Аномалии мистика и не только

Святки на трассе: предсказание дальнобойщика Эту историю мне рассказала женщина, с которой мы случайно разговорились в поезде. Она долго молчала, а потом сказала: — Я не верю в гадания. Но в ту ночь судьба говорила с нами напрямую. Святки — время, когда дорога смотрит в ответ Мой муж — дальнобойщик. Зимой он всегда нервничает, особенно в святки. — В эти дни, — говорил он, — на трассе будто кто-то есть. Не люди. Что-то другое. В тот год он шёл рейсом Москва — Петербург. Мороз под тридцать, ночь, пустая дорога. Остановился у придорожного кафе — старого, с мигающей вывеской, которое водители знали много лет. Именно там он увидел старуху. Она сидела у самой обочины. Перед ней — самодельная палатка, свечи и колода карт. Свечи горели ровно, хотя ветер рвал снег горизонтально. — Судьбу покажу, — сказала она, не глядя на него. Муж хотел отмахнуться, но почему-то остановился. — Сегодня святки, — добавила старуха. — В такие ночи дорога задаёт вопросы. Не все отвечают правильно. Предсказание, от которого стало холодно Карты легли тяжело. Старуха смотрела на них долго, слишком долго. — Сегодня ночью будет страх, — сказала она. — Такой, что захочешь нажать на газ и уехать. — Ну и что? — усмехнулся муж. — Если уедешь — потеряешь самое дорогое. Если остановишься — спасёшь. — Кого? Старуха подняла глаза. В них не было ни безумия, ни игры. — Ту, что ждёт тебя. Перед уходом она сказала: — Не проезжай мимо. И смотри на дорогу. Я не должна была там быть Я — его жена. И я не должна была оказаться на той трассе. Я хотела сделать сюрприз: приехать к нему утром, когда он будет на стоянке, провести вместе день. Села на автобус. Но на полпути он сломался. — Дальше не едем, — сказал водитель. — До ближайшего кафе пешком. Был мороз и метель. Люди развернулись назад. А я пошла вперёд. Когда я дошла до кафе, внутри было странно тихо. Свет горел, но никого не было. Я села, заказала чай… и вдруг мне стало плохо. Сердце сжалось. Руки похолодели. Телефон ловил через раз. Я набрала мужа: — Мне страшно… я в кафе… Сказать больше я не успела. Испытание на дороге После кафе мужа накрыла метель. Фары светили в пустоту. И вдруг прямо на полосе он увидел человеческую фигуру. Человек стоял неподвижно. Спиной. Муж резко затормозил. Вышел из кабины — и никого не увидел. Только свежие следы на снегу, которые обрывались у обочины. И тут зазвонил телефон. Мой голос. Испуганный. Слабый. Он понял: если бы он не остановился — он бы проехал мимо меня. Свет после тьмы Он развернулся и гнал обратно, не чувствуя ни рук, ни ног. Когда он вбежал в кафе, я сидела на лавке — бледная, почти без сознания. Скорая успела вовремя. Позже мы узнали: это кафе официально закрыли год назад. Но той ночью там горел свет. И возле него сидела старуха. После Мы больше никогда её не видели. Но с тех пор в святки муж всегда останавливается. Даже если страшно. Даже если кажется, что проще уехать. — Некоторые страхи даны не чтобы напугать, — говорит он. — А чтобы спасти. Иногда судьба не кричит. Она шепчет. А в святки — показывает знаки тем, кто готов их увидеть.

Бабка предупреждала: «Не заделывай щели в полу, ему кушать надо». Я не послушал и чуть не стал ужином.

Загадать до полуночи — Еще прореха! — Лада, девица семнадцати лет от роду, склонилась над истрёпанной дедовой рубахой. Её тонкие пальцы старательно латали дыру стежок за стежком. Окно в горнице вздрогнуло: гранитный камешек просвистел мимо Ладиного уха и шлёпнулся на пол. Храп на печи прекратился, дед приоткрыл глаза, прищурился ехидно. — Ветер что ль шальной камень принёс? Лада уткнулась в свою штопку, будто оглохла. — Брось ты рубаху эту — латанную-перелатанную! — Дед повернулся на печи. — На мой век хватит! Не со мной тебе возиться надобно — с молодым соколом миловаться, пока кровь горяча! Лада молча поднялась, подошла к окну, сомкнула половинки холщовой занавески. Дед покачал седой головой. — Пошто ж, внучка, не глянула? Не занятно тебе, кто на гулянье зовет? Лада обернулась. Глаза светлые вдруг потемнели. Алые губы упрямо сжались. — Знать не желаю тех, кто камни в окна швыряет, — тихо, но твёрдо молвила Лада, — нет мне до них никакого дела. Усмехнулся дед. — Не по писарю ли пыльному сохнешь, внучка, что сидит в старой читальне да носа оттуда не кажет? Он, поди, камнями точно не бросается, да и вовсе гулять не позовет. Прирос рыжий к своим фолиантам. Вспыхнула Лада розовым цветом. — Писарь не рыжий, дедок, — поправила она глухо. — Белокурый… Дед чуть с печи не слетел от смеха.. — Белокурый, ишь ты, — фыркнул он, вытирая слезу. Лада постирала рубаху в бане и понесла на речку полоскать. Обратно шла тропинкой лесной неспеша, легонько пиная новыми лычаками резную листву. Старые маловаты стали. «Вырастет нога из валенок, что бабка-покойница впрок наваляла, а мороза так и не почую», — подумала Лада и загрустила. Пятый год кряду осень не пускала зиму на порог. Ветра дули тёплые, южные. Земля паром дышала, стужи не ведая, кусты да деревья второй, а то третий раз цветом покрывались. Трава зеленела тут и там изумрудной россыпью. На опушке Лада остановилась. На старом пеньке сидела старуха, скрюченная и сухая. — Бабушка, что же вы тут одна? — спросила Лада. — Уж не заблудились ли? Старуха подняла к ней лицо. Глаза её были пусты как два иссохших колодца. — К реке иду, девица, — прохрипела она. — Омыться надобно. Три года, милая, как свет покинул мои очи, с той поры ни разу не мылась. Путь не нахожу. Сердце Лады дрогнуло. Она присела рядом. — Полно, бабушка! Хоть осень и теплая, вода нынче студёная, окоченеете! Да и волосы ваши колтунами сплелись — в холодной воде не отмыть. — Ладу вдруг осенило. — А банька моя только истоплена! Я рубаху постирала, деда попарила. Могу и вас ополоснуть! Что скажете? Глаза старухи, хоть и слепые, казалось потеплели. — Соглашусь пожалуй. Благодарствую тебе, душенька. Когда солнце окрасило облака в малиновые тона, старуха стояла перед Ладой краше невесты. Из тщательно вымытых и аккуратно заплетенных в две косы волос исчезла седина. Чистая одёжа, которую Лада выпросила у деда, дышала ладаном и сухими травами. Дед хоть и ворчал, но отдал-таки бабкины обновки из сундука: пять лет прошло, как бабка на тот свет ушла, а он всё не мог с её понёвой и душегреей расстаться. Лада несла корзинку, покрытую вышитым полотенцем, где томилась испеченная лепёшка. Дошли они до опушки, где Лада встретила старуху. — Прощай, дитя моё, — голос старухи звучал крепко. — Девять душ мимо прошли, пока ждала я. Ни одна не остановилась, хоть просила я проводить до реки. Двое лишь носами подёргали, одна — словно от чумы бежала. Лишь ты доброту проявила. За то прими сей дар. С этими словами, старуха коснулась запястий Лады. И тотчас на нежной коже проступили две розовые отметины. Две руны, что полыхали как свежие ожоги. — Стоит тебе загадать желание, — голос старухи стал глубже, словно из самых недр земли, — соедини запястья, и желание сбудется. Нельзя присвоить чужое, нельзя заставить полюбить. Лишь избавить от чего-то себя и других сможешь. Помни, всякое деяние твоё – камень, что брошен в воду. Думай о последствиях. И знай: с каждым часом руны силу терять будут. А как полночь наступит — совсем истают. Напоследок старуха сказала: — Ежели сумлеваешься в выборе своём — руки не разнимай, пока не поймёшь, что желание твоё стоящее. Разомкнёшь — обратного пути нету… Молвив это, старуха растаяла как утренний туман, оставив после себя лишь шорох листвы. Оцепенела Лада, догадкой сраженная. В их краях давненько не встречались моренихи, служки самой Морены, богини Зимы и Смерти. Да и те, что давеча являлись, все как одна были молоды. А тут вдруг — старуха, да еще слепая! Но руны на запястьях жглись, как живой огонь. Такие отметины могли оставлять лишь моренихи… Жаль не успела Лада спросить: ежели ошибётся с желанием — руки-то нельзя разомкнуть, а что сделать надобно, чтоб воротить всё назад? На околице кто-то подобрался сзади и прикрыл Ладе ладонями глаза. — Угадай, кто?! — услышала Лада густой бас. — Ты что ли, Ждан?! — воскликнула Лада. — Напугал до полусмерти, чертяка окаянный! Перед Ладой стоял справный парень лет двадцати, лохматый и красномордый. Глазки маленькие, из-под косматых бровей не видать почти. — Я тебя весь день стерегу. Пошли в кузницу что покажу! С утра знаки подавал. Ты будто и не слышала вовсе. — Что удумал, Ждан! Мала я с тобой гулять. Вон Веселина день-деньской у кузницы вьётся. Она постарше будет. Время её пришло. Вся в соку. — Лада отмахнулась от парня как от мухи назойливой. — Знаешь ведь, что по нраву ты мне одна. Душой болею за тебя, и дед Никифор мне как родной. — Ну тогда жди ещё год пока созрею! — выпалила Лада и побежала к дому. Ох и надоел же ей ухажёр этот! Вот бы избавиться от него навсегда. Лада представила, как соединяет запястья. Никогда больше не увидит Ждана под своим окном. Вот только… У Ждана мать больна, да две сестрёнки малые. Кузнец он отменный. Не будет его — не будет опоры у семьи. На развилке двух улочек, одна из которых вела к дому, Ладе показалось, что писарь — милый Раданко — мелькнул у дома Гойны, молодой знахарки-ведуньи. Прокралась Лада тихохонько за ним подсмотреть. И точно! Гойна будто его поджидала! Только Раданко к двери подошёл, стукнуть в неё не успел, как та отворилась. И растаял Раданко в темной утробе дома… Перехватило у Лады дыхание. Ноги подкосились и села она прямо там, где стояла. С земли подняться силушки нет. Только мысли туда-сюда забегали, память картинки подбросила: вот Раданко на лодке её катает, вот венок плетёт из редких цветов полевых — все девки завидуют, вот ночами при свете сальной свечи терпеливо читать учит. А как поцелуй тот единственный вспомнила, аж горячо в груди стало и больно так, что слёзы из глаз брызнули. Всё притворство было! Закатала рукава Лада, отметины старухины аж ярким пламенем запылали, словно почуяли её горечь и обиду. Потянулись запястья друг к другу… Еле справилась с собой. Силу такую на изменщика тратить — себя не уважать. Недостоин он. Сам сгинет вместе с Гойной своей. Видать приманила его снадобьями. Слаб оказался. Не помнила Лада как в горницу вошла, как за стол села. Очнулась когда стон дедов с печи услышала. — Худо мне, внученька, ой худо! Хвороба моя видать опять вернулась! На сей раз не отпустит, в могилу заберёт… Дед давно сам с печи не вставал. Ноги отказали как бабка померла, сохнуть стали, темнеть. Хворь то отпускала, то опять терзала. Последние дни стопы почернели, аж смотреть страшно! Дед терпеливый, отшучивался. А ежели стонать начал, считай — плохо дело… Метнулась Лада к сундуку кованому. Там бабка её детские одёжи хранила. Особо любима муфта меховая была. Лисья. Задумала Лада сунуть в неё руки, чтобы запястья не разнимать, убедиться, что желание стоящее. Как иначе удержать их вместе? — Желаю избавить дедка от хворобы и старости! — быстро проговорила Лада и сунула обе руки в муфту. Еле втиснула. Засветилась муфта изнутри светом белым, аж глазам больно стало. А руки словно примерзли, окоченели. Не пошевелить. Глянула Лада на деда, а тот уже и с печи слез. Сам к кадушке пошёл, ковш взял полный воды студеной, весь и выпил. Гакнул от удовольствия, заулыбался, губы рукавом вытер. — Эх, хороша водица! Экую силу в меня влила! Хоть в пляс иди. Пойду-ка я, внученька, дров наколю. А то будто в семье мужика нету… У Лады от радости слезы полились. Побежала на крыльцо на деда полюбоваться, убедиться, не почудилось ли его исцеление. А дверь в сенцах открыть не может! Примерзла к косяку. Аж иней проступил. К окошку метнулась — в снеговом узоре всё. Холодом кладбищенским по ногам потянуло, до костей пробрало. Прислушалась Лада. Померещилось, будто ветер завывает в ставнях. Затрещал дом как при сильных морозах, заходил ходуном. Через дымоход в печь снег валить начал, на полу снежная гора росла как на дрожжах. Завалило Ладу по шею снегом — она и заголосила. Дед топором дверь разрубил, Ладу с потоком снега вынесло во двор. Глядь, Веселина бежит и воет на всю деревню: — Ждан в ледяной столб превратился! После работы ушат воды на себя вылил, а та возьми и застынь мгновенно. Так и стоит Ждан с поднятыми руками ледяным болваном! Лада по сугробам в сарафане и лычаках на босу ногу ринулась к дому Раданко. А там мать его мечется, места себе не находит. Ладу увидела, запричитала: — Сгинул мой Раданко, подо льдом застыл. У повозки колесо отвалилось ровно на мосту. Они с Гойной и полетели в реку. А та вдруг ледяной коркой толстенной вмиг покрылась. Так там под водой и лежат оба. Помчалась Лада к мосту. Свесилась через перила, вниз глядит, а из-подо льда на нее Раданко с укоризной смотрит. Глаза открыты, руки в сторону раскинуты, словно пытается лёд поднять. Села Лада на мосту, протянула руки в муфте к лесу, где старуху встретила, и взмолилась в отчаяньи: — Не желала я им зла! Не разомкнула запястья — смотри, Морена, держу их! Верни всё назад как было! Упала Лада без чувств на лёд. Синеть стала и изморозью покрываться. Белый свет в муфте стал меркнуть и постепенно к полуночи совсем погас. *** Очнулась Лада в горнице, за столом: окоченевшая, губы серые, волосы — ледышки, на ресницах иней. Сарафан к телу примёрз, не оторвать! Дед на печи стонал, умирать собирался. В дверь постучали. На пороге Раданко, живой, следом Гойна. Бутыль с тёмной жижей еле втащили. Раданко в мудрых книгах рецепт средства от дедовой хворобы разыскал. К Гойне пошёл, чтоб снадобье сварила. В лес на повозке съездили, корешок редкий для варева выкопали. Дали деду полкружки настоя, затих он сразу, успокоился, заснул. А тут Ждан ввалился. Притащил чудо дивное — самоходную коляску, чтоб дед сам мог передвигаться. Втайне от всех в кузнице мастерил. Сюрприз готовил… Как собрались все, поклонилась Лада в пол, прощения попросила. И вышла вон. Раданко на крыльцо выбежал — нет никого. С тех пор больше никто её в деревне не видел. Зима в тот год отменная выдалась, снежная, морозная... Люди говорили, будто в тех краях морениха появилась. Молоденькая совсем, глаза светлые, губы алые. И муфта меховая лисья всегда при ней.

Страх говорил «беги». Что-то внутри велело «иди к нему». Я послушала второе Было мне то ли 18 лет, то ли еще меньше. Возвращалась как-то домой от бабушки. Села, как обычно, в вагон поезда в метро, и поехала через всю Москву по прямой линии метрополитена – от почти начала ветки до практически ее конца, то есть дорога была длинной, но без пересадок. Тогда еще не было мобильных телефонов, в которые сейчас каждый смотрит, не видя ничего вокруг. В те года люди занимали себя газетами и книгами, а многие ехали просто так – глядя задумчиво перед собой или поглядывая временами на соседа напротив. Может быть, поэтому меня не особо смутил взгляд напротив сидящего мужчины лет 28, который уставился на меня пристальным взглядом. Не сказать, что я была красавицей, да и одевалась весьма скромно, и почти никогда не красилась. Поэтому с одной стороны было странно, почему он так на меня смотрит. Но с другой стороны – да мало ли что? Может, думает о своем или я ему кого-то напомнила… Думая так, я отвела от него взгляд, и погрузилась в собственные мысли. Однако путь далекий – и через время я снова поймала его взгляд на себе: пристальный, ледяной. Стало не по себе. Однако вот и моя станция, сейчас уже выходить.

Наваждение Одно время возвращалась с работы пешком по одному маршруту. И каждый раз навстречу мне попадалась интересная пара: плотный мужчина за пятьдесят и ротвейлер. Они были до смешного похожи: оба приземистые, широкогрудые, с круглыми головами и глубоко сидящими глазами. Одет мужчина всегда был одинаково: в серую куртку, синие спортивные брюки с белыми лампасами и серую кепку. Поначалу я вовсю пялилась на собачку (а на кого еще?)), а потом привыкла и только машинально отмечала, когда они проходили мимо. Приблизительно недели через две в пасмурный осенний вечер шла, задумавшись, отметила хозяина с собакой и вдруг минут через пять вижу, что они снова идут мне навстречу! Вся задумчивость вмиг с меня слетела. Первым делом оглянулась, но никого не увидела – уже смеркалось. Конечно я подумала, что ошиблась, и они в этот день встретились мне в первый раз. Но через два дня ситуация повторилась! Вот тут я зависла. Ведь только что я их уже видела! Стала лихорадочно соображать, как так могло получиться. Значит, они прошли примерно 300-400 м до светофора, перешли на другую сторону улицы, вернулись еще метров на 500, снова перешли улицу и опять попались мне навстречу? Они должны были бежать! Да и зачем? Когда они повторно встретились мне на третий день, я не выдержала. Остановилась и стала буравить парочку взглядом (сделала вид, будто говорю по телефону). Из собаки выбуровить ничего не удалось: взрослый, но молодой ротвейлер, внешне абсолютно соответствующий экстерьеру породы. И мужик тот же: крепкий, среднего роста, с простым лицом, одет в синие спортивные брюки с лампасами, серую куртку и серый головной убор. Стоп! Шапочка у него была другая! А когда я пристальнее вгляделась в его лицо, то поняла, что это не тот человек! Это оказалась другая пара! Два очень похожих человека, одинаково одетые, с одинаковыми собаками шли по одной дороге с интервалом в несколько минут. Что это было? Странно до умопомрачения. Однако самое интересное не это. Самое интересное, что больше я НИКОГДА их не видела. Как будто Вселенная загадала мне загадку, а когда я ее решила – закрыла задачник. А для себя я сделала вывод: на улице надо внимательно смотреть не только на собак)))

«40 лет назад он исчез в Альпах»: случайная находка автобуса, вмурованного в скалу В 1960-м году среди Альп потерялся туристический автобус с группой итальянцев. Дело быстро стало резонансным, потому что внутри находились итальянские студенты, почти 20 человек. В то путешествие отправились два сына судьи Верховного суда Италии. Поисковые отряды из Франции, Швейцарии, Австрии, Венгрии и Италии провели десятки мероприятий по поиску автобуса со студентами. Восстановление пути следования транспорта указывало на безопасный маршрут. Свалиться в пропасть или ущелье было попросту негде. Опрос местных жителей не дал никаких результатов. Автобус следовал в горы, и если в низовьях концентрация деревень высока, то дальше шансы на то, что удастся встретить очевидцев потерянного транспорта, стремительно уменьшались к нулю. Так и произошло. До определённого момента сумели проследить движение автобуса по сообщениям случайных очевидцев. А затем наступил информационный вакуум. Правда, дорога в горы вела одна, и съехать с неё туристы едва ли могли. Этот факт и являлся основной зацепкой следователей.

Реальная мистика: Не та бабушка

«Никогда не вбивайте гвоздь в эту стену». Почему я заставил заказчика подписать странный пункт в договоре после ремонта.

"Свалился с неба". История о мальчике, который в 1952 году взялся из ниоткуда в одном удалённом селе Наше село Боровое с 18 века представляло собой довольно крупное поселение, хотя и не претендовало на звание города. За свою историю оно переживало два сокращения. Первое в конце 19 века и за время революции. А второй большой отток населения случился в послевоенные годы. В конце 70-х годов прошлого столетия оно и вовсе оказалось ликвидировано. В 1952 году случилось событие, которое уже почти никто и не помнит, за исключением нескольких долгожителей. Зима в том году выдалась очень суровая. Две-три недели в селе люди в прямом смысле слова выживали. Забыл напомнить, Боровое находилось очень далеко от других сёл, деревень и тем более городов. Почти 35 километров до ближайшей деревни. Да и то, идти полями, весями, да лесами. Летом ещё и удавалось сходить погостить, а вот зимой – никак. Дорога одна, да и по той только на санях можно передвигаться. Поэтому все боровчане знали – запасаться припасами нужно до холодов. Потом всю зиму за пределы села не выйти. Так мы и жили. По сути, как природой задумано. Зимой – по домам сидим, запасы съедаем. А с весны по осень трудимся, чтобы следующая зима голодной не оказалась. За окном -25 градусов. Окна ледком покрыты – красочный узор мороз изобразил на них. Иногда минут на 10-15 кто и выйдет свежего воздуха глотнуть. Раньше, может, молодёжь и выбралась бы, им хоть какой мороз, в снежки поиграть, да в снегу поваляться. А в 1952 году после очередного оттока населения осталось семей десять, да и те уже из людей старшего поколения состояли. Поэтому со стороны могло показаться, что в деревне зимой никто на улицу не выходит. И вот в этот момент, в лютый мороз, на окраине села появился мальчонка. Может быть, лет 6-7. Ребёнок совсем. Видно было, что замёрз сильно, одет явно не по погоде. Женщина, которая увидела его, стоя на крыльце, позвала к себе. Мальчик посмотрел на неё без особых эмоций и зашёл в дом. Сколько она ни пыталась у него выведать, откуда взялся, как зовут, где его родители – ни слова не проронил.

ОТЕЦ По утрам снежная метелица стихала. Борис подходил к деревне неторопливо, с волнением. На улице было безлюдно, только черный пес завидя Бориса, зашелся лаем. «Не узнал, бродяга, а не я ли тебя в лесу подобрал да молоком отпаивал?» Борис прошел, не останавливаясь, к подрубленному, крытому железом дому. В избе было прохладно и сумрачно. Борис поставил чемодан и, приглядевшись, рассмотрел приделанные к стене с правой стороны от дверей деревянные нары, на которых под старым одеялом что-то зашевелилось и слабый, прерывающийся голос спросил: — Кто пришел? «Да это же отец!» — подумал Борис, и у него защемило сердце. — Это я, отец, сын твой приехал, —- сказал Борис громко и весело, словно хотел этой фразой убить давившую его сумрачность избы. — Сы... сын мой. Мой Бо... Борис? — прошепелявил старик, немного отдышавшись, глядя мутными глазами куда-то в стену. Борис наклонился к нему. Сухие руки старика обвились вокруг шеи, голова припала к груди, Потом вдруг, будто рассердившись, он оттолкнул от себя Бориса. Виновато опустив голову и размазывая по сморщенному лицу слезы, заговорил: — Глупею, верно. Стыдобушка, право стыдобушка. Ну да извинишь ты меня. А какой ты стал за четыре-то года! Хоть разок бы взглянуть. Глаза мои, глаза... Ну что ты, какой ты? Вот и уши стало закладывать. — Замолчал, но потом, спохватившись, словно извиняясь за невнимание к сыну, продолжал: — Ну как там, на севере-то, небось, холодно? Посмотреть бы, какой ты в военной форме-то... — Да ведь я не в военной, отец, я ее на стройке износил... в гражданской я. — Как так? — хлопнув ладонями по острым коленям, удивился старик. — На какой стройке? Ты ведь на флоте... — Да я с флота на стройку в Сибирь на год ездил, разве Анна тебе писем не читала? — еще больше отца удивился Борис. — Не-е-е... — тихо выговорил отец и сник, словно споткнувшись среди ровной дороги. «Что же это она? Странно, и не ухаживает, верно, за ним», — решил Борис, окидывая взглядом почти голые доски. — А где же Анна? — Анна вместе с Федором, кажись, лес ушли пилить... — А прохладно в избе, — перебил отца Борис. — Да и у дверей ты. Зябнешь, пожалуй? Чего это они тебя здесь устроили? — Ничего. Есть ли время со стариком возиться? Что я? Хлеб ем — вот и весь толк от меня. В это время на крыльце громко протопали, и в избу с клубами белого пара вбежала Анна, а с ней — Борис сразу догадался — ее муж Федор. Затопили печку, и скоро по всей избе разлилось тепло. Зажгли керосиновую лампу, сели за стол. Борис пошел звать отца, но Анна остановила его: — Мы ему туда носим. Борис посмотрел ей в глаза. Она смутилась. — Если хочешь, мне не жаль... Отец тоже заупрямился: «Мне здесь сподручнее». Только по настоянию Бориса, держась за него, пошел к столу. — Провода над деревней, а вы без света, — сказал Борис. — Евгений Васильевич, заведующий клубом, ходил по деревне, дома переписывал. На снос, видимо, хотят нашу деревню, потому и не подвели свет. — А скоро это будет? — Да ведь неизвестно. Когда дома отстроят. — А мне и без света хорошо, — резко заговорил Федор. — Я не поеду в село, пусть не думают. Там хвост-то прижмут. А здесь своя воля. — Здесь во всем выручка может быть, — подтвердила Анна. — Вот он, с головой да дельный, — кивнула она на Федора, — прошлым летом срубы срубил да и продал их в Гасилово. Можно жить. Борис ел молча и нехотя. Отец после выпитой рюмки, горячих щей и чая сидел покачиваясь. Борис попросил у Анны матрац. Она удивленно вскинула на него глаза, но, увидев на лице брата решимость, поспешила выполнить его просьбу. Старик, уложенный на матрац и укутанный теплым стеганым одеялом, заснул. Лунный свет процеживался сквозь стекло, делался желтым, болезненным. До Бориса донесся сдержанный шепот: — Принесло его. Может, думает: что уйдем? Дожидайся! Не для него дом починял. Из худого корыта игрушку сделал. Принесло... — Да обожди ты, ведь человек он, поймет. Ну, скажем ему... Поймет он — того гляди. Скажет, жениться буду, и что сделаешь? Сразу стал хозяйничать: плохо, видишь ли, старику на нарах... Утром Борис встал раньше всех. И, странно, он чувствовал себя легко, будто и вправду утро вечера мудренее. Отец спал, как ребенок, свернувшись калачиком. Борис вышел на улицу и зашагал по дороге в Гасилово. Домой он вернулся с гнедой лошадью. Отец проснулся и сидел на полу, обхватив колени руками. — А где они? — спросил Борис. — Лес, должно быть, ушли пилить, — встрепенулся, обрадовавшись Борису, отец. — Да разве они в совхозе-то не работают? — Работают, только вот дело подвернулось. После завтрака Борис сказал: — А теперь поедем в баню. В санях было мягкое, душистое сено. Старик сидел, закутанный в тулуп, привалившись к передку саней. Его редкая бороденка и усы постепенно покрывались топким инеем. «Батюшки, хорошо-то как!» — радовался Борис. Но, вспомнив о слепоте отца, задумался. Он думал об отце, который любил, бывало, и зимние морозные дни, и осенние, когда подолгу пропадал в лесу. Летом он был первый грибник, знал все потаенные грибные места. Веселый голос отца заставил его вздрогнуть. — А ну-ка, Боря, вспомни, как на масленицу ездили! Борис хорошо помнил те дни. Отец запрягал лошадь, сажал в передок маленького Борьку и ехал праздновать масленицу в село. Там, на широком расчищенном тракте, устраивались скачки. Разве забудешь такое, когда лошадь мчится, словно ветер, когда комья снега бьют о передок, а за санями клубится снежное облако и до боли замирает сердце на поворотах!.. Борис подхлестнул лошадь. И понеслись навстречу белые поля, и оглушительно забили комья в передок, и заклубился снег за санями... Старик преобразился: его туманные глаза налились светом, он привстал, замахал одетыми в варежки руками и так звонко стал выкрикивать залихватское: «Э-й, Не подкачай, светлая моя! Э-эй!..» Жиденькую его бороденку так и трепало ветром, и уже не верилось, что он незрячий. С визгом раскатило сани на последнем крутом повороте. Въехали в село. До бани надо было ехать через всю длинную, застроенную новыми домами улицу. Борис с интересом разглядывал новые пятистенки. В бане было свободно. Банщик дал им по венику и, подмигнув, сказал: «Соизвольте отметить жаркую». Они долго и ожесточенно хлестались душистыми вениками. После бани старик надел чистое белье, расчесал мягкие седые волосы и, выйдя в предбанник, порозовевший, долго сидел на лавочке, покуривая. Борис его не торопил, сидел рядом и, зная отца, рассказывал ему о событиях в мире. ...Когда они пришли в больницу, наступил уже полдень. Борис записал старика к врачу. Надо было немного посидеть в очереди, и Борис пошел в контору совхоза. Через час он вернулся, вошел в коридор и услышал бодрый голосок отца. ...Из села возвращались под вечер. Ехали неторопливо... — Боря, вот что. Вот что я тебе скажу, — вдруг, робея, начал старик. — Боря, ты уж не уезжай, я тебя прошу очень, живи у нас. Мне с тобой хорошо так, легко... Право, легко, не уезжай... Или, может, уезжай, только меня возьми с собой... Мне с тобой легко-то как! И силы вроде прибавилось. Вот, Боря, как. — Не тревожься, отец. Я буду снова работать трактористом. Комнату в селе предлагают, ну и переедем, стало быть. Хочешь, хоть сегодня! — Переедем, Боря, сегодня. Ладно. Да как и заживем-то с тобой, — радостно и как-то виновато проговорил отец. Старик, за день намаявшись, надышавшись крепким морозным воздухом, уснул. Он спал, наклонив голову на плечо, на его лице было написано не то удивление, не то любопытство, и потому Борису казалось, что вот-вот отец встанет, прищурит глаз, хлопнет ладонями по острым коленям и пронзительно гаркнет: «Ах, ехоньки! Не подкачай, светлая!..» Автор: Летописец@ #авторскиерассказы