Всему есть предел | Рассказы

Старый, мертвый рояль, подаренный назло, занимал полкомнаты и выводил из себя фальшивым воем. Но когда настройщик снял нижнюю панель, он замер с пинцетом в руках: под декой, приклеенное на совесть, лежало послание из 1931 года, способное не только перевернуть жизнь пианистки, но и раскрыть тайну исчезновения её прадеда. Эта махина заняла половину комнаты, перегородив доступ к балкону и заслонив солнечный свет. Черный, лаковый, с резными ножками, напоминающими лапы огромного зверя, рояль «Беккер» смотрелся в типовой двушке панельного дома в Саратове так же уместно, как бальная люстра в курятнике. — Мама, но куда?! — только и смог выдохнуть Сергей, прижимаясь спиной к стене, пока грузчики с тихим матом протискивали инструмент в дверь. Тамара Павловна, свекровь, стояла посреди коридора в своем лучшем пальто и сияла, как медный самовар. — Сереженька, это не просто вещь. Это история! — торжественно провозгласила она, поправляя пышную прическу. — Увидела его в объявлении, отдавали за ко

На третий день после похорон Аня перестала дрожать. Она просто сидела на кухне матери, сжимая ледяными пальцами остывшую кружку, и смотрела в одну точку. В квартире пахло корвалолом, пыльными коврами и той особенной, тяжелой тишиной, которая наступает, когда суета ритуальных служб заканчивается и ты остаешься один на один с пустотой. Тамара Игоревна была женщиной сложной. Из тех, у кого всегда

Серый октябрьский дождь хлестал по стеклам заводской проходной так, словно хотел смыть с этого города всю грязь, накопившуюся за лето. Ольга стояла под козырьком, кутаясь в тонкий плащ, и ждала. Ждала не автобуса, не подругу, а того, кого ждать ей было, по совести говоря, не положено. Три года назад она, молодая учетчица с большими испуганными глазами, пришла в цех металлоконструкций. Семен был

В коридоре пахло сыростью и жареным луком — вечный, неистребимый запах старых пятиэтажек. Света привычно подтолкнула коляску бедром, открывая тяжелую дверь подъезда. Восьмилетний Миша в своем «троне» сидел тихо, крепко сжимая в руках игрушечный самосвал. — Ничего, сынок, сейчас приедем, — выдохнула Света, чувствуя, как привычно ноет поясница. Пандус в их доме был скорее аттракционом для

Я Лену знаю двадцать три года. С первого класса, с того самого бутерброда с докторской колбасой, который она молча переложила в мою тарелку, когда мой упал на пол. Просто переложила и улыбнулась. Я тогда еще не понимала, что это и есть Ленка — человек, который отдает последнее без лишних слов. Просто потому что у тебя беда. С тех пор мы не расставались. Ну, почти. Я вышла замуж, развелась, снова

Я — Людмила Ивановна, мама Лены. И если вы думаете, что самое страшное в родах — боль, то нет. Самое страшное начинается потом, когда в дом вместе с младенцем заходят взрослые характеры. Упрямые, гордые, глупые — и всё сразу. Лена у меня девка крепкая. Не из неженок. Выросла в нашем Петровске — городок обычный, работали с мужем не за страх: Лена на швейке, Серёга в автосервисе. Поженились тихо,

Кабина старенькой фуры «Скании» пахла, как и положено дому одинокого мужика за сорок: въедливым табаком, остывшим кофе из пакетика и въевшейся в обшивку соляркой. Виктор любил этот запах. Он был честным. Не то что запах «Шанели», которую он когда-то, дурак, дарил бывшей жене с каждой получки, а в ответ получал лишь сморщенный носик и упреки, что духи куплены в ларьке, а не в Париже. Виктору —

Ядовито-салатовый цвет толстовки в пасмурный питерский день действовал как сигнал воздушной тревоги. Вера поправила капюшон, глядя на свое отражение в витрине кофейни. Ей нравилось. Ей нравилось, что ткань мягкая, что карман на животе вмещает всё: от телефона до смысла жизни, и что этот цвет раздражает всех, кто решил, что после сорока пяти жизнь должна быть окрашена в бежевый и серый. Рядом,

Дождь барабанил по ржавой крыше «девятки» с таким усердием, словно хотел окончательно добить этот шедевр отечественного автопрома. Лена сидела на пассажирском сиденье, стараясь не касаться дверцы, от которой веяло холодом и сыростью. — Ну, завелась, родимая! — радостно выдохнул Игорь, поворачивая ключ. Машина чихнула, вздрогнула всем корпусом и, наконец, затарахтела. Лена улыбнулась. Ей нравился