ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА

6 марта день рождения любимого Мастера слова Михаила Жванецкого СТРАШНО БЫЛО ВСЕГДА -Что у вас было в доме актера - это юмор или антисоветчина? - Настигала ли Вас кара от вышестоящих органов, от власти? Жванецкий: - Бесконечно. - Было страшно? Жванецкий: - Конечно. Было страшно. И сейчас тоже страшно. Если по-настоящему где-нибудь грянет, страшно будет обязательно. Такое было...последний раз было так. Был такой секретарь ЦК по идеологии Шауро. Это было в 1983 году. Он пишет первому секретарю ЦК: "В Доме Актера состоялся концерт Жванецкого. В основном - антисоветчина. Прошу Вашего разрешения отреагировать". Я был вызван в Союз Писателей. Послушайте, в какой манере это было сказано, вам будет интересно. Просто позвонил по телефону первый секретарь союза писателей Верченко, - царь и бог в союзе писателей, выше его нет, - и сказал: - Миша!(радостно) - Чего? - Миша! - Ну! - Приходи! - Когда? - Да когда тебе удобно! Это меня совсем умилило, ну страшно умилило. Я ничего не подозревал. - Во вторник удобно? - Удобно конечно! - А когда ты хочешь? - А когда? - Ну давай к 10.00 Все это на таких тонах...когда ты хочешь...ничего не подозревал. Пришел. Там уже человека 2-3 сидят. И мне говорят: - Садитесь, Михаил Маньевич! Это я по паспорту такой. Мало кто знает. Это кто знает, тот знает навсегда. - Вот здесь, -говорит,- собрался президиум союза писателей. Что у Вас было в Доме Актера? Дальше пошел мат минуты на 3, и затем: - Это юмор или это антисоветчина? Вас тут пригрел комсомол, космонавты, мы это все ломаем. Нажал на какую-то кнопку...там стали все ломать, пока я здесь сижу. Я потерял все - надежду на прописку, на выступления...все-все потерял. Я, как перед гаишником, стал оправдываться: - Виноват, конечно виноват... - Но это же не юмор, это говно, это антисоветчина, чернуха. Ты понимаешь, сучонок мелкий...? - Я понимаю. - Ты понимаешь, что мы все тут за тебя отвечаем. Понимаешь, что нам все это хлебать? - Я понимаю... - Прими меры! - Приму меры. Я сам к себе ...какие меры? Мне бы скорее выскочить из этого кабинета. Я потерял очередь на что-то, мечту о прописке в Москве. Потому что в Ленинграде со мной такую беседу уже проводили. Я же на бегу был перехвачен. Сначала в Одессе все было - там не спрячешься, в маленьком городе. В Ленинграде тоже не спрячешься. Можно было спрятаться в Москве. Вот в Москве было вот так. Потом советская власть лопнула. И все как-то пошло лучше. 📝Михаил Жванецкий Эксклюзивный перевод голоса в текст Ирина Маскалик

В день рождения Фазиля Абдуловича Искандера - с радостью повторяем трогательный текст Lada Baumgarten о большой любви. ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР И ЕГО АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ Они прожили вместе 55 лет, Фазиль Искандер, всемирно известный и признанный поэт и прозаик, и Антонина Хлебникова, скромная женщина, ставшая ангелом-хранителем гения. Взаимное притяжение двух выдающихся личностей не смогли разрушить ни сложный характер поэта, ни его довольно жесткие требования к собственной семье. И если жизнь гения, каковым, несомненно, являлся Фазиль Искандер, интересна сама по себе, то судьба его супруги – это настоящий подвиг. Они познакомились в Сухуми, куда скромная московская девушка Антонина приехала на отдых в сопровождении мамы. Когда Фазиль Искандер увидел её в обществе двух пожилых женщин, его поразила невероятная хрупкость девушки. Потом она остановилась на причале и, опираясь на барьер, рассматривала причаливающий катерок. Когда Фазиль обратился к ней, она даже обрадовалась. Просто потому, что этот небольшой катер уже вырос в её фантазиях до судна контрабандистов и, как оказалось, он почти дословно повторил её домыслы. Дальше были свидания, когда весь вечер Фазиль Искандер читал Антонине Хлебниковой стихи, свои и чужие. И она слушала и смотрела на него, как на небожителя, жадно впитывая каждую строку. Тоня и сама когда-то хотела стать поэтессой, но родители настояли на получении дочерью более серьёзной профессии, и она пошла на экономический. Стихи она писала всю жизнь, правда, старалась никому их не показывать – стеснялась. Свадьба у них была очень необычной. Фазиль Искандер отошёл от абхазских традиций и поставил свою семью в известность о женитьбе уже постфактум. Но его семья тут же собрала в доме сестры Фазиля в Сухуми всех родственников со стороны жениха и невесты. Родители Тони впервые видели такой размах, слушали такие красивые цветистые речи настоящего кавказского тамады. Правда, уже на следующий день девушка увидела, что у её отца от перенапряжения случилось кровоизлияние в глаз. Родной дядя Тони упрекал её отца в том, что он отдал свою девочку за кавказца, который не только старше на 10 лет (с этим как раз ещё можно было мириться), но ещё – поэт, богема. Антонина утешала отца, как могла, но самым главным её аргументом было неприличное, невероятное счастье, которым ей тогда хотелось поделиться со всем миром. Антонина никогда и ни в чём не претендовала на главенство, решив раз и навсегда: главным в семье должен быть мужчина. Она с уважением относилась к абхазским традициям, которым её обучала Лели Хасановна, мама Фазиля Искандера. Это была необразованная, но очень умная женщина, воспитавшая троих детей. Сам Фазиль Искандер сумел найти золотую середину между аристократической семьёй отца, высланного в Иран, когда сын был ещё совсем маленьким, и крестьянской мудростью семьи матери. Несмотря на популярность Фазиля Абдуловича, они часто жили трудно. Были времена, когда его не печатали, и Антонине Михайловне в одиночку приходилось заботиться об обеспечении семьи. Но она знала: её супруг на самом деле гений. И, помимо работы, она всегда думала о том, чтобы создать ему для работы хорошие условия. Он не мог творить вдали от жены и детей, но не мог и работать в шуме, ему требовалось одиночество. После появления на свет Александра, их второго ребёнка, долгожданного сына, в своём кабинете писатель поставил ещё одну перегородку и попросил оббить дверь войлоком, чтобы в его рабочее пространство не проникали посторонние звуки. Дочери Марине в то время было уже 20 лет. По словам Фазиля Абдуловича, для вдохновения ему была нужна тишина и «шорох» семьи за дверью. Домочадцы привыкли вести себя очень тихо, чтобы не мешать отцу и мужу создавать свои шедевры. Антонину Михайловну друзья семьи даже называли «мадам Шорох». Фазиль Искандер вообще всю поэзию делил на «поэзию дома» и «поэзию бездомья». Пушкин – это поэзия дома, а Лермонтов – поэзия бездомья. Благодаря Антонине Михайловне он писал «поэзию дома» только потому, что она, его муза, его любимая женщина и первый критик, создавала для него гармоничное пространство. Он почти не делал ей комплиментов. Поначалу Антонину Михайловну это немного обижало, а после она поняла: всё это от природной скромности. Он считал нескромным хвастаться своей женой, точно так же, как неприлично кичиться материальным положением. Всю свою любовь он изливал в стихах. Только его творения и способны показать всю силу любви и благодарности выдающегося поэта. Впрочем, и сама Антонина Михайловна научилась выражать свои эмоции и чувства в рифме. Её стихи ёмкие, пронзительные, наполненные глубиной и смыслом. Показать их мужу она осмелились лишь, когда их сыну было уже два года. Он не восторгался, но и не ругал творчество супруги, зато дал несколько дельных советов. Но высшим признанием было согласие Фазиля Абдуловича на публикацию их совместной книги «Снег и виноград», вышедшей после их золотой свадьбы. Они пишут о любви, он в первой части «Формула розы», она – во второй «Побеги души». Правда, саму Антонину Михайловну пришлось долго уговаривать собрать свои стихотворения. Последние годы жизни писателя Антонина Михайловна писала тяжёлые стихи. В них она пыталась передать ту бездну горя, которое испытывает, видя, как муж неумолимо приближается к своей последней черте. Тогда он стал для неё почти ребёнком. Она круглосуточно находилась рядом с любимым человеком, а когда он засыпал, снова и снова записывала в свой поэтический дневник свои мысли. Грустные, наполненные неотвратимостью потери. После смерти супруга 31 июля 2016 года Антонина Михайловна пыталась найти ту точку опоры, которая позволила бы ей жить дальше. А потом стала готовить к изданию свой поэтический сборник. О себе и о нём, о любви и о жизни. Именно книга помогла ей справиться с бедой и найти силы оставаться на этой земле, где его больше нет…

“В саду из 70 роз, посаженных осенью, не прижились только три. Лилии, ирисы, тюльпаны, туберозы, гиацинты – всё это ползёт из земли. Верба уже зазеленела. Цветёт миндаль .. Я по всему саду наставил лавочек, не парадных с чугунными ногами, а деревянных, которые выкрашу зелёной краской. Сделал три моста через ручей. Сажаю пальмы ..” В своём молодом саду Чехов пытался сочетать север и юг: посадил рядом с эвкалиптом берёзку. Уезжая ненадолго из Ялты, Чехов давал сестре строгие наставления: “Милая Маша, то растение, что у меня в кабинете луковицей наружу, надо поливать раз в три дня. Берёзу раз в неделю тремя вёдрами. Камелию и азалию дождевой водой. Эвкалипт находится среди камней и хризантем, его поливать возможно чаще, каждый день” При таком уходе зацвели акации, принялись пирамидальные тополя. И сейчас в саду в Ялте около 800 деревьев, некоторые из них помнят прикосновение рук Чехова. Если бы у деревьев была память, они рассказали бы, как высокий узкоплечий человек в застёгнутом наглухо чёрном пальто выходил в сад, держа садовые ножницы, подвязывал розы, а за ним по дорожкам ходил журавль, у ног крутилась беспородная дворняга Каштан. Чехов завёл связи с зарубежными садоводствами. До сих пор в ящиках рабочего стола Чехова лежат пришедшие уже после его смерти нераспечатанные бандероли: каталоги немецких садовнических фирм. Сад Чехова продуман и спланирован так, чтобы цвести круглый год: отцветает что-то одно и тотчас зацветает другое. Английский философ Фрэнсис Бэкон назвал этот принцип садоводства с круговоротом цветения “вечной весной”. Через 80 лет принципом чеховского сада с его “вечной весной” заинтересовались в санаториях и домах отдыха, работающих на юге круглый год. Людям, приехавшим поздней осенью или зимой, дорого ощущение “вечной весны”. “Каждому дана возможность оставить след на земле: вырыть колодец, воспитать человека или посадить дерево”. Чехов посадил сад .. Публикация Веры Поляковой

Маргарите Тереховой Кто ты, Маргарита? Яркая роза, гроздь винограда, золотая птица? Нет, это все кажется. Ты – мотылек. Беззащитная душа, тончайшие крылышки. О таких, как ты, писал Теннесси Уильямс, американец. Он обвинял вас, как и самого себя, в вашей слабости, в том, что вы не копите жирок, в том, что вы не становитесь львицами. Но он и восхищался вами… Нет ничего сильнее вашей слабости. «Будьте как дети…» Не надо железных мускулов, не надо сильного духа. Будьте как дети… Оставайся беззащитной любопытной девочкой, Ритуля. Путешествуй по своей планете, как Маленький принц. Ведь о таких, как ты, писал Сент-Экзюпери, француз. Иди по своему городу, как Грета Гарбо в толпе, где ее никто не узнавал. Разговаривай с розой, которую будешь оберегать. Верь в доброту первого встречного… Ведь это буду я. И когда мы обнимемся, я опять воскликну: «Кто ты?.. Кто ты?.. Кто ты?..» Я ошибся, ты не мотылек. В нашем Театре – ты жрица любви… красоты… отчаяния… одиночества… непредсказуемый вулкан, огненная лошадь! Так кто же ты? Знаю. Чувствую. Ты – Тайна… Твой Роман Виктюк

Первый рецепт счастья: избегайте слишком долгих размышлений о прошлом. Андре Моруа

Не получилось начать новую жизнь с первого января? Начни с марта… Весна – это еще один шанс🤗

Чтобы день был хорошим, нужно обнять и согреть кого-нибудь - словом, улыбкой, кто в этом очень нуждается. И у вас на душе станет легче и светлее, а сердце наполнится радостью. ☀ 💝 Замечательного вам дня, друзья! Мы с вами делимся теплом своей души! Пусть у вас будет все отлично! 🎶 🌷

Шестьдесят лет назад, 5 марта 1966 года, умерла Анна Андреевна Ахматова Как страшно изменилось тело, Как рот измученный поблек! Я смерти не такой хотела, Не этот назначала срок. Казалось мне, что туча с тучей Сшибется где-то в вышине И молнии огонь летучий, И голос радости могучей, Как Ангелы, сойдут ко мне. Анна Ахматова

Говорите весна на носу? Чую, чую носом, ею пахнет!😊 С первым днем весны! С добрым утром!

Последняя ночь Я учу студентов писать. Могу научить любого, было бы желание. Но попалась мне Михаль, чему я мог научить ее? После первого года обучения фильм Михаль послали на фестиваль в Венецию. А сценарий полнометражного фильма взяли для постановки в Англии. Она была уверена в себе, я даже подумал, вот бы мне так. Чуть свысока слушала мои лекции, но не пропускала ни одной, мне это льстило. И вот как-то при мне она унизила другую девочку. Самую тихую в классе, Эсти. Та подошла к ней посоветоваться, и вдруг слышу, Михаль ей говорит: «Ты зря теряешь время. Лучше тебе это сейчас понять, чем позже». Я замер. Михаль увидела меня, не смутилась. — Эсти не должна жить иллюзиями, — сказала она так, чтобы все слышали. — Она не умеет писать. У нее нет никаких шансов стать сценаристом. — Извинись перед ней, — сказал я. Я еле сдерживался. — И не подумаю, — ответила Михаль. Не помню, как довел урок до конца. Не знаю, почему не удалил ее из класса. Вышел, не прощаясь. Меня завело все: и высокомерие Михаль, и покорность Эсти, и молчание всего класса. Через несколько занятий я уже понял однозначно — Михаль больна: она не чувствует боли других. Но и с Эсти выяснилось. Оказалось, что ее по блату поместил в этот класс проректор. Поэтому к ней не было особого сочувствия. И вот прошли две недели, наступил День Катастрофы. И выпадает мне в этот день преподавать. Сидят передо мной будущие режиссеры и сценаристы. Приготовил я им 20 конвертов, в которые вложил задания. Каждый вытаскивает себе конверт, как в лотерее. И должен расписать ситуацию, которую я задал. Вытащили. Начали писать. Смотрю на Михаль. Сидит, читает задание. Сначала взгляд, как всегда, чуть снисходительный... Потом вдруг оглядывается... поправляет волосы... вздыхает... На нее не похоже. Проходит несколько минут. Молчит, не двигается. Вдруг поднимает руку. — Да? — говорю. — Могу я заменить это упражнение? Я говорю — пожалуйста. Она протягивает мне конверт, я ей другой... Она берет его, собирается раскрыть, но останавливается. — Нет, я не хочу менять, — говорит. — Да, я решила, я останусь с этим, первым. И вот с этого момента на моих глазах начинает раскручиваться ну просто кино. Настоящее, документальное, по правде. Она сначала начала быстро писать... Потом остановилась. Смотрит на лист, по глазам вижу, не читает, просто смотрит на лист. Вдруг начинает рвать его. Я подошел к ней, все-таки волнуюсь... — Михаль, тебе помочь? — Нет, спасибо, — говорит. А в глазах слезы. Это меня поразило. Я думал, скорее камни заплачут, чем Михаль. Что же я ей такое дал, думаю. Беру ее задание, читаю. «Последняя ночь в Варшавском гетто. Всех назавтра вывозят на уничтожение. Об этом знают в семье, в которой есть два мальчика — двойняшки. Родители безумно их любят. И сходят с ума, не зная, как спасти. Вдруг ночью приходит поляк, мусорщик. И он говорит им, что может вывезти в мусорном баке одного ребенка. Но только одного. Он уходит, чтобы вернуться в пять утра... И вот идет эта ночь, когда они должны решить, кого же спасать». Через сорок пять минут перед Михаль лежат два листа, исписанные убористым почерком, практически без помарок. — Прочитай, — говорю ей. Она начинает читать. И встает перед нами ночь, в течение которой седеют отец и мать, решая, кого спасти. Этого, который теплый и ласковый, — Янкеля? Или того, который грустный и одинокий, Мойше? Михаль читает ровно, почти бесчувственно. В классе мертвая тишина. Когда такое было?! Она читает о том, как сидят, прижавшись друг к другу, родители, и шепчут, чтобы, не дай Бог, не услышали дети. Вначале не понимая, как можно их разделить, ведь они неразделимы! Нельзя этого сделать! Нет, нельзя. А потом понимают, что никуда они не денутся. Что обязаны выбрать одного, чтобы жил он. Так кого же отправить, кого?! Янкеля, теплого и ласкового, у которого обязательно будет семья и много детей и внуков?! Или Мойше, грустного, одинокого, но такого умного?! У которого будет большое будущее, он же, как Эйнштейн, наш Мойше! Они не знают, что решить, они сходят с ума, плачут, молчат, снова говорят, а время безжалостно, оно не стоит, и стрелка, передвигаясь, отдается в сердце. Каждая секунда отдается в сердце! Хочется сломать секундную стрелку, но что это изменит! Вот так время приближается к пяти. И вдруг муж замечает прядь седых волос на виске у жены. Раньше ее не было. Он гладит ее по волосам и говорит: — Я хочу, чтобы он вывез тебя. Она вздрагивает. Она видит его глаза, в них отражается предрассветное небо. — Ты еще родишь много детей, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты жила! Она видит, что руки его дрожат. И говорит: — Как же я смогу жить... без тебя. Они молчат безрассудно долго, ведь время уходит... И она вдруг говорит: — Я знаю, что мы сделаем. — Что? — его голос не слышен, только губы шевелятся. — Что?! — Мы бросим жребий. Ты напишешь имена. А я вытяну жребий. Так они и делают. Очень медленно, но понимая, что вот-вот часы пробьют пять, и появится этот человек, поляк, и надо будет расставаться... С Мойше? Или с Янкелем? С кем?! В классе никто не дышит, пока Михаль читает. Мы видим каждую деталь, так это написано. Дрожащие руки матери... И его руку, держащую огрызок карандаша... Вот он выводит имена своих детей... Видим, как кладет записки в свою грязную шляпу. Вот он встряхивает ею, словно в ней много записок, а ведь там их только две. И мы видим, ей-богу, видим, как медленно-медленно поднимается рука матери, чтобы опуститься внутрь шляпы и нащупать одну из записок... Эту... Нет, эту... Нащупывает, сжимает, и не может вытащить руки. Так и замирает, не разжимая пальцев. И он не торопит ее, нет, и она не может шевельнуть рукой. Но время неумолимо, и Бог неизвестно где, потому что слышится стук в дверь. Это пришел он. Ненавидимый ими и самый желанный, убийца и спаситель — поляк-мусорщик. И она вытаскивает записку. И разжимает руку. — Мойше, — шепчет он. Он первый видит имя, потому что у нее закрыты глаза. — Мойше, — повторяет она. И они оба смотрят туда, в угол комнаты, где спят их любимые дети. И вдруг видят, как красив Янкеле, обнявший Мойше во сне. Стук повторяется, муж с трудом встает и идет открывать дверь. В дверях поляк. Молчит. Все понимает. — Мы сейчас оденем его, — говорит муж. Сам подходит к кровати, осторожно разнимает братьев, так, чтобы Янкеле не проснулся, берет Мойше на руки и начинает одевать его. Как это так, не одеть сына, не умыть, не вложить ломтик хлеба в карман — это ведь женская работа. Но она не может этого сделать, не может! Муж все делает сам. И вот, уже не проснувшийся толком Мойше, передается в руки поляка. И тут только она понимает, что это навсегда. И не сдерживает крика, бросается к своему ребенку и просит его: «Ты только живи, мой Мойше! Ты только помни о нас!» Муж пытается оторвать ее от ребенка. Шепчет поляку: — Забирай его! Забирай! Дальше все происходит без заминки. Поляк без труда проходит все посты и проверки. А когда оказывается за стеной, в надежном месте, где его никто не может видеть, он раздвигает мешки с мусором, приоткрывает крышку, которой тщательно укрыл мальчика, так, чтобы только мог дышать. И говорит — ну, жиденок, вылезай, приехали. Но никто не шевелится, там тишина. Не заснул ли?! Или, не дай Бог, задохнулся? Поляк раскурочивает все... Нет ребенка. Как так?! Он оглядывается, он испуган, сбит с толку, понимает, что этого быть не может. Но так есть. Муж и жена сидят, застывшие, над спящим Янкеле. Что сказать ему, когда проснется? Кто-то царапается в дверь... И обрывается ее сердце. И что-то переворачивается в нем. Потому что так может стучать только один человек, и никто другой. В двери стоит Мойше. Он улыбается, их грустный Мойше, и говорит: — Я подумал, я все взвесил, я не могу без Янкеле. Михаль закончила читать на этом месте. Такой тишины в классе я никогда не слышал. Такого текста, написанного за 45 минут, я не помню. Михаль сказала: — Дальше я не знаю, что писать. Кто-то всхлипнул. Кто-то явно плакал. Самые мужественные (пятеро моих студентов служили в боевых частях) сидели с красными глазами. Это было похлеще всех парадов, минут молчания, скорби, — всего. В классе билось одно тоскующее сердце. Не было безразличных, нет. И тут произошло то, ради чего, собственно, я и пишу эту историю. Михаль вдруг встала и направилась в угол класса. Она шла к Эсти. Я понял это не сразу. Но она шла к зареванной Эсти. И по ходу сама не могла сдержаться. Эсти встала ей навстречу. Упал стул. Михаль обхватила Эсти, она была статная, высокая, на каблуках, а Эсти маленькая, похожая на испуганную мышь. И вот они стояли так, обнявшись, перед всем классом. И Михаль громко сказала, так, что слышали все: — Я умоляю тебя простить меня. Эсти что-то прошуршала, испуганное, никто и не услышал, что. А Михаль добавила еще, теперь уже глядя на меня: — Семен, простите меня, если можете. Я такая дрянь! Короче, это был денек. Не помню таких больше. Он промыл нас всех, прочистил, продраил, и все изменил. И я понял, нельзя никого списывать со счетов. В каждом живет эта искра, называемая «искра любви» или «точка в сердце». Прикрытая слоем грязи, бесчувствия, гордыни и всего, чего мы натаскали за свою жизнь... И вдруг «тикают часики», поднимается волшебная палочка... И, хоп... Прорывается из нас Человек. Пришло Ему время родиться. И полюбить. С тех пор прошло пять лет. Где Михаль? Где Эсти? Надо бы перевести на иврит, может быть, откликнутся? Семен Винокур, режиссер, сценарист