Тайные Архивы

Собака лежала и жалобно скулила, а под ней лежал он, совсем маленький, никто не остановился. Остановился только дальнобойщик Иван и помог... Осень в том году выдалась холодная и сырая. Бесконечные дожди размыли дороги, ветер срывал последние листья с деревьев, и люди старались лишний раз не выходить на улицу. Трасса за городом опустела — лишь редкие машины проносились мимо, обдавая обочины грязной водой. На обочине, прямо у кювета, лежала собака. Крупная, лохматая, когда-то, видимо, красивая, а теперь грязная и худая. Она не пыталась встать, не бежала за машинами, не лаяла. Она просто лежала и скулила. Тонко, жалобно, протяжно, глядя на проезжающие мимо автомобили. Люди в машинах замечали её, но не останавливались. Мало ли бездомных собак на трассе? Каждая не накормишь, каждую не приютишь. Кто-то отворачивался, кто-то вздыхал, кто-то крутил пальцем у виска — мол, с ума сошли, собаки на дороге валяются. А собака скулила и скулила. Иногда она замолкала, опускала голову и замирала. А потом снова начинала — ещё отчаянней, ещё жалобней. Она никого не просила о помощи для себя. Она звала на помощь для другого. Иван возвращался из рейса. Дальнобойщик со стажем, он привык к долгим дорогам, к одиночеству, к тому, что на трассе случается всякое. За двадцать пять лет за рулём он видел и тонущих, и замёрзших, и сбитых. Помогал, когда мог, но чаще просто проезжал мимо — не успеть всем. В тот день он очень устал. Хотелось скорее домой, в тёплую квартиру, под душ, в кровать. До дома оставалось километров пятьдесят, и он уже представлял, как заедет во двор, поставит машину и рухнет спать. И вдруг он увидел собаку. Она лежала прямо у дороги, на мокрой траве, и скулила. Иван хотел проехать мимо — мало ли бездомных? Но что-то его остановило. Может, взгляд собаки — такой отчаянный, такой человеческий. Или то, как она смотрела не на дорогу, а прямо на него, будто знала: этот остановится. Иван притормозил, включил аварийку, вышел под холодный дождь. Собака не вскочила, не залаяла. Она только заскулила громче и попыталась подползти к нему, но не смогла — то ли силы кончились, то ли боялась отойти от того места, где лежала. — Ты чего, глупая? — спросил Иван, подходя ближе. — Заболела? Ран..на? И тут он увидел... показать полностью

Соседка дважды остановила меня у подъезда и сказала одну и ту же вещь: днём, когда квартира должна быть пустой, из-за нашей двери слышны крики девочки. Не плач. Не капризы. Именно крики — сдавленные, такие, будто у неё уже не осталось сил просить о помощи. Я тогда ещё обиделся. Не потому что не поверил. А потому что это был удар туда, куда мужчина вроде меня обычно никого не пускает: в уверенность, что дома у него всё под контролем. Я вернулся со стройки поздно, как всегда. В куртке пахло цементом, руки ныли от холода, под ногтями въелась пыль. И всё равно это была привычная, почти честная усталость. Та, с которой я жил много лет. Я всегда думал, что именно так и выглядит нормальная отцовская любовь: вовремя оплаченные счета, тёплая квартира зимой, мясо в морозилке, новые ботинки к школе, кран, который не течёт, и дверца шкафа, которую не надо придерживать коленом. Меня самого так воспитывали. Мужчина должен держать дом. Быть опорой. Не жаловаться. Меньше говорить — больше делать. Только никто не объяснил мне, что опора тоже может однажды оглохнуть. У нашего дома всё было как обычно: серый двор, детская площадка с облупившейся краской, пакеты с продуктами у чьих-то дверей, мокрые следы на ступеньках. И всё же в тот вечер даже привычные вещи казались чужими. Галина Петровна стояла у лавки без своего вечного платка на голове и смотрела не так, как смотрят люди, когда хотят посплетничать. Она смотрела так, будто уже долго решалась и теперь поздно отступать. — Андрей, ты только не сердись, — сказала она тихо. — Но я второй день слышу, как у вас в квартире девочка кричит. Я сначала даже не понял, о чём она. Или сделал вид, что не понял. — Не может быть. Днём никого нет. Я на объекте. Ира на работе. Соня в школе. Она не отвела глаз. — Тогда тебе стоит подумать, кто там всё-таки бывает. Эта фраза зашла под кожу сильнее, чем любой скандал. Потому что дело было уже не в шуме. А в том, что чужой человек намекнул: я не знаю, что происходит у меня дома. Я вошёл в квартиру резко, громче, чем нужно. В прихожей висела Сонина куртка. На кухне стояла кружка с недопитым чаем. Табурет был слегка отодвинут, как будто кто-то вставал в спешке. Телевизор молчал. Из окна тянуло мартовской сыростью. Всё было на месте. Всё выглядело настолько обычным, что от этого стало только хуже. Соня уже давно перестала быть маленькой. Пятнадцать лет — возраст, в котором ребёнок ещё живёт с тобой, но уже может исчезнуть прямо у тебя на глазах. Раньше она встречала меня в прихожей и вешалась на шею, перебивая саму себя от нетерпения. Потом стала просто махать рукой из комнаты. Потом научилась отвечать коротко. Потом вообще начала жить так тихо, что её можно было не замечать, если очень устал и очень хочешь считать это нормой. Мы с Ириной именно так и делали. Не потому что не любили её. Наоборот. Просто мы оба слишком привыкли любить делом. Ирина работала в бухгалтерии на другом конце города. Возвращалась затемно, с больной спиной и пакетом дешёвых йогуртов по акции. Я приходил позже неё или почти одновременно. Мы ужинали, обсуждали, кому что оплатить, кому куда зайти, у кого завтра ранний выход. Если Соня была дома, не грубила, училась, вовремя стирала белую рубашку и не просила ничего лишнего, нам казалось, что всё в порядке. Слово «подросток» очень удобно. Им взрослые часто прикрывают то, чего боятся увидеть. Через два дня Галина Петровна снова меня остановила. На этот раз она даже не стала заходить издалека. — Сегодня было хуже, — сказала она. — Я слышала: «Пожалуйста, хватит». Несколько раз. Я смотрел на неё и вдруг понял, что мне больше не за что спрятаться. Ни за усталость. Ни за раздражение. Ни за мысль, что старый человек что-то перепутал. В ту ночь я почти не спал. В голове всплывали мелочи, которые раньше складывались в безобидную картину, а теперь резали память как стекло. Соня стала есть через силу. Всё чаще говорила, что не хочет ужинать. Дольше сидела в ванной. Вздрагивала, если к ней подходили неожиданно. Просила оставить свет в коридоре. Однажды в стирке я заметил на её рукаве тёмное пятно и поверил, когда она сказала, что это от ручки. На прошлой неделе она сказала Ирине, что у неё болит живот, и осталась дома. А потом к обеду была уже будто бы нормальная. Слишком много «будто бы». На следующее утро я вышел из квартиры как обычно. Поцеловал Ирину в щёку на бегу. Буркнул Соне, чтобы не забыла про физику. Спустился, сел в машину, выехал со двора и свернул не к трассе, а за соседний дом. Там, у закрытого киоска, я простоял почти сорок минут, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. Мне было стыдно. И страшно. Стыдно, что я собираюсь следить за собственной семьёй. Страшно, что, возможно, уже давно опоздал. Я вернулся со двора, обошёл дом сзади и открыл дверь своим ключом. В квартире было тихо. Холодильник гудел. На сушилке висели детские носки. Из-под двери спальни тянулась полоска света. Я поднялся на цыпочках, заглянул в комнату Сони — пусто. В зале — никого. Тогда я вошёл в нашу спальню, опустился на колени и, сам не веря, что делаю это, полез под кровать. Там пахло пылью, старым деревом и чем-то давно забытым. Я видел только узкую полоску пола и край покрывала. Секунды тянулись дольше обычного. В какой-то момент мне даже показалось, что я сошёл с ума. Что сейчас выберусь оттуда, отряхну колени и никогда никому об этом не расскажу. Потом хлопнула входная дверь. Шаги были лёгкие. Знакомые. Не взрослые. Они медленно поднялись по коридору и остановились прямо у нашей спальни. Матрас над моей головой чуть прогнулся. Кто-то сел на кровать. А потом я услышал первый всхлип. Не обычный плач. Не тот, которым дети выпрашивают жалость. Это был глухой, разорванный звук человека, который слишком долго молчал и уже не умеет плакать по-другому. — Пожалуйста… хватит… — прошептал голос. У меня в груди всё заледенело. Потому что это был голос моей дочери. Я видел только её белые кеды, серые колготки и край школьной юбки. Соня должна была сидеть сейчас на алгебре. Должна была быть среди одноклассников, писать в тетради, закатывать глаза на учительницу, жаловаться на контрольную. А она сидела на нашей кровати, согнувшись так, будто у неё внутри что-то давно и мучительно ломали. Я хотел выбраться сразу. Схватить её. Спросить, кто это сделал. Почему она молчала. Почему ни я, ни мать ничего не заметили. Но что-то меня удержало. Наверное, ужас, что если я появлюсь слишком рано, она опять закроется. Соня всхлипывала всё тише, но слова продолжали срываться сами, как у человека в жару. — Я старалась… правда старалась… Пауза. — Я больше не могу… Читать далее

Ирина ехала на дачу, чтобы подготовить её к продаже. Дача досталась ей от родителей — участок в шесть соток, небольшой летний домик со старой мебелью и вещами, свезёнными сюда из городской квартиры за ненадобностью. С мужем они иногда приезжали сюда. Ничего не сажали, просто отдыхали, приглашали друзей на шашлыки. Ирина вспомнила и вздохнула. Муж ушёл от неё четыре года назад к молодой любовнице. Сын вырос, недавно женился. Прошлым летом он иногда бывал на даче с невестой и друзьями. Ирина старалась им не мешать, не ездила. Одной ей дача не нужна. «Продавай её, мам. Толку от этой дачи никакого, одна головная боль. У Оксаниных родителей есть, если что…» — сказал сын. Ирина вышла из автобуса и пошла знакомой дорогой к дачам. Ухоженные участки с новыми домами чередовались с запущенными, со старыми маленькими домиками. Люди старятся, умирают, а молодые строят или покупают дома поближе к городу, чтобы можно было в них жить. А старые дачи никому уже не нужны. Земли мало, если построить дом побольше, от участка ничего не останется. Если найдётся покупатель, то считай, что ей повезло. С такими мыслями Ирина дошла до своего участка, заросшего травой. Показалось, что дом стал ещё меньше. Внутри сыро и зябко, несмотря на тёплую погоду. Печки нет, но есть электрическая плитка. В прохладную погоду грелись горячим чаем. Ночевать не оставались, ехали домой… Ирина осмотрелась. Нахлынули воспоминания о детстве, родителях, муже… Дом стоит, а родных людей в нём нет и никогда не будет. Поняла, что и разбирать тут нечего, всё на выброс. Она привезла с собой термос с горячим чаем. Вышла с ним на улицу, села на импровизированную лавочку – доску, положенную на кирпичи у стены дома. Раньше родители засаживали весь участок картошкой и другими овощами. Любили отдыхать здесь от работы. Ирина налила в крышку термоса чай и стала пить мелкими глотками, обжигаясь. — Никак соседка приехала? Давно вас не было видно, — окликнул её сосед через невысокий забор. — Здравствуйте… — Ирина замялась, вспоминая его имя, — Павел Семёнович. — Вспомнила? – старик хитро прищурил глаза. Выглядел об довольно бодрым, но сильно постарел, волосы и брода совсем стали белыми. — Здравствуй, Иринушка. Наконец-то приехала. А то участок совсем зарос. Я в прошлом году косил траву, ты уж извини. — Что вы, спасибо, Павел Семёнович. А вы давно приехали? Гляжу, уже засадили весь участок. — А я, можно сказать, и не уезжал. — Старик посерьёзнел, изменился в лице. – Умерла моя Машенька полтора года назад. Помнишь, какие розы она выращивала? Весь дом тонул в цветах… — Павел Семёнович вздохнул. – Хочешь, тебе дам рассаду? У меня много осталось. — Спасибо, Павел Семёнович, но не надо. Я дачу продать решила. Приехала посмотреть. — Прода-ать? – переспросил он. – Ну и что? Посади, пусть растут цветочки, тебя радуют и тех, кто купит дачу. — А давайте, — согласилась Ирина. – Только мне нужны неприхотливые цветы, какие попроще, за которыми ухаживать не нужно. Я ведь не собираюсь здесь жить. — Да и пожила бы, пока не продала дачу. Воздух здесь какой, тишина. – Стоило произнести, как тут же неподалёку включили музыку. — Ну, не без этого, — засмеялся старик. – Люди отдыхать приезжают. А я сейчас схожу в дом и принесу тебе, что осталось у меня. Вскоре он принёс целую коробку рассады. Отогнул две доски в заборе и пролез к Ирине на участок. — Показывай, где посадить хочешь. Лопата есть? Неси. Два часа они расчищали место от травы, вскапывали землю, сажали цветы. Потом пили чай из термоса на лавочке. — Приживутся ли? – засомневалась Ирина, глядя на ростки цветов. — Приживутся, никуда не не денутся. Машенька говорила, что розы растут и цветут только у хороших людей. Многие просили у неё рассаду, а мало у кого приживалась. Цветы чувствуют душу человека, растут лишь у тех, у кого чистая душа. — Жалко будет, если не приживутся. Я же работаю, на выходные только смогу приезжать, — сказала Ирина. — А я на что? Пригляжу за ними, полью. Вот и посмотрим, какая у тебя душа. – Павел Семёнович засмеялся. – Да не пугайся. У тебя приживутся. Человека видно сразу. Вечером Ирина уехала, пообещав приехать в следующие выходные. Но приехала лишь через две недели. Цветы прижились, некоторые уже зацвели. — Я же говорил, — гордо сказал Павел Семёнович. Ирина привезла ему конфет, свежий батон, колбасы. — Вот спасибо, уважила. А то в лавке у нас выбор небольшой. Пойдём ко мне чай пить. У старика дом был побольше, с печкой и кроватью. — Вы сказали, что не уезжали с дачи. Вы что же, и зимой здесь жили? Но почему? — спросила Ирина. — Ох, Иринушка… Когда Машенька умерла, я остался один. Сын с женой переехали ко мне, а свою квартиру отдали внуку. Он только что женился. Сначала всё хорош было. Потом невестка стала выговаривать, что храплю по ночам, спать мешаю, грязи от меня много… Помылся, бельё постирал, развесил в ванной, а она нос воротит, что моё бельё плохо пахнет, мол, в ванную зайти невозможно. Вот я и уехал на дачу. Тут спокойнее, да и к Машеньке ближе. Разговариваю с ней. — Старик посмотрел на фотографию жены на стене. – С выгоревшего снимка на стене на них смотрела миловидная улыбчивая женщина, а вокруг неё розы стеной. — Машенька всегда говорила, что дети отдельно должны жить, да я забыл. Сын приезжал, уговаривал в дом престарелых поехать. Мол, там тепло, сухо, кормят и присматривают. А я подумал и решил, что пока хожу и могу за собой ухаживать, лучше поживу на даче. — Да дом-то не утеплён. Как же вы тут зимой жили? — Зима тёплая была. Только спину прихватило. Сосед привёз из города лекарство. А летом тут хорошо. Дальше я не заглядываю. Может, до следующей зимы и не доживу. Да ты не смотри на меня так. Я смерти не боюсь. Скорее с моей Машенькой увижусь. — Глаза старика повлажнели. Покупателей на дачу пока не нашлось. Ирина и не поехала бы больше, да обещала соседу продукты привезти. Жалко его было. Она всё же уговорила Павла Семёновича дать адрес сына. Съездила к нему, пристыдила, что отца не навещает. показать полностью

Он спокойно прогуливался по парку со своей матерью… И вдруг замер, увидев свою бывшую жену, спящую на скамейке, рядом с которой лежали двое младенцев… И то, что он узнал потом, изменило всё. Это был один из тех тихих октябрьских дней на севере Огайо, когда солнечный свет становится мягким и золотистым, и всё кажется мягче, чем есть на самом деле. Листья шуршали по пешеходной дорожке в парке Ривертон. Бегуны пробегали мимо в размеренном ритме. Птицы пели на редеющих деревьях. Но Роуэн Хейл ничего этого не замечал. Ни ветерка. Ни звуков. Даже спокойного голоса матери, идущей рядом. Потому что в тот момент, когда он посмотрел на дальний край парка, всё внутри него остановилось. Там, на старой деревянной скамейке с облупившейся краской и следами многолетней непогоды, сидел последний человек, которого он ожидал увидеть снова. Клара. Его бывшая жена. Женщина, с которой он когда-то делил крошечную квартирку над пекарней в Дейтоне, когда у них было больше мечтаний, чем денег, и больше любви, чем они могли защитить. Роуэн остановился. На секунду он задохнулся. Его мать, Хелен, сразу это заметила. Она взяла его за руку и нахмурилась. «Роуэн?» — тихо спросила она. «Что случилось?» Он не ответил. Он просто продолжал смотреть. Клара спала на скамейке, слегка наклонив голову набок, пряди волос падали на щеку, когда ветер поднимал их и отпускал. На ней была тонкая куртка, которая казалась слишком легкой для прохладного дня, и даже с того места, где он стоял, она выглядела измученной. Не та усталость, которая приходит после плохого ночного сна. Такая, которая одолевает человека, когда жизнь слишком долго была слишком тяжелой. Затем Роуэн увидел то, что было рядом с ней. И все его тело похолодело. Два младенца. Сначала он не мог этого понять. Картина перед ним казалась невероятной, словно из чужой жизни, а не из его собственной. Но они были там. Два крошечных младенца спали бок о бок на скамейке рядом с Кларой. Один был завернут в мягкое желтое одеяло. Другой — в бледно-зеленое. Их щеки были розовыми от прохладного воздуха. Их дыхание было медленным и спокойным. Они выглядели такими маленькими, такими хрупкими, такими неуместными посреди парка, что сердце Роуэна заколотилось в груди. Позади него его мать ахнула. «Боже мой…» — прошептала она. Этот звук разбудил Клару. Её глаза медленно открылись, тяжёлые от сна и растерянности. На мгновение показалось, что она не понимает, где находится. Затем её взгляд остановился на Роуэне. И всё на её лице изменилось. «Роуэн…» Его имя сорвалось с её губ усталым, хриплым шёпотом. Не шок. Не паника. Просто… измождённость. Роуэн подошёл ближе, его голос прозвучал резче, чем он хотел. «Что ты здесь делаешь?» — спросил он. Затем его взгляд снова опустился на младенцев. «И чьи это дети?» Рука Клары мгновенно, почти инстинктивно, скользнула, защищая одеяло младенца в зелёном. Затем она снова посмотрела на него. Её глаза были тихими. Слишком тихими. «Они мои», — тихо сказала она. И в этот момент Роуэн почувствовал, как земля ушла из-под ног. Год назад Клара исчезла из его жизни, оставив после себя лишь молчание, боль и вопросы, на которые он был слишком горд, чтобы ответить. Теперь она сидела на скамейке в парке, измученная, едва держась на ногах… с двумя детьми, о которых ему никто никогда не рассказывал. И правда о причинах её исчезновения оказалась для него полной неожиданностью… Продолжение 

Их называли “элитой”. Они надругались над студенткой и бросили её, как сломанную куклу. Но карма выбрала скальпель: спустя время девушка сама провела над ними “исправление ошибок” Январь 1999 года. Загородное шоссе, ведущее к областному центру Зареченску, напоминало белую бесконечность — метель замела асфальт, превратив дорогу в безжизненную пустыню. Столбик термометра за окном показывал минус двадцать семь, и в этой ледяной тишине каждый звук казался неестественным, чуждым. Черный внедорожник с тонированными стеклами разрезал снежную пелену, как раскаленный нож сквозь масло. В салоне, утопая в запахе дорогой кожи и дешевого виски, на заднем сиденье лежала девушка. Ей было девятнадцать. Еще вчера она готовилась к экзамену по анатомии в медицинском колледже, перебирала конспекты и пила чай с корицей. Сейчас она смотрела в потолок невидящими глазами. Ее пуховик был разорван на плече, шапка потерялась где-то на снегу. Она не плакала — организм включил защитный механизм, отключив все эмоции, оставив лишь глухую, давящую пустоту внутри. На передних сиденьях расположились двое мужчин. Крепыши лет по сорок, с тяжелыми челюстями и пустыми глазами. За рулем сидел тот, кого называли Коробейником, рядом — его вечный спутник по кличке Штырь. Они переговаривались вполголоса, изредка хрипло посмеиваясь, как будто ничего особенного не случилось. — Хорошо погуляли, — протянул Коробейник, поправляя зеркало заднего вида. — Шеф доволен. — Она хоть живая? — лениво поинтересовался Штырь, даже не оборачиваясь. — Дышит. Шеф сказал — выкинуть, а не добивать. Значит, выкинем. Рядом с девушкой, развалившись на сиденье, курил сам хозяин района — человек, которого в городе знали под прозвищем Хорь. Настоящее имя — Руслан Игоревич Третьяк. Сорок пять лет, внешность провинциального актера, взгляд хищника. Он стряхнул пепел на коврик и лениво похлопал девушку по щеке. — Эй, очнись, красавица. Приехали. Машина остановилась на обочине. Справа — черный лес, слева — заснеженное поле, уходящее в никуда. Хорь открыл дверь и, не церемонясь, вытолкнул девушку наружу. Она упала в сугроб, даже не вскрикнув. Снег мгновенно забился под одежду, холод обжег кожу, но она не пошевелилась — только смотрела в темное небо, с которого все еще сыпались мелкие колючие звезды. Хорь вышел из машины, навис над ней. В свете фар его лицо казалось вырезанным из дерева — грубым, невыразительным, лишенным всякого подобия души. — Ты запомни этот день, девочка, — сказал он, выпуская струю дыма в морозный воздух. — Запомни, кто ты есть на самом деле. Никто. Пустое место. И ты никогда не станешь кем-то большим. Он пнул снег в ее сторону, развернулся и сел обратно в машину. Джип взревел, обдав ее выхлопными газами, и укатил в сторону города. Красные огоньки задних фонарей быстро растаяли в метели. Девушка лежала в сугробе. Она чувствовала, как мороз пробирается под кожу, как немеют пальцы на руках и ногах, как дыхание становится все реже и поверхностнее. Но этот холод был ничем по сравнению с тем, что творилось у нее внутри. В эту минуту, глядя в пустое черное небо, она приняла решение. Не то решение, которое принимают от отчаяния. А то, которое принимают, когда понимают, что обратного пути нет. Она заставила себя подняться. Руки не слушались, ноги подкашивались, но она встала. Пошла вперед, туда, где, как ей казалось, должен быть город. Шаг за шагом, проваливаясь в снег по колено. Она знала одно: она выживет. Она выучится. И она вернется. Часть первая. Новая жизнь. Семь лет спустя. 2006 год. Москва. Зареченск остался в прошлом, как страшный сон, который забываешь сразу после пробуждения. Девяностые, с их бандитскими разборками и стрельбой на улицах, канули в историю. Наступила эпоха гламура, дорогих ресторанов и стеклянных башен бизнес-центров. На двадцатом этаже небоскреба на Кутузовском проспекте располагался офис холдинга «Третьяк Групп». В кабинете с панорамными окнами сидел Руслан Третьяк, тот самый Хорь. Но сейчас его трудно было узнать. Исчезла кожаная куртка с золотыми молниями, исчезла малиновая рубашка и золотая цепь на шее. Теперь на нем был костюм от Бриони, идеально сидящий по фигуре, часы Patek Philippe на запястье и очки в тонкой оправе, придававшие ему солидность. Он стал уважаемым человеком, меценатом, попечителем детских домов. Напротив него сидел его сын. Двадцать лет, спортивная фигура, нагловатая улыбка, взгляд человека, который привык получать все, что захочет. Кирилл Третьяк учился на третьем курсе МГИМО, ездил на черном «Порше», и у него была репутация, которая в обычном мире вызвала бы отвращение, а в его мире считалась признаком успеха. — Слушай, отец, — Кирилл откинулся на спинку кожаного кресла и закинул ногу на ногу. — Вчера в клубе была одна. Сначала ломалась, конечно, как все они. «Я не такая», «у меня парень есть». Но я быстро объяснил, кто здесь главный. — И как объяснил? — спросил Руслан, даже не поднимая глаз от документов. — Обычно. Увез в коттедж. Дальше она уже не сопротивлялась. — Кирилл ухмыльнулся. — Все они одинаковые. Им только дай понять, что ты круче. Руслан поднял глаза на сына. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на гордость. — Запомни, сын. Этот мир устроен просто: либо ты ешь, либо съедают тебя. Жалость — это слабость. А слабых мы не любим. — Знаю, батя. Ты меня не первый день учишь. — Иди. — Руслан махнул рукой. — Гуляй. Только без глупостей. Карточку я пополнил. Кирилл вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Руслан остался один. Он подошел к окну, посмотрел на город, раскинувшийся у его ног. Москва сверкала тысячами огней, и он чувствовал себя царем мира. Он думал, что прошлое похоронено навсегда, что никто не вспомнит о тех грязных делах, которыми он занимался в девяностых. Он не знал, что за стеклом его офиса, внизу, на шумной улице, уже начинала плестись паутина, из которой он не сможет выбраться. Часть вторая. Врач. Частная клиника «Амариллис» располагалась в тихом переулке Патриарших прудов. Это был храм красоты и здоровья, где цены на услуги начинали от тысячи долларов, а пациенты приезжали на «Майбахах» с охраной. В операционной, залитой стерильным белым светом, работала женщина. Ей было двадцать шесть, но выглядела она на все тридцать пять — лицо с резкими чертами, короткие пепельные волосы, ледяные голубые глаза за тонкими очками. Ее звали Маргарита Сергеевна Орлова. Для пациентов — доктор Орлова, пластический хирург с идеальной репутацией. Для коллег — просто Рита. Никто не знал, откуда она появилась в клинике два года назад. Она пришла с блестящими рекомендациями из Новосибирска, где якобы работала в областной больнице. Никто не проверял — слишком хороша была ее репутация. Она оперировала как Бог: быстро, чисто, почти без крови. К ней записывались за полгода. Рита закончила очередную операцию — подтяжку лица жене крупного чиновника. Сняла перчатки, бросила их в утилизатор, вышла в коридор. Медсестра, молодая девушка по имени Лена, протянула ей кофе. — Рита Сергеевна, у вас сегодня еще консультация в шесть. Клиент — пожилой мужчина, очень богатый, просит полную конфиденциальность. — Хорошо, — сухо ответила Рита. Она взяла кофе и направилась в свой кабинет. Закрыв дверь, она села за стол и включила ноутбук. На экране монитора открылся файл с фотографиями. Она пролистывала их с профессиональным спокойствием. Фото номер один: Руслан Третьяк, известный как Хорь. Снимок сделан на благотворительном вечере. На заднем плане — сын Кирилл. Фото номер два: мужчина по кличке Коробейник. Водитель, охранник, доверенное лицо. На снимке он выходит из спортзала. Фото номер три: мужчина по кличке Штырь. Сидит в ресторане, пьет виски. Рита смотрела на эти лица. В ее голове не было ненависти — ненависть давно сгорела. Не было злости — злость превратилась в холодный расчет. Она смотрела на них как на пациентов с неизлечимой болезнью. А больных нужно лечить. Радикально. Она достала из стола кожаную папку показать полностью