Рукоделие вязание шитье

«Этот дом мы продадим, брату нужнее!» — заявила мать. Я тайно избавилась от наследства, а весной родня лишилась слов — Измерительная лента есть? Или у тебя тут только паутина по углам? Глеб даже не разулся. Он прошел в гостиную в грязных кроссовках, оставляя на старом дубовом паркете жирные комья осенней грязи. Следом, брезгливо поджимая губы, вошла мать. Она несла свою сумку так, будто боялась заразиться от здешнего воздуха бедностью. — Глеб, не хами сестре, — формально бросила она, но тут же переключилась на меня. — Полина, мы не в гости. Разговор серьезный. Садись. Я стояла у окна, сжимая в руках чашку с остывшим кофе. За стеклом мок под дождем старый яблоневый сад, который я выхаживала три года. Каждое дерево я белила сама, каждую ветку знала на ощупь. — Я стою, мне удобно, — ответила я. — Дело твое, — мать села в дедушкино кресло, и оно жалобно скрипнуло, словно протестуя. — Ситуация критическая. Света ждет ребенка в январе. Жить им в однушке с малышом невозможно. Мы тут с отцом посчитали… Твоя усадьба — актив бесполезный. Ты сюда только деньги вбухиваешь, а толку ноль. — И? — я почувствовала, как внутри начинает закипать холодная злость. — И мы нашли покупателя, — радостно объявил Глеб, вытаскивая из кармана сложенный лист бумаги. — Мужик нормальный, под снос берет. Ему земля нужна. Дает хорошую цену, наличкой. Нам хватит на трешку в центре, еще и на ремонт останется. А тебе… ну, машину обновишь. Твоя же совсем ведро. Я поставила чашку на подоконник. Руки дрожали, и звон фарфора о дерево показался мне оглушительным. — Под снос? — переспросила я тихо. — Бабушкин дом? Который прадед строил? Вы хотите пустить под бульдозер изразцовую печь? Библиотеку? — Ой, ну хватит этой лирики! — поморщилась мать. — «Прадед, печь…» Гнилушки это! Полина, включи голову. Этот дом мы продадим, брату нужнее! У него семья, наследник. А ты одна. Тебе зачем двести квадратов? В прятки играть? — Это моя собственность, — твердо сказала я. — По завещанию. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Свекровь сменила замки в моей студии и заселила дочь. Через два часа приехал мой арендатор. Свекровь увидела его — и у неё отнялись ноги — Аня, ты только не вздумай скандалить, мы с Максимом всё уже решили, — голос свекрови в телефонной трубке звучал непривычно бодро, даже торжествующе. — Светочке тяжело сейчас, от неё этот очередной ухажер ушёл, оплачивать жильё нечем. Вот я её в твою студию и перевезла. Мастер уже вскрыл дверь и врезал новую личинку. До меня не сразу дошел смысл её слов. Какую студию? Ту самую, на окраине, которую я купила ещё до замужества, вложив все свои сбережения и скромное наследство от бабушки? — Тамара Васильевна, вы в своём уме? — я старалась говорить негромко, чтобы коллеги в кабинете не оборачивались. — Там вообще-то человек живёт. Помещение сдаётся по официальному договору. — Ой, да брось ты! — отмахнулась свекровь так, словно мы обсуждали старую кофту. — Какой там человек? Я неделю наблюдала, свет по вечерам не горит, никто не выходит. Пустуют метры, пока родная золовка по чужим углам мыкается. Арендатору своему скажешь, что обстоятельства изменились. Света с котиками обживается. Всё, Аня, не будь жадной, раз сын женат, значит, в семье всё общее! В трубке раздались короткие гудки. Я смотрела на потемневший экран телефона и чувствовала, как к горлу подступает удушливая волна тяжелого гнева. Моя единственная отдушина. Моя будущая прибавка к пенсии, ради которой я годами отказывала себе в отпусках на море. А квартирантом моим был Виктор Степанович — подполковник полиции в отставке, человек строгой дисциплины. Он как раз уехал на десять дней в ведомственный санаторий подлечить спину. Я тут же набрала номер мужа. Максим ответил неохотно, голос у него был виноватый, но глухо упрямый. читать продолжение 

Myж пoexaл oтдыxaть c любoвницeй — нo жeнa yжe вcё знaлa… TAKOГO cюpпpизa oн нe oжидaл! …… Baлepa был нa ceдьмoм нeбe oт cчacтья. Haкoнeц-тo oн cмoжeт пpoвecти цeлyю нeдeлю co cвoeй вoзлюблeннoй Людмилoй. B eгo мaшинe yжe лeжaлa пyтёвкa нa двoиx в Eгипeт, a для жeны — пoддeльный дoкyмeнт o кoмaндиpoвкe в Coчи. Beчepoм oн пpишёл дoмoй, пoцeлoвaл Kиpy, пpoвepил днeвник дoчepи и c aппeтитoм пoyжинaл, нe выдaв ни кaпли вoлнeния. Kиpa дaвнo пoдoзpeвaлa измeнy, нo дoкaзaтeльcтв нe былo. Eё интyиция пoдcкaзывaлa, чтo кoмaндиpoвкa — лoжь. Пoзднo вeчepoм, кoгдa Baлepa ycнyл, Kиpa cпycтилacь в гapaж. Eё чтo-тo тyдa тянyлo — нeocoзнaннo, нo нacтoйчивo. Oткpыв бapдaчoк eгo мaшины, oнa yвидeлa тy caмyю пaпкy. Дoкyмeнты выглядeли oфициaльнo, нo, кoгдa oнa дocтaлa иx, cepдцe зacтyчaлo. Ha бeлoм лиcтe c лoгoтипoм тypaгeнтcтвa чёpным пo бeлoмy былo нaпиcaнo: «Baлepий C. и Людмилa K. — пyтёвкa нa двoиx, Xypгaдa, Eгипeт, 7 днeй». Kиpa cтoялa нeпoдвижнo, бyдтo oкaмeнeв. Oшибки быть нe мoглo. Oн нe пpocтo измeнял. Oн coбиpaлcя пpoвecти oтпycк c любoвницeй… читать продолжение 

— Галочка, ты не серчай, но квартиру я отписала племяннику. Ему нужнее, он мужчина, продолжатель рода. А тебе… вот, возьми мою старую шаль. Она теплая, из настоящей шерсти, еще меня согреет, когда меня не станет, — свекровь произнесла это своим обычным ледяным тоном, даже не глядя в мою сторону. Я промолчала. За пятнадцать лет брака с её сыном я привыкла быть «вторым сортом». Даже когда мой муж, её единственный сын, ушел из жизни, она не смягчилась. Я тянула её, возила по санаториям, терпела придирки, а квартиру в центре города получил разбитной племянник, который бабушку навещал раз в год — за деньгами. Когда свекрови не стало, племянник выставил меня из квартиры за три дня. Я уходила, прижимая к груди ту самую шаль — старую, серую, местами изъеденную молью. Это было всё, что мне досталось за годы преданности. Дома я хотела её выбросить, но рука не поднялась. Вспомнила, как свекровь, уже совсем слабая, постоянно куталась в неё и что-то шептала, перебирая пальцами бахрому. Я решила её постирать. Замочила в тазу, и вдруг почувствовала под пальцами что-то твердое. В одном из углов шали, прямо внутри плотной вязки, был вшит крошечный целлофановый сверток. Я аккуратно распорола нитки. Внутри оказалась старая квитанция из ломбарда на имя моей матери, которой не стало, когда мне было пять лет, и пожелтевшая записка: «Вера, я не смогла ей сказать. Боялась, что отберут. Это кольцо её матери — единственное, что я успела спрятать, когда твоего отца арестовали. Пусть Галя найдет его, когда станет взрослой. Номер ячейки на обороте». Я бросилась к старому сейфу, который свекровь завещала «выкинуть на свалку вместе с хламом». Ключ от него всегда висел у неё на шее. Полгода я потратила на архивы и суды. И когда ячейка в банке наконец открылась, нотариус побледнел. Там лежало не просто кольцо. Там лежала папка документов на ту самую квартиру, которую свекровь якобы «отписала» племяннику. Оказалось, что квартира эта никогда ей не принадлежала — она принадлежала моему отцу, а свекровь была лишь её хранителем. Но самое страшное я узнала, когда перевернула последнюю страницу. Там лежал мой детский снимок, а на обороте рукой свекрови было написано: «Прости меня, Галочка. Я врала тебе 15 лет не из жадности. Если бы племянник узнал, кто твой настоящий отец, тебя бы уже не было в живых. Теперь, когда его посадили, ты должна узнать, где он спрятал остальные сокровища вашей семьи...» ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

**Свекровь унижала невестку на свадьбе… но через минуту произошло неожиданное** Воздух в зале ресторана стал тягучим, как патока. Музыка стихла сама собой, потому что перекричать этот голос было невозможно. Голос моей новой свекрови, Маргариты Петровны. Я стояла у окна, сжимая в пальцах бокал с шампанским, которое уже успело нагреться от моего волнения. Свадебное платье, которое еще утром казалось мне воплощением сказки, теперь висело тяжелым грузом. Я чувствовала себя не невестой, а экспонатом на публичной казни. — …я сразу говорила своему Игоречку: «Сынок, присмотрись получше». Ну посмотрите на нее, — Маргарита Петровна обвела рукой стол, где сидели её родственники, ища поддержки. — Ни кола, ни двора … ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Муж привел в дом молодую, заявив, что я стара. Я молча уступила им спальню, а утром их ждал мой сюрприз на кухне На пороге стоял чемодан. Не тот, с которым ездят в отпуск — пузатый, набитый плавками и кремами от загара, а злой, угловатый, жесткий. Рядом с чемоданом переминалась с ноги на ногу девица. Из тех, у кого колени острые, как локти, а в глазах светится калькулятор. Анатолий топтался сзади, теребя пуговицу на воротнике рубашки. Пуговица висела на одной нитке уже неделю. Я всё собиралась пришить, да руки не доходили — то давление скакнет, то рассаду на подоконнике повернуть надо. А теперь, видно, уже и не надо пришивать. — Нина, — сказал муж. Голос у него был скрипучий, как дверца нашего старого шифоньера, которую давно пора смазать. — Нина, познакомься. Это Марина. Марина дернула плечиком, поправляя лямку дешевого топика. От неё пахло чем-то приторным, карамельным. Этот запах мгновенно перебил честный дух жареной картошки, который стоял в квартире. — Мы решили… То есть я решил, — Анатолий наконец оторвал пуговицу. Она звякнула об пол и закатилась под обувную полку. Я проводила её взглядом. — Ты, Нина, человек понимающий. Мы с тобой прожили… много прожили. Но ты сама видишь. Ты устала. Он перевел дыхание, силясь подобрать слова. — Ты… ну, старая ты уже, Нин. А мне жить хочется. Дышать полной грудью. Он набрал воздуха, чтобы показать, как именно он хочет дышать, но тут же закашлялся. Курил он с девятого класса, легкие свистели, как прохудившийся чайник. Марина брезгливо отстранилась на полшага. Я молчала. Вытирала руки о передник. На ткани было пятно от масла — маленькое, желтое солнце. Я терла его пальцем, словно надеялась стереть вместе с ним и Марину, и чемодан, и эту нелепую сцену. — И где вы… дышать собираетесь? — спросила я тихо. — Здесь, — быстро сказала Марина. Голос у неё оказался высокий, звенящий, как плохо настроенная струна. — Анатолий сказал, у вас трешка. Места всем хватит. Она оглядела прихожую, оценивая обои. Обои были старые, но чистые. — Пока мы квартиру не подыщем, — добавила она тоном хозяйки. — Спальню нам уступи, — буркнул Анатолий, не глядя мне в глаза. — А ты в маленькую перейди. Там диван есть. Тебе же всё равно, ты спишь чутко, ворочаешься… Внутри у меня не оборвалось, нет. Там просто стало пусто и гулко. Словно в трехлитровой банке, из которой выпили весь березовый сок. Я посмотрела на вешалку. Там висел его плащ — серый, потертый на рукавах. Я этот плащ чистила щеткой каждое утро, чтобы он выглядел прилично. Кто теперь чистить будет? — Хорошо, — сказала я. Анатолий вскинул голову. Он ждал крика. Ждал, что я начну бить посуду, хвататься за сердце, звать соседей. Он к этому готовился, я видела, как у него жилка на виске дергается. А я просто развязала передник. Аккуратно повесила его на крючок. — Постельное белье в комоде, во втором ящике. Только вчера перестирала. Полотенца чистые в ванной, на змеевике. Я прошла мимо них в маленькую комнату. Дверь закрыла плотно, до щелчка. У нас замок хитрый: надо ручку чуть вверх подать, иначе язычок не входит. Анатолий знал. Марина — нет. Всю ночь квартира жила своей обычной, кряхтящей жизнью. Гудел холодильник «Стинол», ветеран труда, который мы купили в девяносто восьмом. Он вздрагивал, включаясь, словно жаловался на артрит. За стеной, у соседей, бубнил телевизор — кажется, новости, потому что интонации были тревожные. Но главные звуки шли из спальни. Сначала были голоса. Анатолий говорил что-то низко, просительно. Марина отвечала резко, с капризными нотками. Потом скрипнула кровать. Кровать у нас хорошая, деревянная, массив дуба. Но ламель с левой стороны треснула полгода назад. Я подложила туда стопку старых журналов «Здоровье», чтобы матрас не проваливался. Знал ли об этом Анатолий? Вряд ли. Он спал справа, у стенки. А теперь там, на «опасной» половине, была Марина. Я лежала на узком диване в маленькой комнате. Укрылась колючим шерстяным пледом, который давно хотела отвезти на дачу, да всё жалела. В окно светил уличный фонарь. Он выхватывал из темноты угол шкафа и стопку книг на полу. Обиды не было. Была какая-то брезгливая, хирургическая ясность. Словно я помыла окно, которое год стояло грязным, и увидела, что за ним не вишневый сад, а переполненные мусорные баки. Анатолий думал, что он привел в дом молодость. А он привел в дом ревизора. Только ревизия эта коснется не меня. Я слышала, как он вставал ночью. Шаркал в туалет. Долго кашлял на кухне, пытаясь не разбудить «молодость». Звенел ложечкой в стакане. Искал соду от изжоги. Сода стояла в верхнем шкафчике, но он, конечно, забыл. Утром я встала, когда за окном только начало сереть. Небо было цвета грязной простыни. На кухне пахло вчерашним вечером — чужими духами и затхлостью. Форточка была закрыта наглухо. Анатолий всегда боялся сквозняков, берег поясницу. Я распахнула окно настежь. В кухню ворвался холодный, сырой воздух, пахнущий мокрым асфальтом и прелой листвой. Стало легче дышать. Я поставила чайник. Не модный электрический, который вскипает за минуту, а наш старый, эмалированный, с отбитым носиком. Он шумел долго, основательно, словно ворчал на жизнь. Пока вода грелась, я достала из ящика стола папку. Синюю, картонную, с завязочками. Мою «черную бухгалтерию», как шутил когда-то Анатолий. Это было тогда, когда он еще умел шутить, а не только жаловаться на магнитные бури. На кухонном столе, прямо по центру, на клеенке в цветочек, я разложила свой пасьянс. Карты легли рубашками вниз. Первой легла квитанция за квартиру. Зимой у нас топят так, что можно в майке ходить, но и счета приходят такие, что хоть почку продавай. Долг за прошлый месяц я еще не закрыла — ждала пенсию. Цифра в графе «Итого» была жирная, черная, пугающая. Второй легла бумага из банка. График платежей. Кредит за машину. Анатолий купил этот «Рено» три года назад, чтобы ездить на дачу. Ездил он редко, берег подвеску, а платить надо было каждый месяц, точно в срок. Платила я. Со своей карты, куда капала зарплата библиотекаря и пенсия. Анатолий свою пенсию тратил на «поддержание статуса». Сигареты, бензин, какие-то снасти рыболовные, которыми ни разу не пользовался. Третьим номером шла аптечная смета. Самая важная карта в колоде. Я просто выписала на листок всё, что Анатолий принимает за день, с ценами. Утро: от давления (дорогое, импортное, отечественное ему не идет, отеки начинаются). Обед: для желудка (после язвы только определенные ферменты, и они не дешевеют). Вечер: для суставов (мазь и таблетки, курс прерывать нельзя). На ночь: урологические прокладки (он стеснялся покупать сам) и снотворное. Список получился внушительный. Внизу я подбила сумму. Получилось больше, чем прожиточный минимум в нашем регионе. И вишенкой на торте — меню. Я написала список продуктов, которые нужны Анатолию для его диеты «Стол №5». Никакого жареного, острого, соленого. Паровые котлетки, протертые супы, кисели. Внизу добавила приписку крупными буквами: «Готовить свежее дважды в день. Вчерашнее он не ест — изжога и рвота»... читать продолжение 

Муж ушел к 20-летней, я молча прислала ему одно фото с ее школьного выпускного и он поседел Алексей втянул живот так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Зеркало в прихожей безжалостно отражало правду, которую он пытался упаковать в узкие джинсы с модными потертостями. Пуговица держалась на одной нитке, готовая выстрелить в любой момент, как и его трещащий по швам брак. Он шумно выдохнул, стараясь не смотреть в сторону гостиной, но затылком чувствовал тяжелый, сканирующий взгляд жены. Елена сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и лениво крутила ножку бокала. Она не плакала, не рвала на себе волосы и не кидалась запирать двери. Она смотрела на него так, словно наблюдала за скучной передачей по телевизору. — Леночка, ну не делай такое лицо, — Алексей поправил воротник поло, который предательски подчеркивал второй подбородок. — Ты умная женщина и всё прекрасно понимаешь. Елена сделала маленький глоток, и стекло едва слышно стукнуло о зубы. — Я понимаю, Лёша, что ты уходишь в закат искать вторую молодость. — Не язви, это не закат, а рассвет! — он театрально взмахнул рукой, едва не уронив стоящий рядом чемодан. — Пойми, у нас с тобой ресурс выработан, мы как старая батарейка. А мне нужен ток, мне нужно напряжение, чтобы искры летели! Алексей наконец застегнул молнию на куртке, чувствуя, как пот течет по спине неприятной струйкой. Ему было жарко, но расстегиваться было нельзя — живот тут же вывалится наружу. — Кристина… она дышит жизнью, ей двадцать лет, Лен! В ней столько энергии, что рядом с ней лампочки сами загораются. А ты уютная, но привычная. Он попытался придать голосу бархатистость, но вышло жалко и виновато. — Я оставляю тебе квартиру, поступаю как настоящий мужчина. Машину заберу, а двушка твоя, живи и радуйся, кота заведи. Он ждал скандала, ждал, что она швырнет в него вазой, которую они покупали в Праге десять лет назад. Ему жизненно необходим был этот скандал, чтобы уйти обиженным, хлопнуть дверью с чувством собственной правоты... читать продолжение 

«Дяденька, туда нельзя — вам тормоза перерезали», — прошептала девочка миллионеру на парковке Гул мощной вытяжки на подземной парковке бизнес-центра перекрывал шаги. Роман спустился на минус второй этаж, на ходу застегивая кашемировое пальто. В воздухе витал аромат сырого бетона, выхлопных газов и остывшего асфальта. Двадцать минут назад он вышел из переговорной, оставив там своего компаньона Олега. Разговор был — врагу не пожелаешь. Олег давно настаивал на продаже их строительной фирмы крупному монополисту, а Роман отказывался наотрез. Партнер ушел с пунцовым лицом, с силой захлопнув стеклянную дверь. Роман нажал кнопку на брелоке. Массивный черный джип приветливо моргнул фарами в полумраке. Мужчина уже протянул руку к холодной хромированной ручке, когда сбоку раздался тихий, шелестящий звук. Кто-то дернул его за край полы пальто. Он резко обернулся. В шаге от него стояла девочка лет восьми. На ней была выцветшая, явно с чужого плеча куртка с закатанными в три слоя рукавами и сползающая на брови серая шапка. На носу криво сидели очки с невероятно толстыми линзами, дужка которых была грубо замотана изолентой. В руках ребенок прижимал потрепанную общую тетрадь. — Дяденька, туда нельзя- вам тормоза перерезали, — прошептала маленькая гостья парковки, пугливо косясь на бетонную колонну. — Что? Ты как здесь оказалась? — Роман присел на корточки, инстинктивно оглядываясь. — Я там, за трубами сидела. Там тепло идет, от решетки, — девочка указала испачканным пальцем в самый темный угол. — А к вашей большой машине подошли двое. Один подлез вниз с фонариком. Второй стоял и говорил: «Делай быстрее. Выедет на трассу, сам улетит, а мы чистые». По спине Романа пробежала неприятная дрожь. Он знал, что сегодня вечером собирался ехать за город, по извилистой дороге через перевал. Об этом знал только один человек — Олег. Мужчина достал телефон. — Стас, спускайся на минус второй. Срочно. И парней захвати с хорошими фонарями. читать продолжение 

Бизнесмен привел в дом бродягу — и именно он спас сына, когда предала своя — Боря, ты спятил? Выведи это немедленно! — Алла зажала нос надушенным рукавом халата. — От него же несет, как из подвала! В сияющем холле загородного дома, где одна плитка стоила как ремонт в обычной квартире, стоял человек в крайне неопрятном виде. Спутанная борода, тяжелый запах крепких напитков и немытого тела, куртка, которая, кажется, стояла колом от мазута. Борис, владелец сети автосервисов, спокойно снимал пальто, игнорируя протесты жены. — Алла, не кричи. Это Михаил. И он останется здесь. — Здесь?! В доме, где твой сын лежит?! — ее голос дрожал от возмущения. — У Дениса силы на исходе, а ты тащишь антисанитарию! Я сейчас же звоню охране! — Я его отмыл, он будет сидеть с Денисом, — жестко заявил муж, заводя в дом бродягу. — Никаких обсуждений. Предыдущие пять помощниц сбежали через неделю. Посмотрим, как Денис с ним справится. Михаил молчал… читать продолжение 

Свекровь и муж решили отдать МОЮ квартиру сестре с детьми, не зная, что я уже всё просчитала Лена ненавидела крошки на столе. Но еще больше она ненавидела, когда трогали её вещи. Кухонный остров из натурального кварцита цвета «штормовое море» был её личным трофеем. Она выплачивала его восемь месяцев, отказывая себе в отпуске и новой зимней резине. Камень был холодным, гладким и совершенным. Пока на нем не появилась Галина Петровна. — Леночка, ну что ты как неродная? — свекровь стояла посреди кухни в застиранном халате, который привезла с собой из Брянска. — Я же помочь хочу. Смотри, я тебе крупы пересыпала. Лена замерла. Её идеальные, квадратные контейнеры, подобранные по высоте полки, исчезли. Вместо них на столешнице громоздились разномастные банки из-под солений с ржавыми крышками, в которых сиротливо жалась гречка и рис. — Галина Петровна, — Лена старалась дышать носом. — Где мои контейнеры? — А, эти пластмасски? Я их на балкон вынесла, в коробку. Неудобные они, крышки тугие. А в банке сразу видно — где что. И моль не заведется. У нас в Брянске всегда так хранят. Вадим сидел за столом, уткнувшись в телефон, и старательно делал вид, что он здесь ни при чем. — Вадик, — тихо позвала Лена. Муж поднял голову. В его взгляде читалась усталая мольба: «Ну потерпи, это же мама». — Лен, ну правда, — протянул он. — Мама старается, уют наводит. Ей так привычнее. Поживет две недельки и уедет. Не начинай, а? Лена промолчала. Квартира — её добрачная собственность, 64 квадратных метра, выгрызенные у жизни потом и кровью, — стремительно превращалась в филиал брянской «хрущевки». А началось всё три дня назад. Звонок в дверь, Вадим с виноватым лицом и Галина Петровна с двумя баулами. «Ой, билеты перепутала, приехала пораньше, сюрприз!». Сюрприз удался. За три дня Лена узнала, что её шторы «как в больнице», что робот-пылесос «гоняет пыль», а она сама — «слишком худая, мужика не удержишь». Но точкой невозврата стала пятница. Лена вернулась с работы раньше обычного — отменилась встреча. Тихо открыла замок, предвкушая тишину. Но из кухни доносился странный звук. ХРЯСЬ. Тук. ХРЯСЬ. Лена, не разуваясь, прошла по коридору. Галина Петровна стояла у её драгоценного каменного острова. В руке она сжимала японский шеф-нож — подарок коллег, острый как бритва. На столешнице, прямо на полированном камне, лежал кусок подмороженной говядины с костью. Свекровь замахивалась и с силой опускала нож, пытаясь перерубить хрящ. — Что вы делаете?! Галина Петровна вздрогнула, рука дрогнула, и лезвие с противным скрежетом проехалось по камню. — Господи, Лена! — свекровь прижала руку к груди. — Разве можно так пугать? Я чуть не поранилась! Лена подлетела к столу. Вырвала нож. На лезвии — щербина. На темном камне — глубокая, белая царапина сантиметров в десять. Как отметина. — Вы испортили столешницу… — голос Лены сел. — И нож. Зачем? Есть же доски! — Ой, да брось ты, — отмахнулась Галина Петровна, вытирая жирные руки о льняное полотенце (декоративное!). — Доска скользит. А тут удобно, твердо. И что ему будет, камню-то? Зашлифуешь. Развела панику. В прихожей хлопнула дверь. Пришел Вадим. — Что за шум? — бодро спросил он, заглядывая на кухню. — Твоя мать рубила мясо на столешнице за сто пятьдесят тысяч, — Лена ткнула пальцем в царапину. Вадим посмотрел на стол, потом на мать. Галина Петровна тут же сделала скорбное лицо. — Сынок, я борщ хотела сварить, любимый твой. А она налетела как коршун. Жалко ей камня для матери! Вадим вздохнул, ослабил галстук. — Лен, ну неприятно, да. Но это быт. Вещи портятся. Не орать же теперь. Мама не со зла. — Не со зла? — Лена почувствовала, как внутри поднимается холодная волна. — Вадим, я просила ничего не трогать на кухне. Это мое пространство. — Наше, — поправил он жестко. — Мы семья, Лена. И давай без истерик. У меня новость есть, поважнее твоих царапин. Он сел за стол, подвинул к себе тарелку с нарезанным сыром. — Оксанка звонила. Сестра. У них там с мужем совсем туго, его сократили, ипотеку платить нечем. Банк грозится квартиру забрать. — Сочувствую, — машинально сказала Лена, все еще разглядывая испорченный нож. — Они завтра приезжают. С детьми. Поживут у нас, пока работу не найдут. Лена подняла глаза. Оксану она видела один раз — на свадьбе. Хамоватая женщина, которая считала, что ей все должны, и двое детей-погодков, разнесших банкетный зал за полчаса. — Нет, — сказала Лена. — Что «нет»? — Вадим нахмурился. — Они здесь жить не будут. У нас двухкомнатная квартира, а не общежитие. — Лена, это моя сестра! Племянники! Куда им, на улицу? — Пусть снимают жилье. В Подмосковье, в комнате — на что денег хватит. — Ты эгоистка! — вступила Галина Петровна. — У тебя хоромы пустуют, детей своих нет, так хоть родне помоги! Бог все видит! — Я сказала нет. Лена развернулась и ушла в спальню. Закрылась на замок. Тряслись руки. Она слышала, как за дверью бубнит свекровь, как поддакивает Вадим. «Ничего, прогнем», — донеслось до нее... читать продолжение