Аномалии мистика и не только

Извинение - не означает, что ты не прав, а другой человек прав. Это всего лишь означает, что ценность ваших отношений важнее, чем собственное эго.

Василий спас волчонка. А он однажды принес на порог ребенка и жалобно скулил. Лес подступал к самой околице деревни Заозёрье. Сосны стояли стеной, смолистые, вековые, и по ночам из их глубины доносился вой — низкий, тягучий, заставлявший городских гостей вздрагивать и плотнее запирать ставни. Местные же к вою привыкли. Знали: это волки. И в этом вое была не угроза, а тоска, которую понимают только те, кто живет на краю мира. Василий — лесник, седой, с мозолистыми руками и вечно усталыми глазами — каждое утро выходил на крыльцо, садился на лавку и смотрел в сторону леса молчал. Соседи говорили: «Василий всё по жене тоскует». Жена его ум..рла лет десять назад, оставив ему только старый дом и привычку молчать. Но Василий тосковал не только по жене. Он тосковал по Бурану. Бурана он нашёл восемь лет назад. В ту зиму морозы стояли лютые — под сорок, снегу намело по крыши. Василий пошёл в лес проверить ловушки, на обратном пути услышал писк. Тонкий, надрывный, он доносился из кювета у самой обочины. Василий спустился, разгрёб снег. Волчонок. Маленький, серый, с закрытыми глазами, он дрожал и тыкался мордочкой в замёрзшую землю. Лапа была сломана, рёбра прощупывались сквозь редкую шерсть. — Ну и дела, — крякнул Василий. — Ты откуда, маленький? Он взял волчонка, засунул за пазуху. Волчонок не рычал, не кусался — прижался к тёплой груди и затих. Дома Василий уложил его на печь, на старый тулуп. Волчонка назвал Бураном — за цвет шерсти и за ту бурю, что он пережил. Выхаживал, как ребёнка: кормил из пипетки тёплым молоком, менял подстилку, делал массаж больной лапе. Соседка Матрёна, заглянувшая в избу, всплеснула руками: «Ты что, старый? Волка в дом? Дикий зверь, он тебя съест!» Василий усмехнулся: «Не съест. Он маленький. Ему помочь надо». Волчонок рос. Лапа срослась, шерсть залоснилась, глаза из чёрных превратились в янтарные. Он был красив — поджарый, сильный, с умным взглядом. В деревне его боялись. Дети обходили дом Василия стороной, старухи удивлялись. Только сам Василий знал: Буран не тронет. Он ходил за ним как собака, спал у крыльца, смотрел на прохожих равнодушно, но чужого на двор не пускал. Когда Василий хромал — старая травма давала о себе знать, — Буран подходил, подставлял плечо, поддерживал. — Умный, — говорил Василий, гладя волка по голове. — Понимает всё. Но когда Буран вырос окончательно, Василий понял: нельзя держать волка в клетке. Он открыл калитку и сказал: — Иди, Буран. Твоё место в лесу. Волк стоял, смотрел на него долгим взглядом. Потом лизнул руку, шагнул к лесу. Остановился, оглянулся. И скрылся в чаще. С тех пор они виделись редко. Иногда зимой, когда Василий выходил на крыльцо, на опушке появлялась серая тень. Стояла, смотрела. Василий махал рукой, кидал кусок мяса. Тень подходила, брала, уходила. И так — год за годом. В ту ночь Василий проснулся от странного звука. За окном выл ветер, стучал ставнями, но сквозь этот шум пробивалось что-то другое. Скрежет. Скулёж. Кто-то царапал дверь. Василий встал, накинул тулуп, вышел в сени. За дверью кто-то тяжело дышал. Он отодвинул засов, открыл. На крыльце стоял Буран. Волк был возбуждён, дышал часто, шерсть стояла дыбом. А в зубах он держал тёмный свёрток. Опустил его на доски, отступил, сел. И завыл — низко, протяжно, так, что у Василия волосы зашевелились на затылке. — Что ты принёс, Буран? — прошептал лесник. Он наклонился, развернул край промёрзшей куртки. Младенец. Маленький, с синюшным личиком, с закрытыми глазами. Он не плакал — только слабо вздыхал, и его крошечные кулачки сжимались и разжимались. — Господи, — выдохнул Василий. — Господи помилуй. Он схватил ребёнка, прижал к груди. Малыш был ледяной, лёгкий, как пёрышко. Буран стоял рядом, скулил, тыкался носом в его локоть. — Ты его нашёл? — спросил Василий, глядя на волка. — Ты принёс? Буран тявкнул — коротко, отрывисто, будто сказал: «Да, скорее, помоги». Василий забежал в избу, уложил младенца на печь, закутал в одеяла. Буран вошёл следом, лёг у порога, положил голову на лапы. Глаза его были открыты и смотрели на печь, где лежал ребёнок. Василий трясущимися руками налил в соску тёплого молока — у него была коза, молоко всегда водилось, — сунул в рот малышу. Тот сначала не брал, потом зачмокал. Глаза открыл — мутные, ничего не видящие, но живые. — Пей, маленький, пей, — шептал Василий. — Сейчас согреешься. Буран скулил тихонько, и в этом скулеже было нетерпение и тревога. Василий вызвал скорую. В трубке спросили: «Что случилось?» Он ответил: «Ребёнок. Младенец. Замёрзший. Волк принёс». Там, на том конце провода, повисла тишина. Потом голос сказал: «Ждите. Выезжаем». Через двадцать минут у дома остановилась машина с красным крестом. Врач — молодой парень в очках, — увидев Бурана, попятился. — Не бойтесь, — сказал Василий. — Он свой. Он ребёнка спас. Ребёнка забрали. Буран хотел бежать за машиной, но Василий удержал. — Нельзя, — сказал он. — Там люди. Они помогут. А ты жди. Волк сел у калитки и завыл. В больнице ребёнка отогрели, осмотрели. Мальчик, около двух месяцев, сильное переохлаждение, но жить будет. Врачи удивлялись: как он выжил? Откуда взялся? Василий рассказал про волка. Ему не поверили, но записали. А через день пришло сообщение: на трассе, в десяти километрах от Заозёрья, перевернулась машина… продолжение идет следом #рассказы

Как старый договор спас дочь от наглости матери

Муж втайне взял кредит на свадьбу брата и лишился дома

В конце зала ожидания пригрелась старушка. Вся в черном. Сухонькая. Сгорбленная. Рядом лежит узелок. В нем не было еды – иначе старушка в течение суток коснулась его хотя бы раз. Судя по выпирающим углам узелка, можно было предположить, что там лежала икона, да виднелся кончик запасного платка, очевидно, «на смерть». Больше ничего у нее не было. Вечерело. Люди располагались на ночлег, суетились, расставляя чемоданы так, чтобы обезопасить себя от недобрых прохожих. А старушка все не шевелилась. Нет, она не спала. Глаза ее были открыты, но безучастны ко всему, что происходило вокруг. Маленькие плечики неровно вздрагивали, будто зажимала она в себе какой-то внутренний плач. Она едва шевелила пальцами и губами, словно крестила кого-то в тайной своей молитве. В беспомощности своей она не искала к себе участия и внимания, ни к кому не обращалась и не сходила с места. Иногда старушка поворачивала голову в сторону входной двери, с каким-то тяжким смирением опускала ее вниз, безнадежно покачиваясь вправо и влево, словно готовила себя к какому-то окончательному ответу. Прошла нудная вокзальная ночь. Утром она сидела в той же позе, по-прежнему молчаливая и изможденная. Терпеливая в своем страдании, она даже не прилегла на спинку дивана. К полудню недалеко от нее расположилась молодая мать с двумя детьми двух и трех лет. Дети возились, играли, кушали и смотрели на старушку, пытаясь вовлечь ее в свою игру. Один из малышей подошел к ней и дотронулся пальчиком до полы черного пальто. Бабуля повернула голову и посмотрела так удивленно,будто она впервые увидела этот мир. Это прикосновение вернуло ее к жизни, глаза ее затеплились и улыбнулись, а рука нежно коснулась льняных волосенок. Женщина потянулась к ребенку вытереть носик и, заметив ожидающий взгляд старушки, обращенный к дверям, спросила ее: «Мамо, а кого вы ждете? Во скильки ваш поезд?». Старушку вопрос застал врасплох. Она замешкалась, засуетилась, не зная, куда деваться, вздохнула глубоко и будто вытолкнула шепотом из себя страшный ответ: «Доченька, нет у меня поезда!». И еще ниже согнулась. Соседка с детьми поняла, что здесь что-то неладно. Она подвинулась, участливо наклонилась к бабушке, обняла ее, просила умоляюще: «Мамо, скажите, что с вами?! Ну, скажите! Скажите мне, мамо, – снова и снова обращалась она к старушке. – Мамо, вы кушать хотите? Возьмите!» И она протянула ей вареную картофелину. И тут же, не спрашивая ее согласия, завернула ее в свою пушистую шаль. Малыш тоже протянулей свой обмусоленный кусочек и пролепетал: «Кушай, баба». Та обняла ребенка и прижала его кусочек к губам. «Спасибо, деточка», – простонала она. Предслезный комок стоял у нее в горле…. И вдруг что-то назрело в ней и прорвалось такое мощное и сильное, что выплеснуло ее горькую беду в это огромное вокзальное пространство: «Господи! Прости его!» – простонала она и сжалась в маленький комочек, закрыв лицо руками. Причитала, причитала покачиваясь: «Сыночек, сыночек… Дорогой… Единственный… Ненаглядный… Солнышко мое летнее… Воробышек мой неугомонный.… Привел.… Оставил». Она помолчала и, перекрестившись, сказала: «Господи! Помилуй его грешного». И не было у нее больше сил ни говорить, ни плакать от постигшей ее безысходности. «Детки, держитесь за бабушку», – крикнула женщина и метнулась к кассе. «Люди добрые! Помогите! Билет мне нужен! Старушку вон тую забрати, – показывала она в конец зала – Мамою она мне будет! Поезд у меня сейчас!». Они выходили на посадку, и весь вокзал провожал их влажными взглядами. «Ну вот, детки, маму я свою нашла, а вы – бабушку», – сияя от радости, толковала она ребятишкам. Одной рукой она держала старушку, а другой – и сумку, и детей. Я, глядя на них, тихо молилась и благодарила Бога за эту встречу. Странно, но большинство из тех, кому я рассказываю об этом случае, свидетелем которого стала несколько лет назад на вокзале города Кургана, не верят в то, что вот так, за несколько минут человек мог принять такое важное для себя решение. Автор Татьяна Квашнина #рассказы

2 часть Через день пришло сообщение: на трассе, в десяти километрах от Заозёрья, перевернулась машина. Мужчина и женщина — в реанимации, в тяжёлом состоянии. А в машине было детское кресло. И ребёнок пропал. — Это их, — сказал следователь, показывая Василию фотографию. — Их сын. Двух месяцев. Они ехали из гостей, отвлеклись, вылетели в кювет. Сами без сознания, а малыша... малыша кто-то вытащил. Мы думали, пог..б. А он жив. Василий молчал. Буран сидел рядом, смотрел на следователя. — Волк, — сказал Василий. — Волк вытащил. Я его выходил, а он... он запомнил. Следователь покачал головой, но спорить не стал. Родители выжили. Долго лечились, восстанавливались. А когда их выписали, они приехали в Заозёрье. Привезли гостинцев, денег хотели дать. Василий не взял. — Не мне спасибо, — сказал он. — Бурану. Он вашего сына спас. — Где он? — спросила женщина, вытирая слёзы. — В лесу, — ответил Василий. — Его место там. Они вышли на опушку. Стояли, смотрели в чащу. Им показалось, что между сосен мелькнула серая тень. Постояла, посмотрела. И исчезла. — Спасибо тебе, Буран, — прошептал мужчина. — Он слышит, — сказал Василий. — Он всё слышит. С тех пор прошло много лет. Мальчика назвали Егором. Он рос крепким, здоровым, каждое лето приезжал к деду Василию в деревню. Помогал по хозяйству, ходил в лес, собирал грибы. Василий учил его различать следы, слушать тишину, уважать зверя. — Деда, — спрашивал Егор, — а правда, что меня волк спас? — Правда, — отвечал Василий. — Буран. Самый верный зверь на свете. — А он жив ещё? — Не знаю. Волки живут недолго. Но память о нём жива. Однажды, уже подростком, Егор пошёл в лес один. Забрёл далеко, не заметил, как стемнело. Попытался вернуться — заблудился. Сел под сосной, заплакал. Вдруг из темноты шагнула серая тень. Старый волк, с седой мордой, с мутными глазами. Он подошёл, лизнул мальчика в щёку. И пошёл вперёд. Оглянулся, ждал. Егор пошёл за ним. Волк вывел его к деревне, к самому дому Василия. У калитки остановился, посмотрел на Егора долгим взглядом. И скрылся в лесу. — Это Буран, — прошептал мальчик, забегая в избу. — Деда, это Буран! — Жив, — сказал он. — Слава тебе господи. Больше Бурана не видели. Наверное, ум..р. Старый, больной, ушёл в глубь леса, как и положено волку. Но каждую весну, когда таял снег, на опушке появлялись свежие волчьи следы. Они вели от леса к дому Василия, потом обратно. Кто их оставлял — никто не знал. Но Василий говорил: «Это его потомки. Помнят. Приходят». Эту историю в Заозёрье рассказывают до сих пор. Про волка, который помнил добро. Про мальчика, которого он спас дважды — первый раз младенцем, второй раз подростком. Про то, что любовь и верность не знают границ между человеком и зверем. А вы, когда слышите волчий вой, боитесь? Или думаете: может, это он, тот самый, кто однажды спас человека? Или тот, кого когда-то спасли вы? Ведь иногда одно доброе дело возвращается через годы. И не важно, кто ты — человек или волк. Важно, что в твоём сердце живёт благодарность. #рассказы

Свекольное пятно — Рыбу слопали, а к холодцу не прикоснулись, — сказала Татьяна, складывая грязные тарелки в стопку. — Сдался им твой холодец, — усмехнулся Михаил. Мужчина сидел в кресле и смотрел на то, как его супруга убирала стол. В комнате витал сладковато-кислый запах недавнего застолья. Скомканная салфетка лежала на дне бокала, а в тарелке из-под салата отдыхала винная пробка. Завершало всю эту красоту свекольное пятно на некогда белоснежной скатерти. — Вчера весь вечер его готовила, — сказала Татьяна, и лицо её налилось краской. — Думала, что оценят, а вот нет. Плевать они хотели на мой холодец. — Ну кого ты нынче удивишь холодцом? Им вон суши подавай, да эти, как их там. Устрицы! — А ты бы лучше помог, вместо того чтобы разглагольствовать. Улыбка мужчины сменилась разочарованием. — Ладно, чего сразу завелась? Помогу, конечно. Таня приподняла увесистую стопку грязной посуды, но тут же поставила обратно. Посуда негромко звякнула. Женщина села на диван, положив натруженные руки на колени. — Устала я, Миша, — сказала Татьяна, опустив глаза. — От всего устала. — Ну ладно тебе, Тань. А кому сейчас легко? Ты думаешь, я не устал? Ещё как устал. Михаил взял початую бутылку водки со стола и плеснул немного в мутную рюмку. — Ну что ж ты творишь, паразит такой?! — взревела Татьяна, будто вмиг отошла ото сна. — Тебе же на работу утром. — Да я же чуть-чуть. Самую малость. Мужчина виновато поставил рюмку на свекольное пятно и зыркнул исподлобья на Татьяну. — Пей, чёрт с тобой, — она махнула рукой и отвернулась. — Вылетишь с завода как пробка. Вот тогда-то запоёшь по-другому. А нам ведь ещё и за институт платить. Ты о дочери подумал? — Не ссы, Танюха, у меня всё под контролем. Таня взяла стопку тарелок и ушла на кухню. Михаил остался один. Вдруг он услышал всхлипывания. — Опять плачет... Ей бы радоваться, а она слёзы льёт. — А чему мне радоваться? — донёсся голос из кухни. — Тому, что я каждый день эти копейки считаю у кассы в магазине? Тому, что всё время думаю, а что же вам сегодня приготовить? А вы потом морды воротите. То не буду, это не ем. Устала я! Понимаешь? — Ну прекрати! Завелась — хрен остановишь. Вся в мать. Михаил встал с кресла и пошёл на кухню. Он взял пачку сигарет, которая лежала на облупленном подоконнике, дёрнул разбухшую от влаги деревянную форточку и закурил. Он молча выдувал дым в густую темноту улицы, а Татьяна сидела рядом. Глаза её были красными от слёз. — Тань, да всё у нас хорошо… — Хорошо?! — вспыхнула Таня. — Ты лучше посмотри, как другие живут. Посмотри-посмотри! — Да что мне другие. У них своя жизнь, а у нас своя. — Семёновы вон машину новую купили, кроссовер китайский, а Куликовы дочке студию приобрели на Мысу. А мы что? — Семёновы, Куликовы… — усмехнулся Михаил. — Тань, ты же не знаешь, как они живут. Может, они утром просыпаться не хотят. Может, друг друга ненавидят лютой ненавистью. Чужая жизнь — потёмки. — А что мне надо знать-то? — ухмыльнулась Таня. — Да я и так всё вижу. Дураком нужно быть, чтобы не видеть. — А вот я не вижу. Может быть, я, конечно, и дурак, не исключено, но в упор не вижу. Таня молча подошла к раковине, доверху забитой грязной посудой, открыла воду и, не произнеся больше ни слова, принялась мыть. Михаил долго смотрел на то, как пыхтит жена, а потом встал, подошёл к ней со спины и обнял за талию. — Зато у нас дочка самая лучшая на свете, — сказал Михаил и прижался щекой к затылку супруги. — Да и ты у меня не промах. Такую днём с огнём не сыщешь. На лице Татьяны появилась улыбка, она повернулась и поцеловала мужа. Они ещё долго стояли, обнявшись, а вода из крана тихо шуршала о край раковины. Автор: derzkiy_pisatel #авторскиерассказы

- Ой, я бы так не смогла. Человек что овощ делается. Дёрнуться можно с лежачими больными! Сдавать их надо в специальные места! И не смотри на меня так! Чего миндальничать-то? Вон, животных усыпляют и ничего. А мы все такие гуманные. Еще в какой-то стране стариков на гору уносят, далеко и там оставляют. А еще... - хотела продолжить дальше Антонина, но Любаша ее перебила словами: - Тонь, ты бы хоть постеснялась такое говорить! Мама же это наша! Какая гора? Совсем с ума сошла! - Ну, во первых, мама не наша, а ваша. Она мужа моего мать. Что согласись, существенная разница. Во-вторых, будь даже моя, я бы тоже избавилась, когда бы она такая стала. Люба, ну ладно, ухаживать за малышами. Они ж сладкие такие! А когда взрослый становится беспомощный? Извини меня, вонючий такой! И надежды нет! Да, я еще спросить хотела. Жилье-то матери теперь куда? Ну, в смысле, раз ты ее к себе-то забрала? Квартира стоит, пустует. Я думаю, надо ее продать. Пока цены не опустились. У нас же Ваське вон учиться надо, Петька жениться хочет. Вообще, по сути, нам жилье нужнее. Ты дочку поздно родила, когда она у тебя еще вырастет? Вот по человечьи-то отказалась бы ты в пользу брата и... - Антонина не договорила. - Любушка! Любочка, где ты, доченька? - донеслось из комнаты. - Ты иди, Тоня. Мама проснулась, - Люба стала подталкивать родственницу к двери. Голова гудела, мама себя неважно чувствовала и она не спала уже три дня. Но все-таки подумалось: - А вдруг слышала разговор? Нехорошо-то как! Вошла в комнату. Надо окно распахнуть. Запах стоит тяжёлый, удушливый. Но маме всё холодно, мерзнет. Она ее в шаль закутывает. На звук шагов обернулась. Приподнялась на постели. Волосы чуть поправила. Люба посмотрела на ее руки. Натруженные, большие, а кисть тонкая. И венки бегут узорчатые. Перебирает что-то ручками. Глаза беспомощно смотрят в одну точку. Не видит мама. Вроде говорят, что на одном глазу может какой-то процент зрения вернуться, но Люба уже не верит. Подошла, привычно поменяла белье, постель. Покормила. Мама свернулась клубочком и заснула. А Люба к врачу побежала. Спросить, посоветоваться. Голова была ватная, хотелось сбежать от проблем. Долго жаловалась. Что улучшений нет, тяжело. Врач, импозантный, с бородкой быстро заполнял бумаги, очередь перед кабинетом. Поднял на Любу уставшие глаза. - Наверное, работы это... Много. У вас, - вдруг перестала лепетать та. - Хватает. А докторов - не хватает. Если бы барышня, я мог бы разливать по флаконам одно средство и раздавать его всем, то очередей бы стало меньше и больных тоже, - чуть улыбнулся он. - Какое средство? Его можно достать? - откликнулась с надеждой Люба. - Молодость. Что ж вы сразу загрустили? Так оно. Вот вы устали, жалуетесь. Всё понятно. А ваша мама жаловалась? Вы болели в детстве? Она вставала к вам ночью? - сняв очки, произнес доктор. Любаша вздохнула. Память услужливо подсовывала веер картинок. Вот она, восьмилетняя, лежит с простудой. Мама берет ее на руки и носит. Тяжело ей. Но носит. И чай делает с лимоном, и бруснику где-то достала. Почти полночь была, когда ей морса захотелось. Мама и ушла. В ночь. Вернулась с ягодами. Где взяла? Неизвестно. Под утро температура спала. Любаша уснула, а мама ушла на работу, она всегда трудилась в 2-3 местах, чтобы у них с братом все самое лучшее было. Отец их бросил крошками и судьбой детей никогда не интересовался, с мамой они не были расписаны... Однажды, в декабре Любаша и мама перед магазином стояли. Там платье висело. Серебристое такое, мерцающее. И мама так на него смотрела... Восхищенно. А потом развернулась, погладила Любашу по щеке и пошли они дальше, пальтишко ей покупать, ботики. Себе мама не купила ничего. Был еще торт. Красивый, бело-розовый. Маленький, правда. Во времена дефицита такой торт был равносилен сказке. И Любаша его почти весь сама съела. Маме немножко крема досталось сверху. Глянула на маму виновато, та ее к себе прижала, мол, ничего дочка, прорвемся, еще тортик тебе потом куплю. - Дети вырастают. И забывают, сколько сил и здоровья давали им родители. Вы же были маленькой и беспомощной? Ну а теперь ваша мама стала такой. И что ж вы ее... Что хотите сделать, а? Понимаю, устали. Но давайте на минуту задумайтесь, милая барышня. Вот вдруг не станет вашей мамы. Время у вас появится свободное. Не надо будет ночью вставать, ухаживать. Вы будете довольны и счастливы тогда? - с металлическими нотками в голосе проговорил доктор. - Ничего... Ничего, я... Просто. Вот, значит, что вы советовали, то и делать будем. Вы извините, что я так, я потом приду! - Любаша вылетела из кабинета. Щеки ее пылали. Что она делает? Как это - не станет мамы? Нет, так не пойдет. Она же... Не сможет без нее. Пусть сама давно взрослая, дочка растет. Только мама. Это все! Сколько раз Любаша рыдала, уткнувшись в ее коленки. И когда что-то случалось, стиснув зубы терпела, а в голове свербила одна мысль: - Ничего, это всё скоро закончится. И я смогу пойти домой, к маме. Она утешит, пожалеет. Подскажет, как лучше. Зазвонил телефон. Яшка, брат. - Чего тебе? Тонька была уже. Квартиру вам? Да все забирайте, надоели уже, крохоборы. Мама-то так тебя любит! Все беспокоится. Про Яшеньку спрашивает. А ты? Тогда валялся три месяца, кто за тобой ходил? Чего молчишь? Мама! Она нас с тобой одна тянула, - и Любаша в сердцах бросила трубку. По лужам шла, а не замечала. Слезы по лицу размазывала. Вышла к магазину. Смотрит - а там в витрине платье. Похожее на то. Любаша ринулась к манекену. - Оно осталось только этого размера. Вам побольше надо, не налезет, - прошептала девушка-продавец. - Да знаю я! Снимайте, заверните. Не мне это. Маме. Она у меня стройняшка, - вытерла нос Любаша. Девушка глазами только хлопала. Платье... Оно такое было. Нарядное. И что? Сейчас она, Любаша придет домой. И нарядит мамочку. По дороге торт купила. Такой же, как из детства. Было-розовый. Мама не увидит его. И пусть. Она расскажет, какой торт красивый. Через три ступеньки бежала. Дверь открыла. Слышит, дочка поет. Любаша в комнату. Танечка сидит возле бабушки, гладит ее по голове и поёт песенку. А та улыбается. - Любонька пришла. Ты иди, дочка. Поспи. Устаешь ты, родная моя, золотая. Совсем я тебя измучила, - мама протянула руку, головой завертела, пытаясь понять, где стоит Любаша. Комок в горле стоял. Дышать было невозможно. Всем даются испытания. Только вот не все их достойно проходят. И она, Любаша чуть не струсила. - Мама! - подошла, уткнулась в руки матери. Вот оно. Ощущение. Живы родители - мы дети. Нет их - сироты. Сколько бы лет не было. 10, 20, 30, 40, 50, 60 - неважно. Любому нужна мама. - Мам. Я ж тебе платьице купила. Как то, в витрине тогда. Серебристое. И торт. Сейчас мы оденемся, да чай пить. Ох, и красавица ты у меня станешь! - Любаша стала распускать мамины волосы. А та теребила платье и робко так улыбалась. Маму одели. Любаша ей волосы уложила. Танечка сбегала за духами, губки бабушке покрасила. И чайник поставила. Вспоминали, чай пили. И Любаша думала, какая же мамочка красивая! Лицо безмятежное, доброе. Нет почти сейчас таких лиц. Уходят они вместе с тем поколением. Как бы плохо и больно ей не было - ни единой жалобы, ни стона. Тут стук в дверь. Открыли. Братец Яша на пороге. Цветы в руках держит. И ананас. - Ананас-то зачем приволок? Яша! - всплеснула руками Любаша. - Так это. Мама однажды поесть хотела его. А денег не было тогда. Вот я... хочешь, каждый день ананасы носить буду? Ты прости, Люба. И на Тоньку внимания не обращай. Вот вредная баба! Ну её. Пусть мать живёт долго. Не нужны мне никакие метры, - ответил Яша. В комнату вошёл. И всё восхищался платьем маминым. А та смеялась, смущаясь. Словно и не болела. Другие дни у Любаши потекли. Она представила, сильно так, до крика, что было бы, не стань мамы. И теперь боролась за каждый ее день на земле, отчаянно, изо всех сил. - Все боялась, что приду - а мамочки нет. Стала она как ребенок - я ее купала, заплетала. И шептала: "Только живи!". Пусть в любом виде. Лишь бы рядом! - говорила она все родным. Любаша прогнала из дома ощущение безысходности и горя. Старалась чаще улыбаться. Рассказывала маме смешные истории. Говорила, что совсем скоро она встанет на ноги. И превращала каждый день в маленький праздник. То шаров с Танечкой надуют да развесят, то караоке поют. Мама очень песни любит! И у самой голос прекрасный, сильный! Им подпевать стала. - Любочка. Что-то жёлтенькое на тебе, да? - спросила однажды мама. Любаша выронила тряпку из рук. На ней было жёлтое платье в мелкий цветочек. - Ты видеть немного стала, Господи, счастье-то какое! Мамочка! - кинулась к ней. Понемногу, по стенке вначале, мама начала ходить. И не было большей радости для Любаши. Конечно, она ее не отпустила в квартиру-то свою. Пусть вместе. Рядом. Мало ли что. - Будем жить три девочки. Я, ты и Танечка. Столько же всего успеть надо! Ты ж меня стряпать хотела научить, формы для хлеба так и лежат. А у меня всегда пироги подгорают. Готовлю отлично, а с выпечкой прям неувязка какая-то. Яша обещал прийти, - целовала маму Любаша. Брат пришел. Он у них здоровый, под два метра. И сильный. Мама его шутя "медвежонком" звала. На руках маму во двор вынес. На скамейку посадил, сам рядом устроился. Залюбовалась Любаша, что мамочка у них такая аккуратненькая. В пальто новом, в шапочке красивой. Как куколка. И впервые успокоение пришло. Один шажок, другой. Все поправимо, достижимо. Только живи, мамочка. Только бы слышать твой голос. Каждый день. Потому что в тебе - сила. Так цветок не сможет без воды и солнца. Скукожится, пропадет. А в матерях - и вода, и солнце, и свет. И что пожелать вот тут можно? Пусть всегда бьются сердца матерей. Побольше им заботы и сюрпризов от детей. Букетики цветочков в ненастный день, платьице, которое пусть уже и надеть-то некуда. Но любая женщина ему рада. И в любом возрасте. Флакончик духов. И самые главные слова, которые надо говорить при жизни: - Я люблю тебя, мамочка. Только будь всегда, мамочка! Ты самое лучшее, что есть в моей жизни! Автор: Татьяна Пахоменко #рассказы

Женщина раз в неделю – по субботам – уезжает куда-то в пригород. У нее обязательно в руках большая сумка, в которой что-то лежит. Нужно добраться до автовокзала, купить билет и войти в автобус. Дорога занимает минут тридцать, затем пешком по пыльной поселковой улице. Калитка старая, она скрипит, когда открываешь, ступени крыльца с облезлой краской, дверь чем-то обита, чтобы зимой в дом не попадал холод. В комнате старушка, ей около девяноста лет. В субботу просыпается рано и начинает прислушиваться: когда скрипнет калитка? Иногда ее охватывает нетерпение, и тогда подходит к окну, приподнимает занавеску, смотрит внимательно. Женщина ставит тяжелые сумки на лавочку и начинает действовать. На плите варится суп, готовится второе. После наливает в ведро воду, моет пол и убирает пыль. У бабушки старенькая стиральная машина, но с делом справляется. Правда, приходится полоскать белье руками. Когда все закончено, приступают к еще одному важному делу – бабушку помыть надо. Чистая, в белом платочке сидит под образами и говорит: «Господь наградит тебя за твою доброту». Старушку нельзя назвать немощной, она может разогреть еду и заварить чай, и ухаживать за ней не надо. И запросто сварила бы суп или картошку. Но есть суббота – радостный светлый праздник, когда сидишь и ждешь скрипа старенькой калитки. И в доме появится женщина как ангел, как посланник Бога. И дом наполняется звуками жизни. Женщина занята домашними делами и одновременно занимает бабушку разговорами. Они много чего обсуждают: как раньше жили и как живут сейчас, какова нынешняя молодежь, что можно купить на тысячу рублей и сколько стоит лекарство в аптеке. Разговор важнее всех супов на свете, можно и потерпеть – все равно с голоду не помрешь. Но приезжает человек, разговаривает с тобой как с человеком, и ты понимаешь, что являешься частичкой общей жизни. Женщина моет пол или чистит овощи и рассказывает, как на прошлой неделе был сильный ливень, и залило весь двор. А бабушка вспомнила, как оказалась в грозу с маленьким Петенькой на руках: «Я так испугалась, наклонилась над Петенькой – так и несла, думала: пусть лучше меня убьет». Петенька вырос и уехал в далекие края, сейчас уже сам пенсионер, говорит, что пенсия маленькая – приехать не может. И дочь – бабушкина внучка – денег не дает, и два правнука, которые работать стали, скупятся. Зато есть не белом свете добрая женщина со светлым лицом, она приезжает в каждую субботу, приносит тяжелые сумки, и начинаются разговоры о том, что раньше жизнь тяжелой была, не то, что сейчас. И забываешь про старость и болячки. И как про них не забыть, когда калитка скрипнула, когда слышишь шаги, когда открывается дверь и на пороге показывается добро. Все просто: старушка – бабушка школьной подруги. Нет уже подруги, а бабушка все живет и живет, и пусть будет так, пока калитка скрипит. А люди думают, что женщина просто так не ездит, наверняка переписала на себя и бабушкин дом, и на вещи глаз положила, и деньги, которые у старушки под подушкой, прикарманила. Только не так, далеко не так: все-все Петеньке достанется. Помрет бабушка, вот тогда приедут и Петенька, и внуки, и правнуки. Приедут, обязательно приедут, только вот после их отъезда калитка скрипеть перестанет. © #ГеоргийЖаркой

Ссильничал девчонку... (Мистическая история)