Всем кто связан с морем.

Геннадий Иванов

В Петропавловске-Камчатском расследуют травмирование матроса рыболовного судна — случай, который произошёл во время обычных, казалось бы, швартовных работ. Возбуждено уголовное дело. Формулировки — жёсткие, без лирики. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Следственный отдел на транспорте Восточного МСУТ Следственного комитета России квалифицировал произошедшее по части первой статьи 216 Уголовного кодекса: нарушение требований безопасности при выполнении работ, повлёкшее тяжкий вред здоровью по неосторожности. Сухо. Но за этими словами — реальный человек и реальная травма. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ По версии следствия, всё произошло в декабре 2025 года. Судно отходило от причала. Швартовка, отшвартовка — рутина, знакомая любому моряку до автоматизма. В этот момент матрос получил удар пневматическим кранцем. Удар пришёлся в голову. Почему? Нарушение правил безопасности при выполнении работ. Детали сейчас как раз и разбирают. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ После происшествия пострадавшего экстренно госпитализировали. Медицинская помощь оказана. О состоянии — без подробностей, но характер травмы оказался достаточным, чтобы дело перешло из плоскости «служебной проверки» в уголовную. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Следователи проводят комплекс процессуальных действий: опросы, анализ документации, восстановление хронологии событий, проверка соблюдения инструкций и допусков. Классическая, но непростая работа — шаг за шагом, без права на догадки. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Отдельно отметим: ход расследования взят на контроль Камчатской транспортной прокуратурой. Это означает, что к делу будут относиться внимательно. Без формального закрытия и без «само как-то рассосалось». ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Швартовка не прощает спешки. И не прощает ошибок. На этот раз цена оказалась слишком высокой. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

Алексей Тузов Глава 68. ЧЕХОВСКОЕ РУЖЬЁ КАЛИБРА «ЧУКЧА» «Власть над собой — самая высшая власть». (Imperare sibi maximum imperium est) — Луций Анней Сенека В кают-компаниях, где салфетки накрахмалены, а вилки лежат строго по уставу, офицеры любят иногда повздыхать о несовершенстве человеческого материала. Есть у них расхожее выражение, произносимое с легким налетом усталого патрицианства: — Да что с бойца взять? Кроме анализов — ничего. Мол, срочник — существо простое, как швабра системы "машка". Вчерашний школьник, дитя полей или гор, чей внутренний мир ограничен длиной ленточек его бескозырки и мечтой о дембельском альбоме. Куда ему до носителей высшего образования и сложной душевной организации! Но, как говорил товарищ Сухов, Восток — дело тонкое. А Крайний Север — еще тоньше. История матроса Макарова — тот самый случай, когда снисходительная улыбка сползает с лица «элиты» вместе с похмельем. Потому что иногда «простой» парень, которого за глаза называли «оленем», оказывается не декорацией, а тем самым чеховским ружьем. Все думают, что это ржавый муляж, а в критический момент выясняется: ружье-то заряжено. И не дробью, а бронебойным. _______________________________________________________________ Увидеть чукчу на атомном подводном крейсере стратегического назначения — это примерно как встретить белого медведя в пустыне Гоби. Теоретически возможно, но на практике вызывает оторопь. Малочисленные народы Севера имеют квоты и генетическую непереносимость замкнутых пространств — тундра-то бескрайняя. Но матрос Андрейка Макаров был ошибкой статистики и гением адаптации. Он вырос там, где Берингов пролив целуется с Ледовитым океаном. Видел проходящие суда и однажды сказал отцу: «Хочу быть капитаном. Хочу белый китель, трубку и Рио-де-Жанейро». Отец, мудрый оленевод, кивнул: «Однако, дело хорошее. Оленя никуда не убежит, океан большой». Андрюшка, однако, был уникален. Он не пил. Вообще. Ни грамма. Ни капли. Даже знаменитое «шило», даже пиво, даже кефир, если он стоял в тепле больше часа. Это была не прихоть и не болезнь. Это была Клятва. Перед отправкой сына в школу-интернат отец отвез его не в тундру, а в Анадырь показать "город". Зимой. Они шли по улицам, где мороз был такой, что плевок замерзал на лету, и отец тыкал рукавицей в сугроб из которого торчали чьи-то унты и скрюченные руки. — Видишь? — спрашивал он. — Это были хорошие охотники. Они били белку в глаз. Они знали, где идет нерпа. А теперь их забирает в Страну Вечной Охоты не медведь и не море. Их забирает Огненная Вода. Отец тогда сжал плечо Андрея жесткой рукой: — У нашего народа нет защиты от этого яда. Один глоток — и ты веселый. Два глотка — и ты спишь в сугробе. Три глотка — и ты уже не человек, ты тень. Если хочешь стать капитаном — запомни: Огненная Вода — это смерть. Обещай не пить. И Андрюшка обещал. Парень оказался способным. После интерната рванул в Мурманск, в «Вышку» (МВИМУ), на судоводительский. Учеба давалась возмутительно легко — фотографическая память работала лучше ксерокса. Семестр он спал, ходил в кино и безуспешно кадрил девушек, а за две ночи до сессии «фотографировал» глазами чужие конспекты и выдавал преподавателям текст с точностью до запятой. Он даже успел сходить на первую "ходовую" практику — видел Роттердам, Гибралтар, подышал пылью египетской Александрии. Уже чувствовал на губах вкус свежего манго и апельсинов. Но тут Родина сказала: «Андрюша, какой сок? У нас есть спирт! Какой Роттердам? У нас есть Гаджиево!» И загребли его не в торговый флот, а в КСФ. На БДР («Кальмар») он попал рулевым-сигнальщиком. Экипаж поначалу пытался травить. — О, чурка! — ржали годки. — Не чурка, а чукча! – поправлял Андрей. — Оленя, тюленя, однако! Он не обижался. Улыбался широкой, как горизонт, улыбкой и переходил на чистейший русский с интонациями профессора филологии: — Да, оленя-тюленя. Паровоз-маровоз. Чукча, однака, Ленина приехала посмотреть. Говорят, он в Мавзолее свежее лежит, а у нас в вечной мерзлоте мамонты хуже сохранились. Годки зависали. С юмором и интеллектом у Макарова был все в порядке. Так же оказалось что он лучше молодого лейтенанта-штурмана знал карты, местные течения (пригодились знания из мореходки) и мог по звездам определить как миновать патруль по маршруту до гаджибейского военторга. В автономке каждому полагается 50 грамм сухого вина в день. Когда Макаров впервые отодвинул стакан, отсек замер. — Ты чё, брезгуешь? Мусульманин? — Не употребляю, — спокойно ответил Андрей. — Табу. — А чё с пайкой? Макаров мог бы поменять на сгущенку или шоколад. Но он поступил как политик — составил График. На переборке в кубрике висел листок в клеточку: «Понедельник — Ванька (БЧ-5), Вторник — Жанибек, и.т.д...» Это был график счастья. Никаких обид. Благодаря этому листку простой рулевой имел авторитет как у боцмана. — Андрейка — человек, однако! — говорили в отсеках. — Воля железная. Неким видом противоположности Макарову был командир группы реакторного отсека — капитан-лейтенант Серегин. Выпускник легендарной севастопольской «Голландии», тоже отличник, он умел обращаться с нейтронным потоком бережно, как с любимой женщиной. Но на флоте ему быстро объяснили: здесь нейтроны — дрова, а сам он — кочегар с высшим образованием. Блестящий спец с тонкой кожей и слабой защитой от спирта загрустил. Как только лодка касалась пирса, Серегин уходил в пике. Его сверстники уже сдавали на "самостоятельное управление" и ходили в "капразах", а он все ходил в "каплеях" из-за пристрастия к вину. Из-за этого же от него сбежали жены. Четвертая, Лариса, красивая «англичанка», еще держалась, но уже из последних сил. Лариса была агрессивно-красива. Но она была не хищницей, а жертва обстоятельств. Выпускница питерского Иняза, с томиком Мильтона в чемодане, она приехала за любимым в романтику, а попала в мир серых скал и продуваемых ветрами панелек. В школе мест не было («учителей как собак нерезаных»), в штабе — тоже («все ставки заняты женами капразов»). Оставался последний рубеж — Женсовет. Но Женсовет гарнизона — страшная сила, смесь инквизиции и суда присяжных. Ларису забраковали на пороге. Слишком городская. Слишком независимая. Не умеет квасить капусту, цитирует Шекспира. И главное — непростительно молода, красива, как они обобщали — "чересчур яркая". В закрытом городишке, где мужики месяцами не видят женщин, такая красота — сигнал тревоги для каждой законной супруги. Женсовет «честно» подогнал ей место уборщицы в чайной. Это было унижение. Лариса оказалась в вакууме: работы нет, подруг нет, муж — либо на службе, либо в запое, либо хрен знает где. Она сидела в четырех стенах и медленно сходила с ума. Ее эпатажные наряды и халатик на голое тело были не развратом, а криком отчаяния — попыткой почувствовать себя живой. Вот стоит та лодка у пирса в Ягельной, и вдруг пришла весть о том что Флагманский специалист, как гоголевский ревизор" вот-вот нагрянет. На борту срочно нужен командир седьмого отсека, а Серегина нет. Он растворяет талант в этиловом спирте где-то в недрах поселка. Старпом орет: «Доставить хоть тушкой!» Посылают самого шустрого — Макарова. Макаров, привычный к холоду, добежал до той панельки, вошел в подъезд, позвонил. Дверь открыла Лариса. В тонком атласном халатике на голо тело. Макаров, видавший в Роттердаме всякое, все же судорожно сглотнул — изгибы стратегического назначения просвечивали как на рентгене. — Здравия желаю! — отрапортовал он, стараясь смотреть строго в глаза. — Матрос Макаров, прибыл оповестить капитан-лейтенанта Серегина прибыть на корабль по тревоге! Лариса, увидев перед собой азиата в шинели, решила поупражняться в сарказме: — Well, well. Look what the wind blew in. Did you lose your herd, darling? (Ну-ну. Смотри-ка, что ветром надуло. Ты потерял свое стадо, дорогуша?) И тут «монголоид» выдал на безупречном оксфордском: — The reindeer is fine, Madam. But looking at your... outfit, I assume the private show is about to start right here. (С оленем все в порядке, мадам. Но глядя на ваш... наряд, полагаю, приватное шоу начинается прямо здесь.) Лариса села на пуфик. Халат распахнулся еще откровеннее. — Ты... ты кто? — Рулевой-сигнальщик Макаров. Тащ каплейтенант дома? — Нет его... — она сдулась. Вся спесь слетела. — Раз на лодке не нашли, значит, опять ушел. К шмарам своим, или водку жрать... Заходи, не стесняйся, вестник. Она вдруг посмотрела на него с тоской: — Скажи честно. Я страшная? Почему он бежит к бутылке? Чем я хуже этих куриц? Чем хуже водки? Макаров посмотрел на нее взглядом охотника, который видит суть зверя, а не шкуру. — Вы очень красивая, май леди. Вы лучше всех, кого я видел. Но я, позвольте, замечу, - вам эти краски лишние. Это как тундра летом — слишком пестро. Я понимаю, вы для мужа старались, но если всё это убрать... Вы будете самой красивой девушкой на белом свете. Как Солнце после полярной ночи. Лариса замерла. Давно она такого не слышала. — Погоди! —Она ушла в ванную, вернулась умытая, с мокрыми волосами. Беззащитная. — Ну как теперь? — Богиня, — выдохнул Макаров. — Богиня... — усмехнулась она. — Тогда почему этот хрен от меня бежит? Обида, одиночество и алкоголь (часом раньше она-таки тоже приняла "пять капель") ударили в голову. Она решила идти ва-банк отчаяния. — Смотри! — она задрала халат. — Я для него старалась! Терпела боль! Воск, эпиляция! Она показала зону бикини. Там было чисто, как на палубе авианосца. Ни единого волоска — подвиг для советских времен. — Оценил? А ему плевать! — Знаете... Э... Я вам сейчас одну вещь покажу, только без обид. Макаров распахнул шинель, рванул клапана штанов и стянул белье. Перед Ларисой предстало мужское достоинство — съеженное от холода, махонькое, но главное — вокруг него не было ни волоска. Кожа гладкая, а сама "приспособа" - как у младенца. Лариса протянула руку, провела пальцем по коже. — Как?! Чем эпилировал? — Обижаете, — усмехнулся Макаров. — Генетика. Мы, северные народы... У нас там не у всех растет. Чистота от природы. Эволюция, чтобы сосульки не намерзали. Она подняла глаза. Густые черные волосы на голове, веселые раскосые глаза, английский язык... Её накрыло. — Как мило... Слушай, Андрей... — зашептала она, подходя вплотную. — Я вижу, у тебя там тоже симпатично. Я же не зря страдала. Давай... отомстим ему? Твои пять сантиметров, это даже изменой не будет. Так, гуманитарная помощь. Я же нравлюсь тебе? Ну или пожалей меня. Макаров побледнел. Жена Потифара и Иосиф Прекрасный, версия Заполярья. Она была желанна. Но он немедленно натянул штаны. — Не могу. "Вы прекрасны, спору нет, вы конечно всех милее и румяней и...", и не потому что боюсь. А потому что вы — жена нашего офицера. А я чужого не беру. Даже если очень хочется. Субординация. Устав. И совесть. Простите, не относите на свой счет!. — Ах ты чурбан! — взвизгнула Лариса. — Тот не хочет, и даже эта чукча брезгует?! А ну иди сюда! Или скажу мужу, что ты меня изнасиловать пытался! — Ой простите, мне пора... — Макаров развернулся и выбежал. Каплея Серегина обстоятельства наконец-то загнали домой под утро. Скандал был грандиозный. — Ты шлялся! А ко мне приходил твой матрос-чукча! И он меня домогался! — Кто?! — орал Серегин. — Макаров — чурка эта?! Врешь! — Вру?! Да он передо мной штаны спустил! Я видела! — И что ты видела? — Огурец свой тут расчехлил передо мной, соблазнял! Маленький такой! И главное — лысый! У него там волос вообще нет! Как у пупса! Серегин заткнулся. Такой детали придумать нельзя. Он пулей объявился на корабле и потащил Макарова за грудки в трюм. Схватил за шкирку. — Говори, сука! Трогал жену?! — Никак нет! — Гнида! Откуда она знает про твою... "под Котовского"? — Виноват. Обстоятельства. Сдурил. Похвалился генетикой. Но пальцем не тронул! Клянусь оленем! Серегин не поверил. Насовал ему по мордасам и пошел к замполиту. Макарову влепили 10 суток «губы» за попытку оскорбления действием. Он отсидел от звонка до звонка: повторял неправильные глаголы и улыбался. Обижаться было не в его правилах — зачем таскать лишний камень в рюкзаке? История эта, как ни странно, спасла Серегина. После скандала он ушел в такое пике на волне спирта «Рояль», что за ним приехала спецбригада. Ибо спирт "Рояль", зачастую проявлял психоделический эффект белой горячки "экспресс-методом". Глюки накрыли Серегина. За ним гнались "ниндзя", о чем он кричал на всю акваторию "Ягельной". Его повязали на пирсе, увезли в Мурманск, прочистили кровь под капельницей. Он вернулся немного иным человеком. Испугался смерти. Испугался потерять Ларису, которая его выхаживала. И там, в наркологии «зашил торпеду». Прошло полгода. Автономка. Серегин, трезвый и мрачный, ходил тучей. Каждый раз, встречая Макарова, он видел его спокойный взгляд. — Эх, товарищ капитан-лейтенант... — тихо говорил матрос. — Зря вы так... На семидесятый день Серегин сломался. Затащил Макарова в шумную выгородку, схватил за грудки, потом отпустил и сполз на пайолы. — Ладно! Перегнул я. Лариска сама призналась, что ты не при чем. Он обхватил голову руками: — Но ты тоже хорош... Зачем хрен-то показывал? — Научное объяснение — улыбнулся Макаров. — Сравнительная антропология. Серегин усмехнулся, потом посмотрел серьезно. — Слушай, Чукча... Открой тайну. Я вот сдыхаю. Выпить хочу — сил нет. Держит только «торпеда» и страх сдохнуть. А ты? Слышал, вообще не пьешь. Ходишь, лыбишься, как будто счастье в кармане. Как ты держишься? У вас же генетика слабая. Я вот офицер, а вот на последних силах... Макаров присел рядом на корточки. — А я не держусь, тащ каплейтенант. Я эту гадость просто никогда не пробовал. — Вообще? — Вообще. Отец прививку сделал. В Анадыре. Привел меня к баракам зимой, в минус сорок. Там в сугробах наши лежали. Чукчи, эвены. Уснули пьяные — и всё. Отец палкой в сугроб тыкал: «Смотри, сын. Вот лежит парень, который хотел просто попробовать. Теперь у него глаза стеклянные». Макаров посмотрел на свои руки. — Я тогда так испугался. Не смерти, а что вот так, под забором замерзну. Мне оно надо? Я капитаном стать хочу. Поэтому для меня водка — это не веселье. Это цианистый калий. Вы же цианид пить не будете, даже если грустно? Вот и я не буду. Серегин молчал. В гулком шуме вентиляции повисла тишина. Офицер смотрел на матроса и понимал: этот парень выиграл битву, в которой сам он проиграл. — Цианид... — прошептал Серегин. — Точно. А мы его, дураки, стаканами глушим... Он протянул руку. Твердо, по-мужски. — Жму краба, Андрюшка. Мир! Иди на вахту. 20 лет спустя. Санкт-Петербург. День ВМФ. Банкетный зал плавучего ресторана гудел, как встревоженный улей. Звенел хрусталь, произносились тосты «за тех, кто в море», капразы багровели лицами, а молодые лейтенанты уже начинали расстегивать верхние пуговицы кителей. Воздух был тяжелым от запаха дорогого парфюма и дешевых понтов. На открытой террасе, подальше от шума, стояли двое. Один — грузный, седой контр-адмирал с усталыми глазами. Это был Серегин. Второй — подтянутый гражданский капитан в ослепительно белом кителе. Андрей Макаров. Они смотрели на темную воду Невы, в которой отражались огни Эрмитажа. Мимо бесшумно проплыл официант с подносом: — Шампанского, господа? Серегин даже не повернул головы, лишь коротко отмахнулся тяжелой ладонью. Макаров отрицательно качнул головой. Официант испарился. — Смотрю я на них, — кивнул Серегин в сторону гудящего зала, где кто-то уже пытался затянуть «Экипаж - семья», — и думаю: а ведь они сейчас счастливы. Им тепло. Море по колено. — Это ненадолго, — спокойно отозвался Макаров, опираясь руками на холодные перила. — Утром будет холодно. — А нам с тобой, выходит, всегда холодно? — усмехнулся адмирал. — Мы тут с тобой одни, как два дурака, трезвые на этой свадьбе жизни. Серегин помолчал, глядя на черную воду. Ветер трепал седину, но он не замечал. — Слушай, Андрей. Я ведь тогда, в девяностых, думал — сломаюсь. Если бы не та история.. Я ведь реально представил себя там. Вмерзшим в снег. И знаешь... Страшно стало. До сих пор страшно. — Страх — хороший лоцман, — пожал плечами Макаров. — На рифы не пускает. — А ты так и не пробовал? — вдруг спросил Серегин, повернувшись к нему. — Ну, чисто из любопытства? За двадцать лет-то? Ни глотка? Макаров улыбнулся — той самой, широкой, спокойной улыбкой, которая когда-то бесила, а теперь вызывала зависть. — Зачем? — удивился он. — Я же вижу, как они выглядят, — он кивнул на стеклянные двери зала, за которыми бушевал пьяный праздник. — Мне, тащ адмирал, больше нравится смотреть, на Неву... Серегин хмыкнул. Посмотрел на идеальный профиль «чукотского феномена», на его ясные глаза. — Уделал. Опять уделал. Они стояли плечом к плечу. Два капитана. Вокруг гремел праздник, лилось рекой вино и произносились громкие слова о чести. А на террасе было тихо. Просто два человека, которые выиграли свою главную битву, молча смотрели на воду. В которой не тонет только тот, кто умеет вовремя отказаться от лишнего груза.

КТОФ 1980-1983 ГОД СКР-740 СОВЕТСКАЯ ГАВАНЬ В/Ч 90234 БЧ -5 Еркин Мурсалиев

Североморск 17 мая 1984 года. Что это было?

«Его звали «Прожорливый»... Большой ракетный корабль «Прозорливый», переделанный из эсминца 56-го проекта, периодически будоражил африканское побережье...Конечно, он «кушал» топливо и был действительно прожорливым, но тогда деньги не считали. В один из дней боевой службы, экипаж освободил плавбазу «Святогор», захваченную марокканцами, где работало порядка 100 женщин. Общение с ними было запоминающимся и особенно выпечка - очень вкусные булочки... P. S. Из воспоминаний Валерия Самойлова.

15 января 1968 года в Ленинграде, на судостроительном заводе имени А. А. Жданова, в закрытом эллинге (специальном сооружении для постройки судов) заложили новый боевой корабль — «Адмирал Исаков». Что это был за корабль «Адмирал Исаков» относился к классу больших противолодочных кораблей и строился по проекту 1134‑А (шифр «Беркут‑А»). Он стал вторым кораблём в серии, которую неофициально называли «тип „Кронштадт“» — по имени первого корабля этой линейки. Главная задача таких кораблей — поиск и уничтожение подводных лодок противника в открытом море. Для этого они оснащались современным на тот момент вооружением и радиоэлектронными системами, обеспечивающими: дальнее обнаружение подводных целей; защиту от воздушных атак; ведение боя на средних дистанциях. Почему такое название Корабль получил имя в честь Ивана Степановича Исакова — выдающегося советского военачальника, Адмирала Флота Советского Союза. Исаков внёс огромный вклад в развитие Военно‑Морского Флота СССР, участвовал в Великой Отечественной войне и долгое время занимался подготовкой морских кадров. Назвать корабль его именем — значит отдать дань уважения одному из столпов советского флота. Ключевые этапы 15 января 1968 г. — заложен на заводе в Ленинграде. После завершения строительства вошёл в состав Военно‑Морского Флота СССР и нёс службу в составе оперативных соединений, охраняя морские рубежи страны и выполняя задачи в дальних походах. Значение проекта 1134‑А Корабли этого типа стали важным звеном в развитии советского надводного флота: сочетали мощную противолодочную оборону с хорошей мореходностью; имели развитую систему радиолокационного и гидроакустического поиска; служили платформой для отработки новых видов вооружения и тактики противолодочной борьбы. «Адмирал Исаков», как и другие корабли серии, много лет обеспечивал безопасность морских коммуникаций и демонстрировал силу советского флота в Мировом океане.