стрежевчане.сколько нас.

Рудник закрыли три года назад. Товарищи разъехались – кто в город, кто к родне. Я остался. Мне пятьдесят два, дом крепкий, участок небольшой, дров хватает. Зачем куда-то ехать, если всё важное уже позади? Зима в Каменке-Верхней – дело серьёзное. Снег ложится в ноябре и не тает до апреля. Дороги заметает так, что до райцентра не проедешь. Связь пропадает. Остаёшься один на один с печкой и тишиной. Меня это устраивало. Привык. В то утро встал как обычно – в шесть. Растопил печь, поставил чайник. За окном белым-бело, ветер гонит позёмку. Нужно было дров принести из сарая. Накинул телогрейку, вышел. Старая дорога шла вдоль обрыва, петляла серпантином вниз. Раньше по ней автобус ходил, теперь не ходит никто. Опасно. Я шёл к сараю и краем глаза заметил движение. Остановился. Присмотрелся. Из-под сугроба, там, где дорога уходит в поворот, выползли двое. Щенок и котёнок. Рыжий щенок. Белый котёнок шёл рядом, прижимался боком. Они не бежали. Двигались медленно, останавливались, жались друг к др

Она кивнула, и что-то глубоко внутри неё вдруг изменилось. Боль не ушла, но вместе с ней появилось необычное тёплое ощущение. Как будто в старой ране наконец прорвалось гнойное содержание — рана всё ещё болит, но уже не гноится. — А что дальше… — неожиданно спросила она, сама не ожидая своих слов, — как мне теперь жить? Он слегка улыбнулся. — Живи, как жила прежде, — ответил он. — Огород, корова, Федя, родители. Может, и Степан твой... — с усмешкой произнёс Силуан, — не такой уж он плохой парень. Любовь к Богу и людям не заменит человеческую радость — она лишь её очищает. Но запомни главное: кого бы ты ни полюбила и замуж ли выйдешь — не ставь человека на место Бога. Бог один. А люди все с изъянами. Внезапно она ясно различила: его лицо закопчено, с царапиной и морщинками у глаз. И своё — тоже далеко от идеала. И всё это — живое и настоящее. — А вы… — голос её задрожал, — вы не забудете нас? Меня? — Молитва не может забывать, — тихо ответил он. — Я всех вас буду помнить. И тебя тоже. Т