Черкесский круг

ЧАСТЬ 1 ХАН-ГИРЕЙ

БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЧЕРКЕСОВ И ОЧЕРКИ ЧЕРКЕССКИХ НРАВОВ

КНЯЗЬ ПШЬСКОЙ АХОДЯГОКОI.
Бжедуги и их колена. Бжедугские князья.
Бжедуги — самое древнее племя черкесское. Судя по народным преданиям, другие черкесские племена, при своем переселении застали бжедугов в северо-западной части Кавказских гор, на юг от Кубани лежащих, как коренных туземцев. По крайней мере, не подлежит сомнению то, что они, за несколько веков до нас, жили на верховьях речки Тдоапс (Туапсе), протекающей из гор в Черное море, где и теперь не изгладились следы их пребывания, как доказывают названия многих мест. Вследствие постепенного прироста народонаселения бжедуги должны были искать более привольных долин: обитаемые ими ущелья были уже недостаточны для них, между тем как прекрасные равнины, раскинутые у северных покатостей гор, представляли много выгод; к тому же и войны с усиливающимися соседями, вероятно, их стесняли, — и они подвинулись к этим равнинам и поселились на реке Пшиш, не выходя, однако ж, из гор, [2] с которыми долговременная привычка их сроднила; да и защита, доставляемая укрепленной природою местностью, была важна для них; кроме того, пророчество старцев, предсказывавших им гибель, если они переселятся на равнины, так устрашали суеверных бжедугов, что они поклялись никогда не покидать гор.
Четыре брата, князья бжедугские, разделили племя на четыре части или удела, более или менее равные. Эти князья назывались: Черчан, Хмиш, Бегорсеко и Бастеко, Впоследствии возникшие между их потомками несогласия были причиною, что уделы последних двух князей подвинулись— один на восток, другой на запад, и, таким образом, там основались отдельные колена, получившие названия: Мехош и Вепсн. Первые же два удела, напротив того, сохранили между собою связь и удержали свое древнее наименование Бжедуг, хотя каждый из них известен стал под собственным названием, принятым по имени своего князя: удел Черчана назвался Черчанай, а Хмиша — Хмший.
Постепенно выдвигаясь на северные равнины, которым естественною границею служат — на юг цепь гор, на северо-запад и восток реки: Кубань, Шхакоаше (Псекуапс) и Адвипс (Афипс), бжедуги, т.е. племена Черченайское в Хмшейское, заняли их, построили себе селения (коадь) и занялись хлебопашеством и скотоводством, с которыми давно уже были знакомы, тем более что новые их земли, весьма удобные к возделыванию, представляли большие выгоды и вознаграждали с избытком труд земледельца.
Баснословные предания о родоначальнике бжедугских князей очень любопытны: они показывают, с какою силою народные предания проникают из одной страны в другую и сливаются с поэзией, совершенно чуждою и языку и нравам народа. В отдаленное время между черкесскими племенами были люди, известные под названием нартов, [3] составлявшие, по-видимому, особенные общества; образ жизни, характер и нравы этих людей, так резко сохранившиеся в преданиях, показывают какое-то сродство между ними и рыцарством средних веков. Один из этих знаменитых воинов, по имени Дяндеко-Севай, был родоначальником бжедугских князей. Похищенный, скоро после рождения, огромным соколом Шамгуром, он был воспитан этим пернатым хищником на вершине исполинского дуба, который гордо возвышался на горе, презирая тучи и грозы. В одной нартской песне, сложенной девушкою, говорится об этом воспитаннике сокола:Потомки бжедугского князя Черчана, основателя Черченейского племени, разделились впоследствии на две главные отрасли — Мисост и Пшьсевокан, которые опять раздробились на разные колена, принявшие имена своих основателей.
II.
Князь Аходягоко; его внешность и характер; первые его подвиги.
Знаменитый воин, которого имя мы выставили в заглавии нашей статьи, происходил из дому Аходягоко, принадлежавшего к Пшьсевоканскому колену черченайских князей. Я не видал человека, с более выразительной физиономией: лицо бледное; глаза серые, с выражением чрезвычайно смелым; лоб открытый, высокий и широкий, с глубокими морщинами. Он был роста среднего, но сложен хорошо, стройно; широкие плечи, жилистые руки, показывали его силу; живая походка и чрезвычайная ловкость — упругость его членов. Вообще вид этого замечательного человека был таков, что, встретившись с ним в лесу, в ущелье Кавказа, вы приняли бы его за смелого наездника, привыкшего проливать [4] кровь и не давать пощады врагу; но в кабинете — в стране цивилизованной — за одного из людей, способного проводить новые идеи.
Природа не была скупа к нему: в дополнение к вышесказанным физическим качествам, она одарила его душою пламенною и неустрашимою, духом предприимчивым, сильным даром слова и необычайною увлекательностью, которая была разлита в его взоре и улыбке и смягчала суровость его взгляда. Но судьба — мачеха: она расточила свои дары человеку, родившемуся среди народа, образ мыслей которого должен был заставить его устремиться со всею пылкостью души на путь кровавых деяний.
Долго не выступал он из темной неизвестности. Но вот случай представил ему возможность отличиться и обратить на себя общее внимание.
Он остановился поздно вечером в одном черченейском ауле. Ужин состоял, как обыкновенно, из свежей баранины. За ужином стали рассматривать баранью лопатку, по выпуклостям и пятнам которой черкесы делают разные заключения о предстоящей судьбе; такие гадатели называются блебхоапль. Наш князь, несмотря на природный свой ум, был очень суеверен и считал себя понимающим многие признаки, по которым отгадывают, как думал он, тайны природы, непостижимые для обыкновенных людей: он взял баранью лопатку и, рассматривая ее со вниманием, сказал, что в наступающую ночь будет тревога. В самом деле, его предсказание сбылось.
Наступившая ночь была бурна, как и готовившееся под мрачною ее завесою событие, в котором наш герой должен был играть столь счастливую для него роль. Ветер страшно шумел в лесу; дождь лился; перекаты грома повторялись часто и молния сверкала, на мгновение рассекая густой мрак. Между тем, сильная партия абедзахских [5] всадников напала на двор, расположенный отдельно от аула, у опушки леса.
Абедзахи разбили ворота и двери, ворвались в дом и, захватив добычу — женщину, девушку и мальчика, пустились в обратный путь. Два-три ружейные выстрела достаточны были для поднятия тревоги по соседству двора, сделавшегося жертвою набега. Дом нашего князя не слишком далеко отстоял от места происшествия; Аходягоко поспешил туда с двумя товарищами, которые, впрочем, скоро отстали от него, догнал неприятельскую партию и действовал при этом случае с такою решимостью и отвагою, что один он привел в ужас абедзахов и принудил их бросить на пути несчастных пленниц. Князь был вооружен луком и стрелами, которыми умел действовать с необычайною ловкостью. Одна его стрела пробила насквозь человека огромного роста, которого тело осталось на пути бегства абедзахов; другая убила наповал лошадь. Вообще, лук и стрела страшное оружие, а в руках подобного наездника, каков был наш герой, при преследовании бегущего врага, оно несравненно лучше всякого огнестрельного оружия. В эту ночь победитель употребил и военную хитрость: умея говорить на всех наречиях черкесского языка, он кричал абедзахам на собственном их наречии, что они потеряют во мраке из виду друг друга, а чтобы этого не случилось, то не мешало бы им сомкнуться теснее. Принимая опасного врага за своего товарища, оробевшие абедзахи послушались его, сдвинулись теснее, между тем как он пускал в густую толпу всадников смертоносные стрелы. Если бы это продолжалось долго, он истребил бы много людей, но между абедзахами находился один черченейский дворянин, по имени Биярках, человек храбрый; он был личным врагом победителя: неотомщенная кровь его брата, убитого нашим князем, взывала к мщению. Узнав по голосу своего врага, Биярках вывел [6] абедзахов из опасного для них заблуждения, заставил их защищаться, а сам вступил с ним в бой и убил его лошадь.
Поражение сильной партии одним наездником прославило победителя, — и с этого дня его имя прогремело повсюду: в самых отдаленных племенах досказывали о подвиге нашего князя, описывали его изумительную силу и ловкость, необыкновенные качества его оружия, — одним словом, только и было разговоров, что о страшном наезднике Аходягоко. В эту счастливую для него ночь он застрелил лошадь под хатукайским князем, находившемся в разбитой партии, который после говорил победителю: «Не приведи я абедзахов, ты умер бы в безызвестности, а теперь — с изумлением смотрят на твое оружие, о тебе только и говорят, а всем этим ты обязан мне; заплати мне за лошадь!..». Герой подарил ему прекрасного коня: остроумные шутки хатукайского князя доставляли величайшее наслаждение его самолюбию.
III.
Бжедугский знаменоносец. Кое-что из нравов бжедугов. Бжедугский разбойник Донекей.
Мы говорили сейчас о черченейском дворянине Бияркахе, своею находчивостью спасшем от гибели разбитую партию абедзахов. Он подает нам повод сделать небольшое отступление и привести любопытные черты черкесских нравов. Воспользуемся этим случаем.
Этот храбрый дворянин происходил из фамилии, которой присвоена древними обычаями обязанность — носить на войне знамя своего племени. Эта фамилия замечательна еще и тем, что многие ее члены отличались отвагою и свирепым характером. Сам Биярках был необыкновенно раздражителен. Он застрелил жену свою за какое-то ничтожное противоречие, на которое она, по неосторожности, дерзнула, хотя знала бешеный нрав его; но потом, терзаемый угрызениями совести, он сделался унылым, диким, [7] задумчивым и, наконец, зимою, кажется 1819 года, погиб при следующих обстоятельствах. Враждебные горцы густою массою ворвались в пределы черноморских казаков; он был по обязанности в числе их, со знаменем в руках. Вся одежда на нем была как снег белая; панцырь, против своего обыкновения, он не надел в этот раз, из чего все догадывались об его цели — умереть, цели, которой он и достиг. Действия горцев ограничились сожжением нескольких скирд сена и небольшою перестрелкою; но Биярках не хотел возвратиться на родину и бросился, с развевающимся в руках знаменем, в середину отряда казаков — и там его закололи пиками. Таким образом, он кончил добровольно беспокойную свою жизнь: муллы своими проповедями убедили его, что такою смертью можно искупить все преступления. Черкесы, уважающие храбрость, как высочайшее достоинство человека, очень сожалели о нем. При этом упомяну об одном случае, характеризирующем настроение черкесов. Когда его тело приволокли казаки к кордону, где находилось человек двести князей и дворян черкесских, приверженцев Мугаммед-Гирея, то хищная сорока бросилась на тело и острым клювом вырвала один глаз; черкесы-очевидцы этого случая поклялись не щадить этой кровожадной птицы — и в течение зимы несколько сотен сорок пало пронзенных пулями. Мы сами помним, какое впечатление производили на массу рассказы об этой мелочной подробности, как будто бы она была важнее потери храброго воина.
Брат этого знаменоносца черченейского, Ногойзий, отличался еще более странным характером: какая-то непостижимая жажда сделаться чем-нибудь известным не давала ему покоя! Встретит ли бывало аробников, завязших в болоте, он бросится к ним на помощь; остановится ли обоз во время переправы через реку, на берегу которой он жил, он спешит к ним, — нередко переплывает [8] реку даже в самое позднее время осени, когда поверхность ее была уже покрыта плавучими льдинами; встретит ли поблизости торговых людей, приглашает их к себе и делает им неожиданные подарки. И всякий раз, после таких услуг, он говаривал: «Знаете ли вы человека, который для вас трудился с таким усердием? Если нет, так знайте же, что меня зовут Ногойзием, и когда возвратитесь к себе, рассказывайте обо мне всем, кого ни встретите, — больше мне ничего не нужно!» Веселые, остроумные шутки, сопровождавшие его услуги, придавали им еще большую цену и предохраняли его от насмешек, которым хвастливые люди обыкновенно подвергаются. Однажды, пришлось этому искателю случая прослыть чем-нибудь проезжать через обширный лес, в котором часто скрывался знаменитый разбойник, Донекей, наводивший на всех ужас. Ногойзию советовали объехать окольною дорогою этот страшный лес, но он, презирая такие меры предосторожности, поехал прямо через темную чащу, которую все избегали, и там, погарцевав на коне, произнес громко: «Донекей, если ты здесь, в лесу, и ищешь добычи со славою, то я, Ногойзий, к твоим услугам!» В самом деле, случилось, что предводитель отважной шайки находился в лесу; высланные им люди, услышав эту похвальбу, дали ему знать о наезднике и пересказали его слова. «Не трогайте его: он храбрый человек!» — сказал Донекей и, уважая отвагу наездника, пропустил его, а впоследствии изъявил желание познакомиться с ним лично. Щедрость и отвага — лучшее у черкесов средство приобрести известность, и Донекей, конечно, и прежде знал по слуху храброго дворянина
IV.
Страх, внушаемый Донекеем. Свирепость его нрава. Нападение на турецкое судно.
При воспоминании об этом знаменитом разбойнике, [9] невольно оживает в моей памяти целый ряд ярких картин и отвлекает меня еще далее от главного лица, которому посвящен мой рассказ.
Однажды — это было очень давно — мы проезжали через тот же самый лес — Тхатчех, обширный и мрачный. Мы были на пути к бесленеевцам. Нас было человек тридцать. Впереди ехали старики, а за ними молодые всадники, шумною толпой. Прекрасный день, яркое весеннее солнце, тихий свежий ветерок, напитанный ароматом цветов, вселяли радостное настроение и придавали всем необычайную бодрость. Приближаемся к лесу; умолкли песни, обыкновенно распеваемая черкесами и так приятно сокращающие путь. Старики приказали всем спрятать нагайки, вынуть ружья из чехлов и ехать тихо, молча, пока не выедем из леса. Я не понимал, что все это значило, но мне досадно было, когда взяли у меня нагайку, поставили подле меня двух всадников, приказали молчать, и все это было сделано со всею строгостью суровым стариком — моим дядькою, который в это время казался самым несносным из всех дядек в мире. Да, я едва ли забуду его; и теперь, кажется, вижу нависшие его хмурые брови, суровое изборозженное глубокими морщинами лицо и слышу угрозы из молчаливых его уст, которые, казалось мне, размыкались для того только, чтобы делать мне строгие замечания и наставления, — одним словом, мой добрый Хассан был самый попечительный и оттого самый скучный дядька, но действительно добрый: я и теперь помню, как он плакал, когда я захворал на пути и какою заботливостью окружал меня при переправах через быстрые и опасные горные потоки и шумные речки. Повторяю: досаден был мне строгий приказ доброго старика молчать и ехать тихо; в это утро дали было мне проворную, а главное послушную лошадь, и мне хотелось поскакать, порыскать: прежде у меня был такой упрямый конь, что я [10] никак не мог справиться с ним: мне не было еще и двадцати лет. Мы проехали безмолвно мрачный лес. После я узнал, что старики опасались нападения знаменитого Донекея и отважной его шайки, которая, по слухам, находилась тогда в окрестностях страшного леса, и потому распорядились так, чтобы проехать опасное его место без шума и в готовности сражаться, в случае нападения. По возвращении нашем домой, я рассказывал своим ровесникам все, что слыхал у бесленеевцев о славном разбойнике, которого имя пользовалось громкою известностью между всеми адыге. Наше детское воображение увлекалось этим именем!.. Победителей в наших детских играх — в борьбе и метании камней обыкновенно называли Донекеем.
Донекей происходил из горного шапсугского клана Дзжи. Как простолюдин (тльфекотль), своею известностью он нимало не обязан своим предкам. С юных лет Донекей отличался расторопностью, дерзкою отвагою и смелою предприимчивостью. Человеческая жизнь и кровь были ему нипочем: главная, если и не единственная цель, к которой он стремился с такою отчаянною отвагою, была — слава как ее понимают черкесы. Его имя наводило страх на путников, которым приходилось проезжать через те места, где он временно располагался со своей шайкою. У нас в ауле жил добрый старик, родом грек, который лично был знаком с Донекеем. Производя небольшую торговлю в горах, этот старик проезжал однажды в сопровождении горца, под покровительством которого он состоял, ущельем, покрытым густым лесом. Вдруг они видят толпу вооруженных длинными винтовками людей, отдыхавших под тенью широко раскинувшихся вековых дубов. Путники наши догадались, что это за люди, и покровитель грека подъехал к ним один. Возвратясь, он объявил своему товарищу, что это Донекей отдыхает на возвратном [11] пути из набега. Грек содрогнулся от ужаса, но успокоенный своим спутником и желая приобрести покровительство столь страшного в горах человека, он поднес ему двенадцать свертков серебра, из которого черкешенки с большим искусством ткут галуны. Донекей милостиво принял подарки и обещал греку свое покровительство. «Не слишком, однако ж, полагайся на мою дружбу — я и старым друзьям иногда не даю пощады. Так, по крайней мере, говорят...» примолвил с улыбкою знаменитый разбойник — искатель славы. Он был, по словам грека, роста небольшого, но хорошо сложенный; казался сильным и ловким, со свирепым выражением лица. Приведем здесь один страшный случай, вполне выражающий зверский характер Донекея и его сподвижников.
Небольшое турецкое купеческое судно бросило якорь у берегов шапсугских. Накануне свирепствовавшая буря лишила его одной мачты. Турки поспешно занялись починкою своего корабля. Незнакомый берег их страшил, и они хотели, как можно скорее, от него удалиться и плыть к Геленджикскому заливу, где намерены были пристать для меновой торговли, под защитою своих туземных друзей-покровителей. Донекей жил недалеко от места, где турки занимались починкою корабля, и ему немедленно дали знать о богатой добыче, которую буря, не раз уже доставлявшая ему свою дань, пригнала к берегу. Донекей, как морской пират, держал при устьях речек довольно большие лодки; следовательно, ему недолго было готовиться. Со своими сподвижниками, людьми отчаянными и готовыми на все, знаменитый разбойник явился к берегу. В полночь спустили на воду три лодки, в которые поместилось человек по пятнадцати вооруженных, и на рассвете атаковали купеческое судно. Турки защищались с упорством, которым они так отличаются в оборонах. Пять или шесть человек [12] горцев пали сраженные пулями и кинжалами, и едва ли не половина остальных была переранена, в том числе и сам их предводитель. Но, тем не менее, пираты одолели турок. Донекей взобрался на палубу первый. Богатая добыча — шелковые и бумажные ткани достались в руки победителей. К полудню, когда добыча не была еще разделена между ними, старшины окрестных жителей собрались к ним, и тут завязался жаркий спор об участи пленных турок. Старшины утверждали, что эти пленные рано или поздно, переходя из рук в руки, возвратятся в Турцию, и тогда правительство, узнав об участи, постигшей его подданных, пришлет флот и войско отомстить за них; или, по меньшей мере, по праву возмездия, захватить шапсугов, посещающих Трапезунт и Константинополь по торговым делам; или, наконец, — вовсе прекратить с ними торговлю. Судили, рядили, и, наконец, они порешили не брать пленных, чтобы некому было жаловаться — и несчастные пленники, числом семь, погибли под ударами гнусных убийц!.. Очевидец этого происшествия, который жил впоследствии также у нас в ауле, рассказывал, что, когда происходили эти споры и убийства, Донекей, одетый и вооруженный, несмотря на свои раны, лежал на одной бурке, а другую держали над ним для предохранения его от солнечного зноя, между тем как вокруг него стояли его приверженцы в полном вооружении: у него было много врагов, и потому боялись, чтобы в него не выстрелили во время спора.
V.
Бжедугские сословия. Судебное устройство. Управление племенем. Съезды его представителей.
Многие черты характера Аходягоко служат только выражением вековых нравов его соотечественников и [13] потому они очень любопытны; вот почему я главу эту посвящаю исключительно особенностям бжедугского племени.
С незапамятных времен князья и дворяне в бжедугском племени составляли господствующее сословие. Князья пользовались одинаковыми правами и властью за исключением преимуществ, предоставленных коренными обычаями в пользу старших летами в роде. Дворяне, напротив того, разделялись на две степени, с различными правами. Первостепенных или больших (оркишхо) в обоих коленах: хамышейском и черченейском было только по две фамилии. Это были княжеские вассалы, со столь значительными правами, что они ограничивали власть самих князей. Замечательно, что в большей части черкесских племен существовали две только фамилии дворян этой степени, что дает нам повод думать, что князья чувствовали стеснение своей власти от преимуществ этого сословия и потому не желали его увеличения, хотя, по-видимому, гордились иметь у себя вассалов, равных с ними прав. Второстепенных дворян было много и делились они на два разряда, с маловажными различиями в преимуществах. Это, можно сказать, посредники между князьями и первостепенными. Один из разрядов носил название — княжеская охрана (пшьчеу); этот разряд мы назвали бы третьестепенным, если бы решились давать каждому предмету особенную нумерацию. Еще были дворяне, которых мы назовем здесь, для ясности, беспоместными или безаульными. Они жили в аулах других, под непосредственною властью князей и дворян первостепенных, на известных условиях зависимости; впоследствии число этого разряда дворян умножилось вновь принятыми из других племен и возведенными в это сословие.
По коренным обычаям и по образу мыслей народа, князья были обязаны предохранять подвластное им колено от чужеплеменного насилия и внутреннего беспорядка; в [14] противном случае, их подвластные уходили к другим племенам или другим образом искали себе защиты. Во избежание этого, князья, владельцы аулов — одним словом, господствующее сословие доставляло удовлетворение пострадавшим и это была единственная нить, связывающая общество, удерживающая и самобытность колена. Тем не менее, многосложность и неопределенность феодальных прав князей, как, например: захват скота, даже людей, под предлогом домашних надобностей, для удовлетворения которых древние обычаи дают им право прибегать к подобного рода насильственным займам; взыскание штрафов (швоах) за малейшее, иногда и мнимое оскорбление княжеского достоинства и другие прерогативы были источниками беспрерывных волнений, беспорядков, междуусобных распрей, нередко сопровождавшихся кровопролитием, для прекращения которого частые общие съезды (зефеси) делались необходимыми. Все это, сверх бедствий неустройства, подвергало бедный народ большому разорению: за постой и продовольствие обыкновенно ничего не платили.
При этом нельзя не упомянуть об обязанностях некоторых дворянских фамилий, которые были наследственные, из роду в род переходящие, например: «носить на войне знамя, возвещать распоряжения съездов народу (хгоу), наблюдать во время больших пиров за порядком» и т.п. Заметим, однако ж, что первостепенные дворяне не имели подобных обязанностей, которые они почли бы унизительными для себя. Князья имели еще и привилегированных служителей (биеколь); это сподручники князей, грабившие во имя их несчастный народ.
Еще более любопытны и достойны особенного внимания подробности внутреннего управления и внешних сношений племени.
Из среды дворян избирали нескольких почетнейших [15] лиц, которые производили суд и расправу; после избрания, их обыкновенно приводили к присяге — и они должны были произносить приговоры по крайнему разумению, не увлекаясь ни приязнью и злобою, ни корыстолюбием и страхом, но по внушению Бога, и по справедливости. Постоянных присутственных мест не было, а сзывали судей туда, где их присутствие было необходимо. Старшие в роде князья, пользуясь и другими преимуществами, были и главными лицами управления: они вместе со старшинами дворянскими делали общественные распоряжения, о которых глашатаи возвещали народу. Эти распоряжения касались, например, запрещения вывоза хлеба за пределы племени, в случае опасения голода, или сообщения с зараженными чумою местностями; наряда караулов и всеобщего вооружения жителей и т.п. Приведение в исполнение приговоров ограничивалось единственным средством, бывшим в руках старшин, но очень хорошо соответствовавшим нравам народа — наложением более или менее тяжкого штрафа (ккоди) на ослушников. Весь штраф предоставлялся в пользу тех, которые, по назначению старшин, должны были его взыскать. Последнее обстоятельство побуждало исполнителей общественных приговоров сильнее обязательств присяги — исполнять данное им поручение, не разбирая ни лица, ни звания подвергшихся штрафованию. Два времени года, весна и начало зимы, обыкновенно избирались для съездов, на которых рассуждали о делах племени или колена, внутренних и внешних, доставляли удовлетворение обиженным, мирили враждующих, вели переговоры с соседями, заключали мир, объявляли войну и проч. Вот основной порядок управления племенем, который и применялся к управлению аулом.
Мы говорили, что в тяжебных и спорных делах присяжные судьи произносили приговоры и решали дело; но [16] должно прибавить, что, вместо присяжных судей, можно было тяжущимся сторонам приглашать своих приверженцев, по равному числу, и этим дозволением, большею частью, все пользовались. Выслушав словесные объяснения тяжущихся — сперва жалобы, а потом возражения, судьи удаляли спорящие стороны и, по обсуждению дела, объявляли свой приговор, взяв предварительно с тяжущихся клятвенное обещание, которое иногда заменялось поручителями, — исполнить их приговор. У бжедугов не было писанных законов, но некоторые обыкновения или правила в судопроизводстве получили с незапамятных времен характер узаконений. Так, например, подозреваемый даже и в важном преступлении, может быть оправдан, если он даст очистительную присягу, т.е. присягнет в невинности своей, и два человека честных правил, указанные его обвинителями, но которые отнюдь не должны были быть явными недоброжелателями обвиняемого, подтвердят клятвою его слова. Эти правила судопроизводства сделались до такой степени ясными и удобопонятными, что всякий, сколько-нибудь сведущий в народных обычаях, мог предугадать приговор судей раньше его произнесения. Соображаясь с такими правилами, временем освященными, и руководствуясь внушением совести, судьям легко было решать дела, даже самые запутанные.
Мы уже говорили о разделении дворянства на степени; к этому должны прибавить несколько слов о делении низшего сословия на классы.
Самый, многочисленный класс народа в бжедугском племени составляют, как и в других племенах черкесского народа, так называемые тльфекотлы, которых мы для большей ясности называем в наших статьях вольными земледельцами. И самый богатый владелец аула имеет не более пяти или шести семей крестьян, между тем как его аул состоит иногда из ста и более дворов вольных [17] земледельцев; следовательно, они и составляют почти всю массу населения. Прежде бжедугские вольные земледельцы платили известную подать натурою своим владельцами но, тем не менее, они пользовались большею свободою, чем другие крестьяне и несли менее обязанностей. Условия их зависимости от владельцев заключались в следующем. При разделении имения между братьями, тльфекотль обязан был дать своему владельцу столько волов, сколько дворов или дымов составилось из одного семейства; при выдаче замуж дочерей — пару волов; после уборки хлеба — восемь или более мерок проса; когда владелец весною выжигал пастбище (пускал пал), ему давали по ягненку от каждого семейства, занимающегося овцеводством. Владелец взыскивал с них штраф или швах (собственно значит ошибка) за разные случаи, — например, если вольный земледелец на охоте добыл оленя и не принес владельцу известную часть мяса (бго) и проч. Замечательно, что, если не вся, то большая часть платы вольных земледельцев владельцу предназначалась в пользу старшего датами во владельческом семействе или роде.
Из этого видно, что и тльфекотлы были не что иное, как крестьяне, которые несли некоторые обязанности. Собственно же крепостные (пшьтлы) делились на разряды. Так, одни из них, имея и собственное свое хозяйство, работали для себя и на господ своих; другие работали только, по мере возможности, на владельца и кормились на его счет. Первые назывались рабочими (ог), вторые — дворовыми (внутренними — дехефстейт). Крестьяне пользовались правом собственность: данные им при их водворении права (хобзе), скрепленные посредством поручительства посторонних лиц (кодог), предохраняли безопасность их жизни, свободы и собственности от произвола владельца; в случае несогласия между господином и крестьянами, поручитель становился [18] посредником и прекращал несогласие; удерживал владельца от тиранства, а крестьянина принуждал к должной покорности. Вообще, посредничество и ручательство были обычаями, регулирующими многие общественные отношения.
Во всех случаях, требующих мер наказания, налагались штрафы: о телесном наказании не имели и понятия.
Все эти подробности племенной или аульной администрации, обычного права, отношений между сословиями народа, с некоторыми гарантиями, предохраняющими не только преимущества высших сословий, но и обеспечивающих низший класс от произвола первых, носят (Не следует забывать, что все связанное относится ко времени, когда писалась статья Хан-Гирея, — к сороковым годам настоящего столетия, задолго до выселения черкесов.) следы более совершенных и унаследованных от предков культурных задатков, из чего нельзя не вывести заключения, что черкесские племена стояли прежде на более высокой ступени цивилизации, но потом, с течением времени, одичали, сохранив только в общих чертах свои общественные устои.
VI.
Изменение юридических обычаев под влиянием принятия магометанства. Отношение низовых черкесов к падишаху.
Бжедуги были в глубокой древности язычниками. Распространившееся впоследствии христианское исповедание, которого следы видны и поныне в их языке и обычаях, было посеяно слабою рукою. Магометанская религия, не очень давно принятая ими, легко вытеснила языческие предания и слабые зачатки христианских идей, насажденных греческой церковью. Новое исповедание, однако, долго не имело никакого влияния на народные и общественные их дела. Таким образом, бжедуги, как и все низовые черкесы, по вере магометане, оставались во всем язычниками, т.е. [19] придерживались унаследованным от предков обычаев. Однако, торговые и другие сношения с Турциею постепенно развили дух исламизма до того, что магометанские гражданские законы начали проникать и в общественную жизнь. Духовные лица до туземных уроженцев наиболее тому способствовали: разбирательство частных и общественных дел, на основании магометанского шариата, доставляло им и влияние и вещественные выгоды. Несмотря на это, однако ж, в низовых племенах (тчах), из ста дел едва ли и пять решались духовным судом: так мало низовые черкесы были расположены отступать от вековых своих обычаев. Что же касается до политического влияния Турции, то оно было ничтожно: одни духовные идеи были причиною того, что черкесы вообще, как единоверцы с турками, признавали главенство наместника пророка; но это было только на словах, а на самом деле, они не оказывали его власти ни малейшей покорности. Впрочем, религиозное чувство и торговые связи могли бы, естественным образом, послужить более деятельному правительству сильным орудием для распространения и утверждения своей власти над закубанскими черкесами, но турецкое правительство, давно уже потерявшее свое могущественное положение среди других европейских держав, разлагающееся внутри и унижаемое извне, не могло извлечь для себя никакой пользы из добровольного признания черкесами его гегемонии, хотя оно хорошо знало всю важность для Турции этого прекрасного края и не раз обращало сюда свои жадные взоры. В таком положении были сношения Турции с низовыми черкесами до начала переобразования турецкой империи Махмудом II, которого, может быть, история назовет Великим, как начинателя великого дела просвещения страны, богато наделенной от природы, но страдавшей под игом невежества.
Этих несколько слов нужно было для разъяснения [20] положения, в котором очутился ваш герой пред лицом событий, разыгравшихся среди бжедугов.