Запах Книг

Я сидел в студии, где всегда пахнет чем-то дорогим и чуть-чуть фальшивым — кофе, духами и амбициями. Эти запахи не смешиваются, они спорят. Кофе утверждает, что здесь работают. Духи — что здесь живут. Амбиции — что здесь выживают. В таких местах всегда немного холодно, даже если кондиционер выключен. Передо мной сидела девочка. Шестнадцать лет — возраст, в котором обычно спорят с родителями, влюбляются неудачно и считают, что весь мир обязан быть понятным. Но она сидела так, будто мир давно разобрала на части и аккуратно сложила обратно, уже без лишних деталей. Это была Анна Пересильд. Я смотрел на неё и ловил себя на странном ощущении: передо мной не подросток, а человек, который уже слишком много о себе знает. Такие люди не нравятся. Они мешают остальным верить, что всё впереди. — Ты давно в терапии? — спросил я, больше для того, чтобы услышать её голос ещё раз. Она не удивилась. Видимо, этот вопрос задают ей чаще, чем про роли и песни. — Три года. Может, четыре, — ответила она споко

Я не собирался туда идти. Честно. В такие места идут либо от хорошей жизни, либо от полного ее отсутствия. У меня в тот момент было что-то промежуточное: жизнь вроде еще оставалась, но уже трещала, как старый паркет под тяжелой мебелью. И вот меня пригласили на запись к Лера Кудрявцева. Я подумал: схожу, поговорим, может, получится хоть что-то объяснить — себе, людям, хотя бы камерам. Студия встретила меня привычным холодом. Не температурным — человеческим. Там всегда чуть прохладнее, чем нужно, чтобы человек не расслаблялся. Чтобы держал спину прямо и говорил аккуратно. Но аккуратно, как выяснилось, у меня уже не получалось. Мы сели друг напротив друга. Она — уверенная, собранная, с этим телевизионным взглядом, который одновременно и сочувствует, и фиксирует каждую деталь. Я — уставший, с ощущением, что сейчас начнется не разговор, а допрос, только без протокола. Она не стала ходить вокруг да около. — Дмитрий, скажи честно, — начала она, слегка наклонив голову, — в каком состоянии ты

Я впервые услышал про эту квартиру не из новостей, а от человека с нервным тиком и дорогими ботинками. Он стоял у окна в агентстве недвижимости, глядел на мокрый асфальт и говорил так, будто продаёт не метры, а собственную биографию, аккуратно разрезанную на квадратные части. — Сто семь, — сказал он, не оборачиваясь. — И ни рублём больше. Я сел напротив, снял перчатки и посмотрел на него внимательнее. У него был тот самый взгляд — не усталый, а уставший. Разница тонкая, но принципиальная. — Вы же вчера говорили сто десять, — напомнил я. Он усмехнулся, но без радости. — Вчера у меня ещё была вера в рынок. Сегодня осталась только ипотека у покупателей и иллюзии у продавцов. Он повернулся ко мне, как будто я был не просто слушателем, а участником сделки, хотя мы оба понимали: я здесь случайный человек. — Это же не просто квартира. Это… Патрики. Двести метров до прудов. Там люди не живут — там фиксируют своё присутствие в истории. — История сейчас плохо покупается, — сказал я. — Зато дорог

Я стоял у входа в «Октябрь» и думал о том, что у каждого мужчины наступает момент, когда он выходит на красную дорожку не ради фильма, а ради женщины. И все это прекрасно понимают. Даже если делают вид, что пришли смотреть кино, обсуждать режиссуру и ловить культурные смыслы. На самом деле все ждут одного — кто с кем пришел. — Ты опоздал, — сказал охранник, не глядя в глаза, будто я был не человек, а явление. — Я не опаздываю. Я драматически задерживаюсь, — ответил я и протянул приглашение. Он посмотрел на меня с тем выражением, с каким обычно смотрят на людей, которые слишком много о себе думают, но пропустил. Внутри уже гудело. Камеры щелкали, как нервные насекомые, вспышки били в глаза, пахло дорогими духами и чем-то тревожным, почти электрическим. Журналисты стояли плотной стеной, переговариваясь, переглядываясь, оценивая друг друга и готовясь к охоте. Здесь никто не ждал кино. Здесь ждали сюжет. — Говорят, он придет не один, — шепнула девушка с микрофоном своему оператору. — Да вс

Я стоял в проходе с программкой, мятой уже по краям, и тупо пялился на люстры. В зале было красиво, слишком красиво, как в отеле, где тебе не по карману даже чай. Публика собиралась неторопливо — питерская публика, которая умеет носить пальто так, будто оно от купца Елисеева передалось по наследству. Я чувствовал себя самозванцем, но, кажется, здесь это было нормально. — Вы часто на джаз ходите? — спросил мужик в очках, усаживаясь рядом и зачем-то разглаживая пальто на коленях, хотя на нем не было ни складки. — Честно? — сказал я. — Я хожу туда, где можно просто постоять с умным лицом и не отсвечивать. Он засмеялся. Хорошо засмеялся, без напряга. — Это правильно. Тут половина зала так же делает, только рожу кирпичом делают, чтоб никто не догадался. Разговорились. Он оказался инженером, старым, советским еще, наверное. Спросил, кто играет, я сказал, что Бутман, он кивнул, мол, нормально. Про Долину никто не говорил. В программе её не было, я специально посмотрел. На сцене началось. Сакс