Деньги и судьбы | РАССКАЗЫ

— Михаил, выгружай чемоданы, я приняла волевое решение — тыла у вас нет, а без тыла, как говорил товарищ Жуков, любая армия превращается в стадо перепуганных баранов. Ульяна замерла в дверях кухни, сжимая в руке мокрую тряпку. На календаре значилось тридцатое марта, за окном выл подозрительно холодный ветер, гоняя по асфальту серые клочья грязного снега, а в прихожей разворачивалась сцена из фильма «Приезд барыни в поместье». Мария Олеговна, свекровь со стажем в тридцать лет и характером немецкого танка, сбрасывала на пол тяжелое пальто с воротником из неопознанного зверя. Миша, верный сын и по совместительству муж Ульяны, кряхтел под тяжестью необъятного баула, из которого подозрительно пахло сушеной рыбой и старым шкафом. — Мама, а как же твой огород в Сызрани? — слабым голосом спросила Ульяна, выходя в коридор. — Скоро же рассада, стаканчики, борьба за урожай против колорадского жука. — Огород подождет, — отрезала Мария Олеговна, критически осматривая прихожую. — В мире нестабильнос

— А что, Кристина, я вчера в ОБИ была, — Наталья Анатольевна многозначительно отхлебнула чаю, звякнув ложечкой о край чашки, — там рассада помидорная такая крепкая продается. Просто «Бычье сердце», а не рассада. Прямо-таки просится в землю. Аж плачет. — И что? — Кристина, не поднимая глаз, продолжала шинковать капусту для вечернего рагу. Нож ритмично стучал по доске, как метроном, отсчитывая последние минуты её относительного спокойствия. — А то, что в марте помидоры в землю сажать может только человек с очень богатым воображением. Или со справкой, — Наталья Анатольевна обиженно поджала губы, — я же не дура. Я понимаю, что заморозки будут. Но у тебя-то теперь есть «это». «Это» — Кристина знала, что свекровь имеет в виду. Теплицу. Три метра на шесть, из поликарбоната, с автоматическими форточками. Предмет гордости Игоря, её сына, который сам её собирал, и предмет тихой зависти всей округи. А ещё «это» стало яблоком раздора в их семье, почище золотого яблока с надписью «Прекраснейшей». —

— Денис, я не расслышала, у матери снова мигрень или на этот раз чесотка левой пятки? — Яна швырнула мокрую тряпку в ведро с такой силой, что брызги долетели до дверцы холодильника. — Какая еще «тридцатка»? Мы эти деньги полгода в конверт складывали, чтобы Егор в лагерь поехал, а не в пыльном дворе крапиву палкой бил! — Яна, ну не начинай, у мамы давление под двести, — Денис суетливо прятал глаза, пытаясь боком просочиться в коридор к тумбочке, где лежал заветный пухлый конверт. — Маме на обследование нужно. Срочно. В частную клинику, там аппарат какой-то японский, последнего поколения. Сама понимаешь, в поликлинике только подорожник предложат. Яна выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает не праведный гнев, а холодное, выдержанное, как хороший коньяк, бешенство. Конец марта за окном шептал о весне, капель бодро барабанила по подоконнику, а в их трехкомнатной квартире в сотый раз разыгрывался спектакль театра одного актера под названием «Спасите маму». — Японский аппарат? — Яна иронич

— Виталик, ты только послушай, что твоя мама удумала! — Лена влетела в кухню, едва не сбив косяк бедром. В руках она сжимала телефон так, словно это была граната с выдернутой чекой. — Пылесос! Ей срочно нужен новый пылесос! Старый, видите ли, «устал». Виталик, мирно доедавший остатки вчерашней запеканки, даже не вздрогнул. Он выработал иммунитет к маминым идеям ещё в глубоком детстве. Это было что-то вроде прививки от столбняка — больно, но жить можно. — Ну, нужен и нужен, — философски заметил он, отправляя в рот последний кусок. — Купит. У неё же пенсия приличная, плюс надбавки за ветеранство… чего-то там. — Виталик, ты идиот или притворяешься? — Лена опустилась на табуретку, чувствуя, как внутри закипает праведное негодование, похлеще, чем вода в чайнике. — У неё, на секундочку, тридцать шесть пар обуви! Тридцать шесть! Я вчера специально посчитала, когда мы к ней заезжали за банкой огурцов. Зачем одинокой женщине, которая дальше ближайшего гастронома и поликлиники не ходит, столько

— Лёня, я, конечно, слышала, что гость в доме — это радость, но не знала, что эта радость должна носить сорок пятый размер тапок и спать на моих итальянских простынях с лавандовым принтом. Алла стояла в дверях собственной спальни, скрестив руки на груди. Вид у неё был такой, будто она прикидывала, сколько извести понадобится для обработки помещения после эпидемии. В центре комнаты, на широкой супружеской кровати, раскинулся Вадим — двоюродный брат её мужа, прибывший из глубинки «покорять столицу» в конце марта. За окном выл промозглый ветер, гоняя по двору остатки грязного снега, а в спальне Аллы воцарился дух анархии и дешёвых снеков. — Аллочка, ну что ты начинаешь, человек с дороги, три дня в поезде, — Лёня суетливо поправлял очки, стараясь не смотреть жене в глаза. — Ему же надо где-то кости бросить. Не в коридоре же на коврике? — У нас есть комната Полины, — напомнила Алла, в упор глядя на мужа. — Там, правда, плакаты с какими-то корейскими мальчиками и запах подросткового бунта, н

— Ты мне только скажи, Серёжа, у нас на даче за неделю завёлся крот-мутант или к нам десантировались кочевники с целью освоения целины? — Инга стояла посреди участка, подбоченившись так, что даже старая яблоня, казалось, испуганно втянула почки. — Ингочка, ну какой крот, март на дворе, земля едва отошла, — Сергей старательно изучал шнурки на своих кроссовках, будто видел их впервые в жизни. — Наверное, ветром надуло. Или соседские собаки подкоп делали. — Ветром надуло ровные борозды поперек моей альпийской горки? — Инга указала пальцем на нечто, напоминающее фортификационные сооружения времен Первой мировой. — И этот «ветер» аккуратно выставил у крыльца три десятка вялых кустиков рассады, которые теперь больше похожи на гербарий из кабинета биологии за 1984 год? Конец марта в этом году выдался суетливым. Снег сошел стремительно, обнажив неприглядную правду жизни: прошлогоднюю листву, забытые грабли и внезапные амбиции родственников. Инга, женщина основательная, привыкшая держать в узде

— Витя, положи колбасу на место, это на завтрак детям, а не твой вечерний «дожор», — Арина ловко выхватила из рук мужа палку «Докторской», которую тот уже примеривался ополовинить без хлеба. — Арина, ну что ты как фельдфебель в юбке, — обиженно протянул Витя, втягивая живот, который в марте традиционно стремился выйти за пределы ремня. — У матери же скоро именины, надо потренировать желудок перед приемом гостей. — Именины у неё были в феврале, а сейчас конец марта и обычный день рождения, причем не юбилейный, — отрезала Арина, убирая колбасу в холодильник, поближе к стенке, за кастрюлю с вчерашним рассольником. — Шестидесятитрехлетие — это не повод созывать весь клан выхухолей из Житомира и Саратова. Март в этом году выдался капризным: то солнце припечет так, что хочется сорвать пальто, то вдруг ледяной ветер напомнит, что мы все еще в зоне рискованного земледелия и такого же рискованного семейного счастья. Арина работала в отделе снабжения местной трикотажной фабрики, и на этой неделе

— Толя, ты только посмотри на этот индекс потребительских цен в отдельно взятой кастрюле с тефтелями, — Света с грохотом опустила половник на подставку, отчего тот жалобно звякнул. — Твоя мама считает, что пять миллионов — это такая сумма, которую можно просто раздать прохожим за красивые глаза, а точнее, за ее неоценимый вклад в развитие нашей ячейки общества. — Светуль, ну чего ты сразу заводишься, март на дворе, весна, коты вон на козырьке подъезда поют громче Кобзона, — Толя попытался изобразить на лице миролюбие, но вышло как-то криво, будто у него внезапно разыгрался флюс. — Мама просто рассуждает вслух. Имеет право пенсионер на полет фантазии? Света посмотрела на мужа так, как смотрят на нерадивого ученика, который пытается доказать, что Земля имеет форму чемодана. Она вытерла руки о кухонное полотенце с изображением упитанных гусей и присела на табурет. На кухне пахло свежезаваренным чаем и немного — сыростью от подтекающего крана, который Толя обещал починить еще к Новому году

— Женя, ты не видел мою пятитысячную, которую я вчера в вазочку для ключей положила? Я для курьера оставила. Алина стояла в прихожей, методично перетряхивая содержимое своей сумки, хотя прекрасно помнила: хрустящая купюра была оставлена именно там, в пузатой керамической рыбе, специально для курьера с фермерским творогом. — Аля, ну какая рыба, какой курьер, — донеслось из кухни чавканье и шум льющейся воды. — Ты её, небось, в магазине на кассе обронила или в аптеке оставила. У тебя вечно склероз на почве весеннего авитаминоза. Алина вздохнула и посмотрела на календарь. Конец марта. За окном расплывалась серая каша из подтаявшего снега и надежд на скорое тепло. В квартире пахло жареной рыбой и легким унынием. Женя, её законный супруг вот уже двадцать пять лет, искренне считал, что деньги в их доме обладают свойством сублимации — переходят из твердого состояния в газообразное минуя стадию трат. — Я не ходила в аптеку, — Алина зашла в кухню и оперлась на косяк. — И в магазин не заходила.

— Сергей, если твоя мама ещё раз произнесет слово «грядка», я засажу её любимый комнатный кактус отборным укропом, и это будет лишь первым актом моей изощренной мести. Яна стояла у окна, с остервенением натирая вафельным полотенцем тарелку, словно пыталась стереть с неё сам факт существования сельского хозяйства. За стеклом уныло капал мартовский дождь, превращая остатки снега в грязное месиво. Погода шептала: «Завернись в плед и не высовывайся», но у Веры Николаевны, матери Сергея, в голове крутилась совсем другая пластинка, поцарапанная ещё в пятидесятых годах прошлого века. — Ну Ян, солнце мое, она же от чистого сердца, душа у человека горит, — Сергей виновато ковырял вилкой тушеную капусту, стараясь слиться по цвету с кухонными обоями. — Мама старой закалки, ей без земли скучно, она себя лишней чувствует. — Скучно — пусть купит пазлы на пять тысяч деталей, запишется на курсы экстремального вождения или освоит плетение из газетных трубочек, — отрезала Яна, вешая полотенце на крючок