О НАБОЛЕВШЕМ

— Игорь, ты один на даче? — я с подозрением вглядывалась в экран смартфона. — Чей там педикюр виднеется? На моем шезлонге! — Тебе показалось, — глупо улыбается он в камеру. — Женечка, тут только я и петунии. — Камеру на шезлонг переведи, — мрачно говорю я. — Хочу рассмотреть эту… петунию… поближе. Ну вот, говорю я себе, наконец-то, можно вздохнуть спокойно. Игорь уехал на дачу строить свой чертов сарай, попросил меня не приезжать недели две. Типа, мешаю я ему работать. Да ладно, не больно-то и хотелось! Сижу дома, никого не кормлю первым, вторым и компотом, никому не глажу рубашки. Красота же! Иду с работы через рынок, покупаю себе килограмм любимых помидоров — тех самых, которые Игорь терпеть не может. — Кислые они, — говорит всегда. А мне нравятся именно кислые. Вот пусть теперь свои сладкие жрет на даче. Когда сарай доделает. И тут натыкаюсь на Светку Морозову — нашу соседку по дачному товариществу. Лицо у нее такое... Знаете, когда человек хочет рассказать что-то важное, но не знае

Каждое воскресенье без пяти одиннадцать дверь скрипела, и отец Игорь уже знал: опять она. Девочка лет семи, в бордовой куртке, великоватой на два размера, с двумя тугими темными косичками и рюкзачком, у которого левая лямка была подшита суровой ниткой, грубо, но крепко, по-домашнему. Она входила тихо, крестилась на иконостас правильно, не кое-как, шла к свечному ящику, доставала из кармана мелочь. И долго, сосредоточенно считала монетки на ладони. Покупала одну свечку, самую маленькую. Ставила перед Богородицей, стояла минуту, шевелила губами и уходила. А взрослых с ней не было никого. Ни разу. Отец Игорь служил в Покровском храме в Кимрах четырнадцатый год. Храм старый, намоленный, зимой внутри гулял сквозняк от алтаря, и батюшка мерз даже в подряснике. Он накидывал поверх шарф, связанный его матерью крупной, рыхлой вязкой, и от этого шарфа напоминал не священника, а школьного учителя, замотанного от ангины. Тонкий, угловатый, с проседью в коротко стриженных волосах, он и в сорок пять

— Местечко не уступишь, сынок? А то в тамбуре дует так, что кости стынут, а у меня ноги-то уж не те, что в молодости, стоять тяжело, того и гляди рассыплюсь. Андрей вздрогнул, выныривая из тяжёлой, липкой полудрёмы, и открыл глаза. За мутным, покрытым причудливыми морозными узорами окном утренней электрички плыла непроглядная чернильная темень. Вагон был полупустым, стылым и пах мокрой шерстью, застарелым табаком и почему-то мандариновой коркой. Он перевёл мутный взгляд на говорившую. Рядом с ним стояла невысокая, сухонькая старушка в объёмном пуховике невнятного серо-коричневого цвета и пушистой пуховой шали, заботливо обмотанной вокруг шеи. Из-под шали выбивались седые, похожие на лёгкий невесомый пух, пряди. В руках она держала объёмистую плетёную корзинку, накрытую клетчатым кухонным полотенцем. — Да, конечно, присаживайтесь, — хрипло отозвался Андрей, поспешно убирая с соседнего потёртого сиденья из дубового кожзаменителя свой дорогой кожаный портфель, стоимость которого равнялась