала Нина Ивановна. - А после на пенсию пойду, отработала свое... Андрей был мрачным, ему предстояло найти человека, но еще больше он был расстроен тем, что Саша скоро должна уехать. За три дня до отъезда Саша накрыла стол и предложила Андрею посидеть вечером. - Это романтический ужин? - спросил он. - Хочешь, назови его так, - покраснев, ответила Саша. - Хочу... Знаешь, Саша, я так привык к тебе за этот месяц, что теперь буду скучать. - Я тоже... Можно, я буду сюда приезжать? - Это твой дом...Саша, ты его не будешь продавать? - Нет, - покачала она головой. - Тогда мне некуда будет вернуться. Он дотронулся до нее рукой и внимательно посмотрел в ее глаза. - Можно, я тебя поцелую? - тихо спросил он. - Я думала, ты уже не решишься!- улыбнулась Саша и, обойдя стол, села к нему на колени. Она не спала всю ночь, в ее голове крутились разные мысли, но с пением петуха она уже приняла для себя решение. Андрей открыл глаза увидел Сашу. - Ты не спишь? - Думаю.. - О чем? - О нас.. Андрей откинулся на подушки и закрыл глаза. - Я не знаю, как переживу твой отъезд. С того дня, как тебя увидел, гнал мысли прочь, но ты была рядом, такая красивая, такая желанная.. У нас таких в деревне нет. Я ведь и не любил никогда, все работа, работа...А тут...Крышу мне сорвало... Ладно, Саш, не тереби мне душу, я пойду на работу, мне еще предстоит сегодня собеседование, должна прийти женщина от Нины Ивановны, устраиваться на работу. - А я тебе не подойду? - Что? - Ну, как бухгалтер, не подойду? -А город? А твой отъезд? Хватит надо мной шутить...- недоверчиво посмотрел он. - Я не шучу...Да к черту все! Я здесь хочу остаться, быть с тобой и.. Он не дал ей договорить, крепко заключив в свои объятия. ЭПИЛОГ Она сдала квартиру в городе и с легким сердцем написала заявление на увольнение в кабинете самодура-начальника. Она спешила в деревню, где прошло ее детство, и с улыбкой думала о том, что если бы не то письмо из налоговой, то не встретила бы она Андрея. Они будут счастливы, она верила в это... Вместе с Андреем они перестроили дом, ведь они оба хотели детей, а значит, надо расширять жилье. И вместе с ним они трудились, и их ферма стала одной из лучших в области. Автор: Хельга. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏