Предыдущая публикация
Фильтр
Да и характер у Зинаиды был такой, что особо про неё и не посудачишь. Как выйдет во двор, подбоченясь, как гаркнет зычным голосом — так сразу у всех пропадало желание вступать с ней в какие бы то ни было разговоры и пересуды.
А уж если Зинка за дрын схватится — всё, пиши пропало. Разбегались не только бабы, но и мужики. Дочка её, Ниночка, вопреки матери, имела нрав кроткий и тихий. Иной раз и не слышно было, что девчушка говорит — приходилось переспрашивать. Очень Зинку это сердило, и она всегда ругалась на дочку.
Ниночка вышла замуж за городского и уехала. Мать на неё обиделась и полгода не разговаривала и писем не писала, пока Ниночка не прислала телеграмму: Зинаида скоро станет бабушкой
А уж если Зинка за дрын схватится — всё, пиши пропало. Разбегались не только бабы, но и мужики. Дочка её, Ниночка, вопреки матери, имела нрав кроткий и тихий. Иной раз и не слышно было, что девчушка говорит — приходилось переспрашивать. Очень Зинку это сердило, и она всегда ругалась на дочку.
Ниночка вышла замуж за городского и уехала. Мать на неё обиделась и полгода не разговаривала и писем не писала, пока Ниночка не прислала телеграмму: Зинаида скоро станет бабушкой
— Ну я же не виновата, что пробки! Начинайте без меня, я подъеду.
Галина положила трубку и пошла переставлять салат, который уже подтёк.
Жанна приехала в половине второго. В чёрном платье, которое ей очень шло, — Галина такие видела в витрине торгового центра, когда ходила за продуктами. Стоило оно, наверное, как её зарплата за месяц. Или за два.
— Ой, как я устала, — Жанна села за стол, обмахиваясь рукой, — Четыре часа в дороге! Это же ненормально, Галь, честное слово. Москва встала просто.
Соседки закивали сочувственно. Бедная Жанночка, из самой Москвы приехала, такая даль.
— Мамочка наша, — Жанна взяла рюмку с водкой, накрытую куском чёрного хлеба, — Как же так… Я даже не успела толк
Галина положила трубку и пошла переставлять салат, который уже подтёк.
Жанна приехала в половине второго. В чёрном платье, которое ей очень шло, — Галина такие видела в витрине торгового центра, когда ходила за продуктами. Стоило оно, наверное, как её зарплата за месяц. Или за два.
— Ой, как я устала, — Жанна села за стол, обмахиваясь рукой, — Четыре часа в дороге! Это же ненормально, Галь, честное слово. Москва встала просто.
Соседки закивали сочувственно. Бедная Жанночка, из самой Москвы приехала, такая даль.
— Мамочка наша, — Жанна взяла рюмку с водкой, накрытую куском чёрного хлеба, — Как же так… Я даже не успела толк
- Чего, сороки? Кудахчете всё! – прервал сплетниц дед Прокопий.
- Кудахчут куры! А у нас светские беседы! – поправила деда Екатерина Тимофеевна.
- Пока ты беседы ведёшь, обсуждая чужую личную жизнь, твоя наседка по огороду шлындает! – ткнул пальцем Прокопий в сторону Тимофеевны.
- Ах, она сатана такая! Растудыть её в коромысло! Я вот щас ей задам! – Катерина рванула домой.
Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то верил, что все у нее наладится.
- Доченька, тебе тридцать лет. Мужа нет, да и вряд ли появится. Рожай, хоть ребёночек будет, - благословил Наталью отец.
- Вырастим. Чай не война сейчас, - поддержала мать.
Родился Колька с клеймом позора. Незаконнорожденный, безотцовщина. Ната
- Кудахчут куры! А у нас светские беседы! – поправила деда Екатерина Тимофеевна.
- Пока ты беседы ведёшь, обсуждая чужую личную жизнь, твоя наседка по огороду шлындает! – ткнул пальцем Прокопий в сторону Тимофеевны.
- Ах, она сатана такая! Растудыть её в коромысло! Я вот щас ей задам! – Катерина рванула домой.
Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то верил, что все у нее наладится.
- Доченька, тебе тридцать лет. Мужа нет, да и вряд ли появится. Рожай, хоть ребёночек будет, - благословил Наталью отец.
- Вырастим. Чай не война сейчас, - поддержала мать.
Родился Колька с клеймом позора. Незаконнорожденный, безотцовщина. Ната
Сначала после длительной болезни ушла из жизни первая жена Любочка, потом не стало Верочки. Тоже болезнь её свалила с ног. После этого Семен дал себе обещание, что…
…больше никогда не женится. Устал он уже хоронить своих жен. Так и спиться недолго.
— Буду жить один, раз уж судьба у меня такая, — смирялся Семен. Тяжело ему было, но смирялся.
Люди за его спиной говорили, что кто-то порчу на него навел. Может, даже Светка... Все знали, что она его очень любила, а он не ответил ей взаимностью.
— Сам виноват! — говорили местные. — Светка ведь красивая баба, а он нос воротит.
Потом Светка уехала в город в поисках лучшей жизни, и эта история со временем стала забываться. Однако сам Семен на св
…больше никогда не женится. Устал он уже хоронить своих жен. Так и спиться недолго.
— Буду жить один, раз уж судьба у меня такая, — смирялся Семен. Тяжело ему было, но смирялся.
Люди за его спиной говорили, что кто-то порчу на него навел. Может, даже Светка... Все знали, что она его очень любила, а он не ответил ей взаимностью.
— Сам виноват! — говорили местные. — Светка ведь красивая баба, а он нос воротит.
Потом Светка уехала в город в поисках лучшей жизни, и эта история со временем стала забываться. Однако сам Семен на св
Бати к тому времени уже не было в живых, а мать, Агриппина Лукьяновна, хоть и была ещё крепкой женщиной, но в сыновней помощи по хозяйству нуждалась. Да и дом, отцом построенный, был добротным, просторным, так что всем и места, и хлопот хватало. Баба Граня по началу встретила сноху настороженно, городская, да с готовым «приплодом», а потом увидала, что сыночку Андрюшеньке та по сердцу, да затолкала свой норов подальше, в закрома, чтобы жизни молодым не портить. Мальчонка ей понравился, приветливый, ладненький, глазастый, нет, ну не так, чтоб сразу «люблю не могу», но и не обижала. Конфетку ему совала когда-никогда, оладьи стряпала, булками сладкими баловала по случаю, штанцы с рубашонками ст
не хотела брать на постой жиличку с дитём, но та оказалась врачихой, а Трифониха до жути не любила больницы, вот и сдалась, чтоб на дому, по случаю лечиться. Председатель сам заявился к ней месяц назад, попросил приютить Алёну Анатольевну с пятилетней дочуркой, пока дом врачихин достраиваться будет, посулил дров в зиму и дом подлатать обещался. Трифониха слыла бабкой нелюдимой и вредной, но деваться Семёну Владимировичу было некуда, только расселил агронома, ветврача и нескольких механизаторов с семьями, а тут – такая удача, даже не фельдшер, а целый врач к ним в село пожаловала, да насовсем. И бабушке будет веселее, да с приглядом. Помнил ещё председатель Трифониху шебутной, весёлой, работя
Потом пришли морозы, и кот перебрался в подвал, где была оборудована «кочегарка» - стояла железная печь с водяным котлом, который обогревал дом, гоняя по трубам горячую воду.
Теперь печь бездействовала, вода из системы отопления слита. Был запас дров, аккуратно сложенный в небольшую поленницу, но топить печь кот не умел.
Небольшую отдушину в подвал хозяин не закрыл. Не успел. Через нее кот и пробирался сюда. Здесь было теплей, чем на улице и в доме, не так сильно задувал ветер.
До глубокой осени кот кормился мышами, но снежный покров скрыл их места обитания. Редко удавалось выследить и поймать мышь, неразумно пробравшуюся в дом или в подвал. Силы кота убывали с каждым днем, наконец, сегод
Теперь печь бездействовала, вода из системы отопления слита. Был запас дров, аккуратно сложенный в небольшую поленницу, но топить печь кот не умел.
Небольшую отдушину в подвал хозяин не закрыл. Не успел. Через нее кот и пробирался сюда. Здесь было теплей, чем на улице и в доме, не так сильно задувал ветер.
До глубокой осени кот кормился мышами, но снежный покров скрыл их места обитания. Редко удавалось выследить и поймать мышь, неразумно пробравшуюся в дом или в подвал. Силы кота убывали с каждым днем, наконец, сегод
– Не узнаёшь? – ещё шире расплылся в улыбке парень.
– Где-то виделись, но не могу вспомнить... – покачал головой Григорий.
– Да Сеня я! Сеня Твердохлебов!
– Твердохлебов...
Григорий, нахмурившись, перебирал в памяти фамилии солдат, с кем он когда-либо встречался на фронте. Твердохлебовых он знал двоих. Первый – капитан медицинской службы, с которым он познакомился в полевом госпитале под Харьковом, когда ему в ногу угодил крошечный осколок, второй – наводчик из танковой роты, с которыми они несколько недель соседствовали на участке под Курском. Ни один из них не был похож на этого улыбающегося парня.
– Нет, не помню, – снова мотнул головой Григорий.
– Вот же голова твоя дырявая! – рассмеял
– Где-то виделись, но не могу вспомнить... – покачал головой Григорий.
– Да Сеня я! Сеня Твердохлебов!
– Твердохлебов...
Григорий, нахмурившись, перебирал в памяти фамилии солдат, с кем он когда-либо встречался на фронте. Твердохлебовых он знал двоих. Первый – капитан медицинской службы, с которым он познакомился в полевом госпитале под Харьковом, когда ему в ногу угодил крошечный осколок, второй – наводчик из танковой роты, с которыми они несколько недель соседствовали на участке под Курском. Ни один из них не был похож на этого улыбающегося парня.
– Нет, не помню, – снова мотнул головой Григорий.
– Вот же голова твоя дырявая! – рассмеял
Он уж понял, что сам их этой ямы не выскочит, а троса в машине не оказалось. Уже подлетала с плавного разворота иномарка, в ней – женщина-водитель. Но и у нее не оказалось троса.
– Вызвать Вам спасателей?
– Нет-нет. Сейчас кто-нить дёрнет. Спасибо. Не надо, я – сам ...
Она пожала плечами и уехала. Он очень надеялся, что звонить она никуда не станет. Иначе – жди беды.
Он замёрз, забрался в машину, завел мотор – надо было согреться. Проверил бензин. Много. Главное, чтоб аккумулятор не сдох. Он смотрел на дорогу, ждал помощь. Видимость – ноль. Не пропустить бы.
Увидел автобус, выскочил. Но то ли он не успел, то ль водитель его не увидел – промчал мимо. Снег...
Ещё с утра такого снегопад
– Вызвать Вам спасателей?
– Нет-нет. Сейчас кто-нить дёрнет. Спасибо. Не надо, я – сам ...
Она пожала плечами и уехала. Он очень надеялся, что звонить она никуда не станет. Иначе – жди беды.
Он замёрз, забрался в машину, завел мотор – надо было согреться. Проверил бензин. Много. Главное, чтоб аккумулятор не сдох. Он смотрел на дорогу, ждал помощь. Видимость – ноль. Не пропустить бы.
Увидел автобус, выскочил. Но то ли он не успел, то ль водитель его не увидел – промчал мимо. Снег...
Ещё с утра такого снегопад
Лариса помнила, как покупала её лет семь назад. Мама тогда отнекивалась: «Зачем мне новая, эта ещё хорошая». Но потом носила – каждую зиму.
Она прошла в комнату, включила свет. Всё как было: кружевные салфетки на телевизоре, фотографии в рамках на стене, герань на подоконнике – засохшая. Никто не поливал три недели. Лариса набрала воды в стакан, полила цветок, хотя понимала, что поздно. Но рука сама потянулась. Мама так делала – каждое утро.
На стене висели фотографии. Лариса в выпускном платье – восемьдесят девятый год, ей семнадцать. Костя в армейской форме. Папа – молодой, с усами, смеётся. Его не стало, когда ей было двадцать три. Мама тогда постарела за один год на десять лет. Но держ
Она прошла в комнату, включила свет. Всё как было: кружевные салфетки на телевизоре, фотографии в рамках на стене, герань на подоконнике – засохшая. Никто не поливал три недели. Лариса набрала воды в стакан, полила цветок, хотя понимала, что поздно. Но рука сама потянулась. Мама так делала – каждое утро.
На стене висели фотографии. Лариса в выпускном платье – восемьдесят девятый год, ей семнадцать. Костя в армейской форме. Папа – молодой, с усами, смеётся. Его не стало, когда ей было двадцать три. Мама тогда постарела за один год на десять лет. Но держ
загрузка
Показать ещёЛевая колонка