Real Story✔

Взгляд снизу вверх Мерзли лапы, дрожали душа и хвост. Зато мороз прогнал вязкий туман в мозгах и вернул память! — Ой, мамочки! — только и смог сказать Сергей Петров, а потом заплакал. А кто бы на его месте не заплакал? Ну, да обо всем по порядку... Совсем недавно Сергей Петров был вполне успешным менеджером, водил добротную машину и обманывал жену Лену с симпатичной секретаршей Оленькой. Удача улыбалась ему, совесть не мучила, жизнь радовала... Ту зимнюю субботу Сергей, наврав Леночке с три короба, собирался провести с Оленькой на базе отдыха. Солнышко, морозец, коньки, лыжи и на десерт – широкая кровать в номере. Все это он помнил прекрасно. Помнил еще, как они ехали по опасной скользкой дороге. Сергей, конечно, лихачил. Но так хотелось домчать свою пассию с ветерком. Так мечталось произвести впечатление. Оленька забавно взвизгивала, хлопала ресничками, просила: «Не гони!» А он гнал! Глупо и безответственно. Дальше воспоминания комкались, слипались, путались. Их занесло, он крутил руль, матерился, машина не слушалась, Оленька кричала. И... И все! Темнота. ***** Пришел в себя он уже в заснеженном дворе, окруженном хороводом одинаковых смурных панелек. «Одна из них твоя, — прошептала память. — Угадай, какая?» Сергей попытался наморщить лоб. Не получилось. В какое бы четвероногое он ни обернулся – мимика у того была бедная. Ладно, он и так поймет! Нужно просто оббежать все подъезды, обнюхать все пороги, и он вспомнит! Наверняка. Так, в общем-то, и случилось. Хотя сначала он узнал старушку. Она выходила из одного подъезда. Тяжело, опираясь на палочку, придерживала свободной рукой дверь, чтобы та не придавила. «Побирушка», — подсказала память. «Точно!» — обрадовался Сергей и юркнул в щель, зацепив старушкин валенок. Он знал эту бабку! Мало того, он ее не любил. За что? Да за то, что ее жалела жена Лена. Совершенно незаслуженно жалела, между прочим. — Она одинокая, старенькая, пенсия крохотная... Память открыла шлюзы и затопила Сергея воспоминаниями. — Сама виновата! Надо было раньше думать. На нормальной работе работать. Замуж выйти, детей родить! Вот и не считала бы сейчас копейки, — резонно возражал он жене. — Да чего же ты злой-то такой! — раздражалась Лена. — Ничего о человеке не знаешь, а судишь! — А ты знаешь? — Знаю. Работала она всю жизнь. И семья у нее была. — Чего же тогда бедствует-то? — А ты сам попробуй на пенсию прожить, когда помочь некому. — Куда же семья подевалась? — Муж ушел, сынок с бандюгами связался в лихое время. Хотел жить красиво, а вот не вышло. Ни красиво, никак! Кокнули его свои или чужие, кто его знает. Вот и осталась Мария Ивановна одна-одинешенька. — Все равно сама виновата! Нормально надо детей воспитывать! — Все-то ты знаешь. Видать, богатый опыт, — злилась Лена. — А я и не претендую на звание отца года. Поэтому и с детьми не тороплюсь. И уж точно побирушкой на старости лет не стану! Финансовую подушку надо иметь! — Да хоть финансовый матрас собирай, только человека зря не оскорбляй. Она у тебя что-нибудь хоть раз просила? — У меня нет. Зато ты ее обхаживаешь. То пироги свои таскаешь, то продукты покупаешь. Тебя и просить не надо! А она принимает! Поэтому и побирушка. — Лучше замолчи, Сергей, если поругаться не хочешь! На этом обычно их препирательства с женой насчет соседки и заканчивались. Он оставался при своем, Лена – при своем. Но вот сегодня Сергей был готов расцеловать побирушку. За ее медлительность, за осторожность, с которой она перебиралась через порожек, за то, что не огрела незнакомого хвостатого палкой. ***** Ладно, теперь он в подъезде. Главное сделано. Дальше Сергея вело чутье. Первый этаж, второй, третий. Слева – побирушкины хоромы. Пахнет бедностью, хозяйственным мылом и лекарствами. Справа – дом родной. Он остановился у двери, обитой вагонкой, поскреб когтями. Безрезультатно. Тогда Сергей подал голос. И сразу понял, кем стал. — Мау-у-у! — прокатилось по подъезду и затихло. «Я кот! Серьезно? О боже! Только этого не хватало. Не мог в собаку превратиться!» — запаниковал Сергей. И было отчего. Жил у них в доме кот по имени Барин. Бывший беспризорник. Серый, мордатый, бесстыжий и наглый. Лена его любила, Сергей терпеть не мог. Но выбросить не решался. Знал, что Лена может простить мужу многое, но только не изгнание кота. — Чего орешь? — донеслось из-за двери. — Проваливай. Это моя квартира. От такой наглости Сергей на секунду позабыл, что теперь он и сам кот. Судя по расцветке лап, такая же серость, как Барин. — Да ты на кого хвост поднимаешь, мешок шерстяной? — И на кого же? Никак кошачий царь к нам заглянул? — за дверью явно насмехались. — Для тебя – царь! Хозяин я твой, балда ты серая! — Ошибочка вышла. Нет у меня никакого хозяина. Был тут один. Хозяйкин муж. Но он по-кошачьи ни бе, ни ме! — Был? А куда делся? — похолодел Серега. — А я почем знаю? Делся, и слава богу! Не нужен он тут. Ведет себя, как последний гад. Хозяйке мозги пачкает. Я-то все чую. По кошкам, тьфу, по теткам шатается, раздолбай. Мой нос не обманешь. — Эх, взять бы тебя за хвост и... — простонал Сергей. За дверью обиделись: — Как бы я тебя за что другое не взял. Иди отсюда, пока цел! И Сергей пошел. Впервые за долгое время его мучила совесть. Даже Барин его гадом считает, Лене сочувствует. И ведь он прав. Не заслуживает Лена, чтобы ей врали. Она ведь лучшая: умная, красивая, добрая, отходчивая, готовит прекрасно. А Оленька... Если честно, финтифлюшка смазливая. И связался-то с ней Сергей, только чтобы себе доказать, что он альфа-самец. Ну и еще перед мужиками похвастаться. Но деваться было некуда. Дома Барин наваляет, значит, только и остается, что идти к Оленьке. Может, она в аварии не пострадала. И дай-то бог, в какую-нибудь мышь не превратилась... ***** Оленькин дом Сергей нашел быстро. Память окончательно вернулась. Замерзший и усталый, он поскребся в знакомую дверь, помяукал жалобно. И, о чудо, ему открыли. Оленьке повезло больше, чем ему. Ни царапинки, ни шрамика. Видно, весь удар Сергей на себя принял. «Ну теперь она мне тем более должна!» — Сергей навострился в тепло прихожей. — Стоять! — раздалось сверху, и стройная ножка в розовой тапочке преградила путь. — Куда это ты, блохастый, намылился? Брысь! — Ма-а-а, — заканючил Сергей, глядя на Оленьку снизу вверх. — Нет! Терпеть не могу кошек! Оленька наклонилась, схватила Сергея за шкирку, и он полетел, минуя ступени, обиженный и обалдевший. Хлопнула дверь, отсекая свет, тепло и вероломную Оленьку. «Вот ведь злыдня силиконовая! — ругался Сергей, направляясь обратно к своему дому. — Я ее по ресторанам вожу, подарки дарю, а она меня за шкварник – и в полет!» Почему он решил вдруг вернуться к своей двери, Сергей не знал. Дома у него тоже без шансов. Даже если Лена сжалится и пустит, то Барин порвет на кучу шерстинок. Но, во-первых, просто сидеть под скамейкой – холодно. А во-вторых, что-то влекло его в родной подъезд. Не иначе, кошачья интуиция... ***** У дома, поставив тощий пакет на лавочку, стояла побирушка. Рядом с ее валенками голуби собирали крошки. «Совсем очумела бабка! — возмутился про себя Сергей. — Самой есть нечего, а она этих крыс крылатых кормит!» Он разбежался и прыгнул в самую гущу пернатых обжор. Голуби вспорхнули, роняя перья. Сергей почувствовал злую радость. — Да что же ты, обормот, творишь? — говорила побирушка строго, а смотрела на Сергея жалостливо: — Небось, тоже голодный, холодный. Ну пойдем со мной, у меня там супец есть. Поделюсь... В животе заурчало, и Сергей, задрав хвост, побежал к подъезду. ***** В побирушкиной квартире он раньше не был. Бедненько, но чистенько, как принято говорить. Фотографии в допотопном серванте. Коврик с аляповатым оленем на стене, круглый стол покрыт цветастой скатеркой. С фотографий смотрит она, побирушка: молодая, красивая, счастливая. А еще – пацан светловолосый, смешной. «Вот оно, ее прошлое, — догадался Сергей. — Она тогда и знать не знала, что ее ждет, бедная...» — Кис-кис, иди кушай, — раздалось с кухни. Отчего-то у Сергея защипало в глазах. В памяти всплыло соседкино имя: Мария Ивановна. А еще вспомнилась народная мудрость: «От тюрьмы и от сумы не зарекайся!» Он теперь сам, получается, побирушка. Но голод не тетка. Сергей побежал на зов. Миска дымилась на полу, пахла куриным бульоном. На столе стояла такая же. Только к ней прилагалась ложка и кусок хлеба. Мария Ивановна улыбнулась Сергею: — Ешь. Я с тобой по-братски поделилась. Он, пряча глаза, наклонился к миске, замельтешил розовым языком. В животе разлилось тепло. А сердце заколотилось часто-часто, и мысли полезли в голову непривычные, но правильные: «Дрянью я был, вот в кота и обратился. Хотя логичнее было бы в поросенка. Но, видно, Вселенная умная. Много бы я увидел в поросячьей шкуре? Много бы понял? Да я бы трех шагов по улице не прошел. Меня бы схватили и на мясокомбинат! Эх, если еще шанс дадут там, наверху, то человеком стану. По внешности судить больше не буду. Глупо это! Вон, Оленька, на вид конфетка, а как меня через лестницу запулила. Хорошо, тапкой не врезала... А Мария Ивановна пусть и ходит в затрапезном пальтишке, а душа у нее большая, светлая. Да и Лену я мало ценил. Она ведь у меня – сокровище. Слабых жалеет, меня любит, соседке помогает». Он не заметил, как задремал... ***** А проснулся в больничной палате. Пищали приборы, холодный свет бил в глаза, болело абсолютно все. — Здрасьте-пожалуйте, — всплеснула руками полная женщина в белом халате. — Ожил. Высунулась за дверь и позвала: — Доктор, вернитесь, коматозник наш в себя пришел. — А жена... — язык не желал слушаться. — Была жена. И еще одна была... Уж не знаю, кто. Хорошо, что не встретились, — затарахтела догадливая толстушка. — Только ты все равно, милый, вляпался, похоже. Лицо у той, которая жена, было тако-о-о-е! Наверняка она про ту, другую, все узнала. — Я поправлю... — вытолкнул из себя Сергей. — Конечно, поправишь, только на ноги встань для начала. А вот и доктор! ***** Когда Сергея выписали, его никто не встречал. Оленьку Лена ему не простила. Кстати, той действительно чертовски повезло. Машина слетела с дороги и врезалась в дерево водительской дверью, смяв Серегу, словно фантик. А Оленька успела выскочить, слегка ободрав ладошки о колючий снег. Впрочем, Оленьке уже было не до Сергея. Пока он лежал в больнице, она успела захомутать новую жертву. У него была более породистая машина, большая квартира. А главное, не было жены. Сергей дохромал по коридору до выхода, толкнул дверь и увидел на крыльце серого кота. — Ну бывай, серый, не болей! — пожелал ему Серега. — А я пойду перед женой каяться. Может, простит. — Мр-р-р! — сказал кот, прищурился и подмигнул. Сергей был готов поклясться, что подмигнул. «Будь я проклят, но мне, похоже, пожелали удачи! — подумал он. — А значит, все получится! Во всяком случае, я очень постараюсь». __ АЛЁНА СЛЮСАРЕНКО

Жена красила ресницы и вдруг спросила:- Кисун, какой сегодня день? Кисун, которого на работе звали Михаилом Олеговичем, в бане с друзьями Михой, а в качалке Миша-Киборг, с опаской взглянул на жену и тяжело вздохнув, сказал: - Понедельник. - Ну, не. Ну, кисун. Число какое? - жена открыла рот, чтобы лучше накрасить глаз, связи Михаил никогда не понимал. - Что-то в районе зарплаты и выплаты кредита, - уныло сказал он. - Ну, кисун, ну, ты чего? - разочаровано протянула супруга. Бровь уже начала недовольно подниматься. - Ну, давай, вспоминай, какая дата? - Сколько-то там вместе? - растеряно спросил муж и отступил на шаг. - Нет, - коротко сказала жена, недовольно раздувая ноздри. - «Сколько-то там вместе» мы праздновали в Геленджике. Ты упал с детского батута и лежал пол-отпуска в больнице со сломанной ногой, - сказала она. - И потом еще дома месяц. Михаил с ностальгией вспомнил, как тогда целыми днями ел, спал, смотрел телек и чесал вилкой под гипсом. Рай просто. - Давай, вспоминай, - изо всех сил делала спокойный, непринуждённый вид жена, но уже нервно шуровала щеточкой во флаконе. - Твой день рождения? - неуверенно и с некоторым страхом спросил он. Жена отбросила тушь и с возмущением посмотрела на мужа одним красивым глазом и одним некрасивым. - Не, ну ты вообще что ли? Ты что, шутишь? Мой был зимой! Ты же мне тогда еще робот-пылесос подарил, помнишь? Потом, правда, Петрова после двух шампанского пыталась на нем ездить и сломала его. Михаил вспомнил Петрову, летящую головой в сервант и невольно улыбнулся. - Ну! - топнула жена ногой. - Какой сегодня день? Даты рождения детей с погрешностью два-три дня туда-сюда, Михаил помнил. - Теще? - спросил он и прижал уши, как заяц. - Да ну, кисун! Ну, ты чего?! Маме летом. Вспомни, в деревне праздновали, пришлось еще пригласить Кокариху-соседку, иначе бы порчу навела и еще, потому что самогон у неё брали. И потом пустую тару возвращали ей домой на садовой тачке. И вторым рейсом, (чартерным), саму Кокариху. Вспомни, дяде Боре тогда еще ногу строительным степлером прострелили. Михаил зажмурился. - Да, было дело. - У кого сегодня день рождения? - уже с большими нотками раздражения спросила жена. - Петровой? - несчастным голосом спросил Михаил. - Пфффф… - разочаровано протянула жена. - Петровой мы праздновали в Турции. Вы с Петровым еще после «онклюзив» сняли с флагштока отеля их флаг и лебедя из него скрутили. А когда вас турецкая полиция забирала, кричали пожилым немцам у бассейна: «Гитлер капут». Не помнишь что ли? - А, да, было такое, - умиротворенно и гордо улыбнулся Михаил. - Ну, кисун, - как с больным ребенком заговорила жена. - Ну, давай, зайчик, вспоминай. Она нежно погладила его по голове и медленно, с расстановкой спросила. - У кого. День. Рождения. Сегодня. - Ну, не знаю. Я сдаюсь. Можно звонок другу? - Сейчас тебе! - задохнулась от возмущения жена. - Чьи именины? Быстро говори! - Анжеле Борисовне с твоей работы! - выпалил он и вжал голову в плечи. - Да ёперный театр… - закатила глаза жена. - Анжеле Борисовне шестьдесят пять праздновали в ноябре. Вспомни, ты меня еще с корпоратива забирал и пытался набить морду начальнику отдела Вазгену Багратовичу. Михаил помнил. У него даже случились какие-то фантомные боли, и он потер скулу. - Мы с Лилькой еще бегали вокруг вас, разнимали, и Лилька ту жуткую вазу, разбила. Вазу, подарочную, на которую мы всем отделом скидывались. Об Порываева, который собственно и в драке-то не участвовал. Но! - обвела губы жена и чмокнула свое отражение. - Анжела Борисовна, по-моему, даже рада была. Ну, не то, что Порываева на скорой увезли. А то, что она осталась без вазы, - начала раскручивать бигуди жена. - Она мне по секрету сказала, что еще не знает, кому передарить презент с прошлого дня рождения. Фотокартину с Серканом Болатом, - расправила локоны жена. - Лилька на собранные деньги ей тогда заказала. Муж Борисовны не разрешил Серкана вешать. Он подумал, что это Вазген Багратович в молодости. - А кто такой Серкан? Певец какой-то? - спросил Михаил и тут же пожалел об этом. - Певец… - жена закрыла лицо руками. - Не знать Серкана… - безнадежно вздохнула она, как будто муж спросил, кем Кокарихе приходится Шекспир. - Это же уму непостижимо… Серкан Болат - это Керем Бюрсин! - А, ну, всё сразу встало на свои места, - развел руками, пытаясь пошутить муж. - Так, ты от ответа-то не уходи! У кого день рождения, я тебя спрашиваю! - ткнула жена расческой в грудь Михаила. - Ну? Кто у нас главный в доме? А? - хитро спросила она. Лицо Михаила просветлело. И он важно расправил плечи, разулыбался и подняв высоко подбородок, сказал: - Я? Жена испепелила Михаила взглядом и куда-то быстро убежала. Потом примчалась обратно. - Вот! - Трясла она перед носом Михаила ничего не подозревающим, сонным котом. - Барсику! Миша, Бар-си-ку! Она расцеловала пушистую морду, побаюкала хвостатого и с презрением посмотрела на мужа. - Нашей сдобной булочке сегодня восемь лет! Почти юбилей! А ты! Ни свечечки, ни торта! Ни вкусняшки, ни игрушечки. И я живу с этим черствым и бессердечным человеком столько лет! А не знать Серкана, это вообще выше моего понимания! Какое невежество! Михаил смотрел на Барсика, который изо всех сил терпел безумные тисканья и в глазах кота читалось: «Меня-то хоть насильно сюда в детстве принесли, а ты-то, ты! Взрослым лбом добровольно на это подписался». Но вслух сказал только сдавленное «Мя…»

Моя жена постоянно меняет хобби, и наш дом постепенно превращается в филиал творческой лаборатории. То тут, то там возникают галереи картин по номерам, мозаичные панно и целые архитектурные комплексы румбоксов. Всё это пребывает в состоянии вечного недостроя. Бедные пластмассовые дольщики до сих пор ждут, когда к их декоративному домику приделают крышу и повесят на потолок люстру. Стоит очередному шедевру приблизиться к завершению на девяносто процентов, как интерес к нему тут же угасает и на смену является новый объект, на который обрушивается вся творческая прыть. Порой мне кажется, что нас обманывают насчет трагических судеб произведений искусства. Уверен, автор Венеры Милосской просто переключился на что-то другое, когда дело дошло до рук. Скорее всего, он просто увлекся плетением фенечек или конструированием катапульт. А нам подсовывают гипотезы о вандализме и прочую чепуху. После картин по номерам творческий вектор жены сместился на Восток: началась эра китайских фонариков. Настя разрисовала стенки, собрала каркас, и теперь всё это предстояло собрать в единую композицию, которая должна была утопить наш дом в благостных потоках энергии Ци, раз и навсегда изгнав из всех углов зловредную Ша. Всё вышеописанное — пролог к главным событиям. На днях супруга по моей просьбе купила мне глазные капли «Таурин». Теперь их продают в новой цилиндрической упаковке. Жена раз пять помахала ею у меня перед носом, чтобы я запомнил и больше не отправлял ее в аптеку. Сработало. Проведя весь день за монитором и наблюдая, как слова складываются в очередную бездарную чушь, я потянулся к заветному флакону — но его на месте не оказалось. Устроив срочную инвентаризацию всех горизонтальных поверхностей, я обнаружил цилиндрическую емкость рядом с теми самыми китайскими фонариками. Напитывается положительной энергией — таков был мой вывод. Откручиваю колпачок, запрокидываю голову и жму. Капли густые, текут неохотно и, как назло, не желают покидать свой домик. Потряс бутылек, покрутил в руках — и до меня наконец дошло: нужно откусить запаянный кончик носика. Беру ножницы, отрезаю с запасом (не люблю полумеры), снова наклоняю голову и жму. Почувствовав в воздухе тревожные вибрации, жена заходит в комнату и застает меня за попыткой заклеить себе глаза ее клеем для китайских поделок. — Я понимаю, что тебе не понравились то постельное, что я купила, но не до такой же степени! — закричала она, выбивая из моих рук тюбик. Не знаю, кто додумался сделать упаковку для капель идентичной по форме клеевому тюбику, но для этого изобретателя в аду уготован отдельный котел, доверху наполненный мазью Вишневского. Александр Райн

​​Однажды Эмиль Кио (отец) приехал на гастроли в Тбилиси. Едет на такси из гостиницы, где он жил, в цирк. Таксист и говорит: «Я Вас узнал, Вы - Кио, да?» - «Да». - «Вы можете мне фокус прямо здесь в машине показать, а?» - «Ну, я показываю фокусы только в цирке». - «Ну, хоть что-нибудь. Я Вас очень прошу». - «Уговорили... Сейчас подъедем к цирку, я Вам дам рубль, а вы мне - сдачи девяносто девять рублей, как со ста». Таксист замолчал и больше фокусов не просил. В молчании они доехали до цирка. Кио протягивает рубль. И вдруг шофер покорно отсчитывает ему девяносто девять рублей. Кио, конечно же, пошутив, берет деньги и обходит машину, чтобы вернуть их через водительское окно. Но не успел он выйти, как такси резко со свистом рвануло с места. Долго потом пришлось разыскивать таксиста, чтобы вернуть ему девяносто девять рублей... Спустя лет тридцать в такси по Тбилиси едет уже младший сын Кио - Игорь Кио. И вдруг таксист говорит: «Вот я слышал, что с Вашим отцом был такой случай»... Рассказывает. «Неужели, - спрашивает, - возможно такой фокус сделать, а, дорогой, скажи мне». Кио-младший вынужден держать марку: «А что тут сложного? Фокус как раз очень простой... Хотите повторим? Сейчас приедем, я Вам дам десять рублей, а Вы мне дадите сдачу со ста...» Шофер нервно дернулся и тоже замолчал. Подъехали к цирку. Игорь Кио протянул водителю десять рублей... и вдруг таксист стал лихорадочно отсчитывать ему девяносто рублей сдачи. А когда фокусник решил так же, как его отец, вернуть деньги, бедолага-таксист поспешно, завизжав тормозами, уехал... Продолжением этих историй для Игоря Кио стало то, что как только он появлялся на стоянке такси, все машины молниеносно разъезжались в разные стороны. По городу разнесся слух, что главный фокус Игоря Кио в Тбилиси - грабить таксистов! Naira Melkonyan

особо впечатлительным не читать. На Турцию опускался вечер. Мы с мужем сидели на веранде ресторана а-ля карт, наслаждаясь теплым морским бризом, бараниной и коньяком. Завтра улетать домой. Последний вечер обещал стать незабываемым. И он им стал. Возле нашего столика нарисовался Вовка. - Чё-то я давно не видел Машу, - сказал сын расстроенно. Полчаса назад, взявшись за руки, дети ушли на детскую дискотеку. Оттуда всё еще доносился арам-зам-зам. Я резко встала из-за стола, уронив стул. Протрезвела мгновенно. Маше было три года. Три! Светлые кудряшки. Синее платье в цветочек. Всё это я сбивчиво рассказывала охранникам отеля трясущимися губами. Два турка в бежевой униформе с сочувствием смотрели на меня и кивали. Огромная территория отеля: аквапарк, бассейны, так красиво подсвеченные по вечерам, пологие выходы к пляжу. Теперь я ненавидела всю эту красоту. Где моя крошка?! Муж прочесывал дискотеку, заглядывая под скамейки амфитеатра. Я бежала вдоль стриженых кустов по петляющим дорожкам, крепко держа за руку старшего. - Маша! - истошно вопила я, и веселые туристы шарахались в стороны. - Если мы не найдем Машу? - вдруг заревел сын. - Мы полетим завтра домой без неё? - Никто. Никуда. Не полетит. Без Маши! - прорычала в ответ, незаметно вытирая слёзы, катившиеся по щекам. Я металась из стороны в сторону. Куда она могла пойти? Господи, да куда угодно! Сердце грозило выскочить из груди. Меня била дрожь. Воздуха не хватало. Я должна её найти. Эти десять минут поиска, наверное, самые длинные и самые страшные в моей жизни. - Мааашаааа! - кричала так, что вены веревками вздувались на лбу и на шее. Вовка приседал и закрывал уши. Откуда-то с другой стороны парка доносились такие же отчаянные вопли мужа. Зрение и слух обострились, я слышала дельфинов в море и летучих мышей в соседней роще, я была как спаниель, потерявший след. Кричала раненым зверем. Знаете выражение "обезумевшая мать"? Это была я. Вдруг из темноты навстречу выскочил муж, прижимая к груди зареванную Марусю. Где она была? Стояла возле лифтов в холле отеля. Прибилась к каким-то сердобольным русским туристам, тоже с детьми и колясками. На ласковые расспросы соотечественников "Девочка, где же твои мама и папа?" наша девочка печально отвечала: "В Москве..." Ну вот, пульс опять 150) Признавайтесь, детей теряли? автор предпочел не называться

Вечер опускался на город тяжелым, сырым одеялом. В спальном районе, где дома стояли плотными рядами, словно солдаты в строю, зажигались огни. Желтые, теплые квадраты окон обещали уют: там гремели чайники, работали телевизоры, показывая очередное ток-шоу, там семьи собирались за ужином. Весь дом номер двенадцать по улице Сиреневой сиял, как новогодняя елка. Весь, кроме одной квартиры на втором этаже. Окно квартиры №5 оставалось черным провалом. Ни отблеска ночника, ни голубого мерцания экрана. Словно там, за стеклом, жила сама пустота. У подъезда, на неизменном посту, сидели две соседки — Нина Семеновна с первого этажа и вездесущая Людмила, старшая по подъезду. — Опять у Клавки темно, — процедила Людмила, кивнув на темное окно. — Хоть глаз выколи. — Может, спит? — робко предположила Нина Семеновна, поправляя платок. — Спит? В шесть вечера? — фыркнула Людмила. — Скажешь тоже. Она просто жадная. Патологически. У нее счетчик электрический, я проверяла, еле крутится. Паутиной зарос. Это ж надо так себя не любить! Пенсию получает, субсидию оформила, а живет как крот в норе. — Странная она стала после того, как Степана схоронила, — вздохнула Нина. — Одичала совсем. Ни с кем не здоровается, смотрит в пол. В магазине берет только хлеб да молоко самое дешевое, в мягком пакете, которое прокисает через день. — Это не странность, Нина, это маразм, — отрезала старшая по подъезду. — Или крыша поехала, или деньги в чулок складывает. Знаю я таких бабок. Помрут на миллионах, а хоронить за счет города придется. Тьфу. Они еще долго перемывали косточки жительнице пятой квартиры, не зная, что в этот самый момент Клавдия Петровна сидела на старой табуретке в кухне и, не включая света, медленно жевала кусок черствого хлеба, размоченного в воде. В квартире Клавдии Петровны пахло старой бумагой, сушеными травами и холодом. Отопление работало исправно, но холод этот шел не от батарей. Он шел изнутри, из души, вымороженной три года назад, когда остановилось сердце её Степана. Клавдия Петровна не была сумасшедшей. И жадной она тоже не была. У нее просто была цель. Великая, неподъемная для одинокой пенсионерки цель, которая требовала жертв. Она сидела в темноте не потому, что любила мрак. Просто киловатт электроэнергии стоил пять рублей сорок копеек. Если не включать свет вечером, не смотреть телевизор (который она давно накрыла кружевной салфеткой, словно покойника), не кипятить полный чайник, а греть воду кружкой на газу — выходило сэкономить около трехсот рублей в месяц. Триста рублей — это мало. Но если добавить к ним разницу между «нормальной» едой и той, что ела она, получалось уже две тысячи. А если не покупать новых вещей, донашивая пальто, купленное еще при Брежневе, если отказаться от дорогих лекарств, заменив их народными средствами… — Ничего, Степша, ничего, — шептала она в тишину, глядя на тусклый отблеск уличного фонаря, падающий на кухонный стол. — Еще немного осталось. Потерпи, родной. Перед ней на столе стояла фотография в простой деревянной рамке. С черно-белого снимка улыбался молодой, крепкий мужчина с вихром непослушных волос. Степан. Ее опора, ее стена, ее единственная любовь на всю жизнь. Они прожили душа в душу сорок пять лет. Детей Бог не дал, и они стали друг для друга целой вселенной. Когда Степан умирал в районной больнице, он сжал её руку своей большой, огрубевшей от работы ладонью и прохрипел: — Клава… ты только не траться на похороны… Как-нибудь скромно. Деревяшку поставь и ладно. Тебе жить надо. Она тогда только плакала и кивала. Похоронила скромно, как он и просил. Денег, что были отложены «на черный день», хватило только на место на кладбище, простой гроб и поминальный обед для соседей, которые пришли поесть блинов да обсудить, как плохо она выглядит. На могиле поставили временный деревянный крест. Хлипкий, из сосны. Через год он посерел, покосился. Табличка с именем выцвела под дождями. Клавдия Петровна приходила к мужу каждое воскресенье. Она видела, какие памятники вырастают вокруг. Черный гранит, мрамор, золотое тиснение. Портреты в полный рост, гравировка машин и березовых рощ. А ее Степан, честный трудяга, ветеран труда, который всю жизнь спину гнул на заводе, лежал под гнилой деревяшкой. Однажды она увидела, как соседний богатый памятник отбрасывает тень на могилу мужа, словно притесняя его даже на том свете. И тогда Клавдия Петровна дала клятву. — У тебя будет самый лучший памятник, Степ, — сказала она кресту, вырывая сорняки дрожащими руками. — Черный карельский габбро-диабаз. Я узнавала. С портретом, где ты улыбаешься. И чтобы буквы золотом. Ты заслужил, Степушка. Ты королем был для меня, королем и будешь лежать. Она узнала цену. В ритуальном агентстве «Вечность» ей насчитали сто восемьдесят тысяч рублей. Сумма для пенсионерки с пособием в четырнадцать тысяч — астрономическая. Нереальная. Но Клавдия Петровна была женщиной старой закалки. Она умела терпеть. Дни сливались в серую, монотонную ленту. Утро начиналось с пересчета мелочи. Клавдия Петровна вела толстую тетрадь, куда записывала каждую трату. «Хлеб — 24 руб. Молоко — 49 руб. Мыло хозяйственное — 18 руб.» Она научилась готовить суп из одной картофелины и горсти вермишели, растягивая кастрюлю на неделю. Она перестала покупать чай, заваривая летом листья смородины, которые тайком рвала в палисаднике, а зимой пила просто кипяток. Телевизор был главным искушением. Иногда, когда тоска становилась невыносимой, рука сама тянулась к пульту, чтобы услышать человеческий голос, увидеть краски. Но она тут же отдергивала руку. Телевизор «ел» электричество. А еще он показывал рекламу вкусной еды и красивой жизни, от которой становилось больно. — Клавдия Петровна, за свет у вас за прошлый месяц… тридцать рублей? — кассирша в банке каждый раз смотрела на нее с подозрением поверх очков. — Вы там живете вообще? — Живу, милая, живу, — тихо отвечала старушка, пряча в карман драгоценную квитанцию. Соседи шептались. Сначала жалели, потом начали раздражаться. — Ходит как тень, в одном и том же пальто уже пятый год! Воняет от нее нафталином! — жаловалась молодая мамочка с третьего этажа. — Мой ребенок пугается. Баба Яга настоящая. Клавдии было всё равно. Она жила в другом измерении. В её мире существовали только она, память о Степане и заветная коробка из-под обуви, спрятанная в глубине платяного шкафа, под стопками белья. Там, перевязанные резинками, лежали купюры. По тысяче, по пятьсот, по сотне. Она знала сумму наизусть, до копейки. Прошло два с половиной года. В коробке лежало сто шестьдесят две тысячи. Оставалось совсем немного. Еще полгода такой жизни — и она пойдет в «Вечность». Закажет камень. И тогда можно будет умереть самой. Спокойно лечь рядом, зная, что долг исполнен. Но возраст брал свое. Здоровье, лишенное витаминов и тепла, начало сдавать. Сердце колотилось перепуганной птицей, в глазах темнело. Ноги, обутые в старые валенки даже дома (чтобы не включать обогреватель), ныли на погоду так, что хотелось выть. — Лекарства нынче дорогие, бабуля, — равнодушно говорил аптекарь, когда Клавдия просила валидол. — Возьмите импортное, оно лучше помогает. — Нет, сынок. Дай мне самое простое. Наше. Она не могла позволить себе болеть. Болезнь — это расходы. Расходы — это предательство Степана. Осень в тот год выдалась особенно промозглой. Дожди лили неделями, вымывая краски из города. В квартире №5 стало сыро. Клавдия Петровна куталась в пуховый платок, оставшийся от мамы, и всё чаще ложилась спать пораньше, чтобы не мерзнуть. В тот вторник она почувствовала себя особенно плохо. Грудь сдавило железным обручем, дыхание перехватило. Она попыталась встать с кровати, чтобы дойти до кухни и выпить воды, но ноги подкосились. Она упала на ковер, больно ударившись плечом. Лежала в темноте, слушая, как шумит дождь за окном. «Только не сейчас, Господи, — молилась она беззвучно. — Только не сейчас. Еще восемнадцать тысяч. Еще чуть-чуть. Не забирай меня, пока я не поставлю ему памятник. Иначе стыдно будет перед ним встретиться». Она пролежала на полу два дня. Встать сил не было. Сознание то уплывало в вязкую муть, то возвращалось. Ей казалось, что Степан сидит рядом на стуле и гладит ее по седым волосам. — Глупая ты у меня, Клавка, — говорил он ласково. — Зачем мучаешь себя? Я же просил… — Нет, Степ, — шептала она пересохшими губами. — Ты достоин. Ты лучше их всех. На третий день в подъезде началось волнение. — Слушайте, а Клавдии-то не видно, — заметила Нина Семеновна. — Обычно она в восемь утра мусор выносит, пока никого нет. А тут ведро не гремело. И в магазин не ходила. — Запила, может? — предположила Людмила. — Или померла? Слово «померла» повисло в воздухе тяжелой каплей. — Надо бы участкового вызвать, — неуверенно сказала молодая соседка. — Мало ли. Вдруг лежит там, разлагается. Запах пойдет. Вызвали. Пришел молодой лейтенант, Андрей, с уставшим лицом. Позвонил в дверь. Тишина. Постучал кулаком. — Клавдия Петровна! Полиция! Откройте! За дверью было тихо, как в склепе. — Ломать надо, — авторитетно заявила Людмила. — Точно померла. У нее никого нет, родственники не объявятся. Квартира государству отойдет, наверное. Вызвали МЧС. Взревела болгарка, полетели искры. Дверь, старая, еще советская, обитая дерматином, поддалась неохотно, со скрипом, словно не хотела пускать чужих в эту обитель скорби. Когда дверь распахнулась, соседи, сгрудившиеся на лестничной клетке, невольно отшатнулись. Из квартиры пахнуло не трупным запахом, а ледяной, нежилой сыростью. Лейтенант Андрей вошел первым, щелкнув выключателем в прихожей. Лампочка под потолком не загорелась. — Света нет, — констатировал он и включил мощный фонарик. Луч света разрезал темноту. Соседи, любопытно вытягивая шеи, заглядывали внутрь через плечо полицейского. И то, что они увидели, заставило их замолчать. Квартира была пуста. Нет, мебель стояла на местах, но она казалась декорацией в заброшенном театре. Ни ковров, ни штор (видимо, продала?), ни безделушек. Идеальная, пугающая чистота. — Сюда, — позвал лейтенант из комнаты. Они нашли её на полу, у кровати. Клавдия Петровна была жива, но едва дышала. Маленькая, ссохшаяся, как осенний лист, она лежала, прижимая к груди картонную обувную коробку. Руки её, синие от холода, вцепились в картон мертвой хваткой. — Скорую! Срочно! — крикнул Андрей в рацию. Людмила и Нина Семеновна вошли в комнату. Им стало жутко. На столе, в луче фонарика, они увидели тарелку с засохшей коркой хлеба и аккуратно расчерченный лист бумаги. Это был эскиз памятника. Неумелый, нарисованный дрожащей рукой, но старательный. И надпись печатными буквами: «ЛЮБИМОМУ МУЖУ ОТ ЖЕНЫ». — Господи… — прошептала Нина Семеновна, прикрыв рот рукой. — Это что же такое? Лейтенант попытался аккуратно разжать пальцы старушки, чтобы забрать коробку. Клавдия Петровна, не открывая глаз, застонала: — Не отдам… Это Степе… На камень… Не трогайте… — Тише, мать, тише, — ласково сказал Андрей, парень лет двадцати пяти, у которого дома была такая же бабушка. — Мы не заберем. Врачи едут. Когда приехала бригада скорой, Клавдию Петровну погрузили на носилки. Коробка упала на пол, крышка съехала. Из нее вывалились пачки денег. Старые, засаленные купюры, перетянутые аптечными резинками. И записка сверху: «На памятник Степану Ивановичу Морозову. 162 540 рублей. Доложить еще 17 460». В комнате повисла тишина. Звенящая, тяжелая тишина, от которой закладывало уши. Людмила, та самая, что называла Клавдию «патологически жадной», стояла, прислонившись к косяку двери. Ее лицо пошло красными пятнами. Она смотрела на пустой холодильник, открытый врачом, в котором сиротливо лежала половинка луковицы, и на эти деньги. Она поняла всё. Вся жизнь этой "сумасшедшей" соседки развернулась перед ними в одну секунду. Каждый выключенный киловатт, каждый непросмотренный сериал, каждый кусок мяса, который она не съела за три года. Это была не жадность. Это была любовь. Такая любовь, о которой пишут в книгах, и в которую никто уже не верит. — Она голодала… — прошептала молодая соседка, вытирая слезы. — Годами голодала, чтобы ему камень поставить. А мы… "Ведьма", "жадина"… Врач скорой, пожилой уставший мужчина, покачал головой: — Крайнее истощение. Обезвоживание. Сердце слабое. Если бы сегодня не вскрыли, к утру бы отошла. Клавдию Петровну унесли. Дверь квартиры прикрыли, опечатав полоской бумаги. Но соседи не расходились. Лейтенант Андрей собирал деньги обратно в коробку, составляя протокол. У него дрожали руки. — Ребят, — сказал он хрипло, обращаясь к понятым. — Вы бы это… присмотрели потом. Нельзя, чтобы пропало. Это ж святые деньги, по сути. Людмила вдруг всхлипнула. Громко, некрасиво, по-бабьи. — Да какие мы люди-то после этого? — выдохнула она. — Звери мы, а не люди. Рядом жила святая душа, а мы ее грязью поливали. Клавдия Петровна очнулась в больничной палате через сутки. Было тепло и светло. Слишком светло. Она испугалась — сколько же нагорит электричества? Попыталась найти глазами свою коробку, но её не было. Паника ледяной волной накрыла грудь. — Где… — прохрипела она. — Вы очнулись! — к кровати тут же подскочила медсестра. — Лежите, лежите, вам нельзя вставать. В палату заглянула голова в полицейской фуражке. Это был Андрей. Он вошел, держа в руках ту самую коробку. — Здесь всё, Клавдия Петровна. Под опись. Копейка в копейку. Она закрыла глаза, и по морщинистым щекам покатились слезы облегчения. — Спасибо, сынок. Мне еще немного накопить надо… Выпустят — продолжу. — Не надо копить, бабушка, — раздался голос от двери. Клавдия открыла глаза. В дверях стояла делегация. Людмила с огромным пакетом апельсинов, Нина Семеновна с банкой домашнего бульона, еще какие-то люди из их подъезда, которых она толком не знала. Они топтались на пороге, виновато опуская глаза, сминая в руках шапки. Людмила шагнула вперед. Властная, крикливая Людмила сейчас выглядела растерянной девочкой. — Клавдия Петровна, прости нас, Христа ради, — сказала она и, неожиданно для всех, бухнулась на колени прямо на больничный линолеум. — Слепые мы были. Глухие. — Вы встаньте, Люда, зачем вы… — растерялась Клавдия. — Мы тут… собрали, — Людмила достала из сумки конверт. — Весь дом скинулся. Кто сколько мог. Тут хватит, Клавдия Петровна. И на самый лучший гранит, и на оградку, и еще останется вам на санаторий. Не надо больше голодать. Пожалуйста. Нина Семеновна поставила бульон на тумбочку и заплакала: — Мы ведь думали, вы нас презираете, не здороваетесь… А вы… Клавдия Петровна смотрела на них, на конверт, на молодого полицейского, который отвернулся к окну, пряча глаза. Она не знала, что сказать. Гордость шептала: «Не бери, сама справлюсь». Но сердце, отогревшееся впервые за три года, говорило другое. — Спасибо, — тихо сказала она. — Только вы проследите… чтобы буквы золотом. Степа любил, чтобы красиво. Памятник устанавливали весной, когда сошел снег и земля подсохла. Это был лучший памятник на аллее. Черный, зеркально отполированный гранит, в котором отражались проплывающие облака и березы. С портрета смотрел Степан — молодой, веселый, живой. Золотые буквы горели на солнце: «Степан Иванович Морозов. Любимому мужу. Ты всегда в моем сердце». У могилы стояла Клавдия Петровна. Она больше не походила на нищенку. На ней было новое, чистое пальто (соседки заставили купить), она немного поправилась, и в глазах исчез тот страшный, загнанный блеск. Рядом с ней стояли жители дома №12. Они пришли почти всем составом. Помогали красить оградку, сажали цветы. Клавдия Петровна провела рукой по теплому, нагретому солнцем камню. Ей показалось, что камень дрогнул под ее пальцами, отвечая на прикосновение. — Ну вот, Степа, — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Принимай работу. Красиво вышло, правда? Люди помогли. Хорошие у нас люди, Степа. Добрые. Просто иногда им нужно напомнить, что такое любовь. Она подняла голову. Солнце било в глаза, но она не щурилась. Впервые за много лет Клавдия Петровна не боялась света. Теперь, когда ее долг был исполнен, она могла просто жить. Жить и помнить, что даже в самой беспросветной тьме, в самой нищей квартире, может гореть свет, который ярче всех фонарей мира. Свет любви, которая сильнее смерти. Вечером того же дня в окне квартиры №5 впервые за три года зажегся свет. Теплый, уютный, живой. Клавдия Петровна включила настольную лампу, налила себе чаю (настоящего, крепкого) и включила телевизор. Показывали старую комедию. Она смотрела на экран, но видела не фильм. Она видела, как весь подъезд, проходя мимо её окна, улыбается, глядя на этот свет. красота в мелочах-автор???

Из воспоминаний... Звонок... Алеша вошел в телефонную будку и набрал Славкин номер. Занято… От нечего делать Алеша стал рассматривать номера, небрежно написанные и нацарапанные на внутренней стене будки. А вот этот, в стороне от всех, написан аккуратненько. Сам не зная зачем, Алеша вдруг набрал этот чужой номер. – Слушаю, – вдруг тихим хриплым голосом заговорила телефонная трубка. – Слушаю, кто говорит? Еще можно было, ни слова не говоря, быстро нажать на рычаг, но Алеша неожиданно для себя произнес: – Это я... Невидимый человек совсем не удивился, даже наоборот. Голос его как-то сразу потеплел, стал звонче. – Здравствуй, малыш! Я очень рад, что ты позвонил. Я ждал твоего звонка, малыш... Ты как всегда торопишься, да?.. Алеша не знал, что ответить. Тот человек, конечно, принял его за кого-то другого, надо было немедленно сказать ему об этом, извиниться. – Как дела у тебя в школе? – В школе... нормально... – пробормотал Алеша. Собеседник, видимо, что-то почувствовал, голос его снова стал таким же хриплым. – Ты, наверное, сейчас в бассейн? Или в студию? Бежишь, да? Ну, беги! Спасибо, что позвонил. Я ведь каждый день жду, ты же знаешь. Весь следующий день Алеша думал о человеке, который очень ждал звонка какого-то «малыша». И Алеша решил позвонить еще раз, чтобы извиниться. Трубку сняли сразу. – Здравствуй, малыш! Спасибо, что не забываешь деда! Может, зайдешь как-нибудь? Ты знаешь, я ведь почти не выхожу… Раны мои, будь они неладны! – Раны?.. – ужаснулся Алеша. – Я ж тебе рассказывал, малыш. Ты, правда, совсем еще крохой был, позабыл все, наверное? Меня ранили, когда я еще на «Ильюхе-горбатом» летал. Да ты вот позвонил, и мне легче. Мне совсем хорошо. Алеша вдруг понял, что он просто не может сказать этому старому, израненному в боях человеку, что тот говорит с обманщиком. Вечером Алеша как бы случайно, вскользь спросил у отца: – Папа, а что такое «Ильюха-горбатый»? – «Ильюха-горбатый»? Это самолет такой был в годы войны - штурмовик Ил-2. Немцы его страшно боялись, называли «черной смертью». – А если бы мой дедушка не погиб на войне, мы бы часто ходили к нему? Отец сжал руку Алеши. – Если бы только мой отец был жив... Он ничего больше не сказал, большой и сильный человек. И Алеша подумал, что ведь мог погибнуть и дед этого неизвестного «малыша». Но «малышу» удивительно, просто невероятно в жизни повезло! И просто необходимо позвонить тому человеку. Голос старика был почти веселым. – Ну теперь каждый день праздник! Как дела, малыш? – Нормально! – неожиданно для себя ответил Алеша. – А ты-то как, расскажи, пожалуйста. Старик очень удивился. Видно, не привык, чтобы его делами кто-то интересовался. – Да у меня все по-прежнему. Дела-то стариковские. – А ты видел в войну танки? – Танки? Я их с воздуха прикрывал. Эх, малыш, было однажды... Хрипловатый голос старика стал звонким, молодым и веселым, и стало казаться, что не пожилой человек сидит в пустой стариковской квартире, а боевой летчик управляет своим грозным самолетом. И бой вокруг, на земле и в небе. И далеко внизу идет на врага крохотный, как букашка, танк. И только он, пилот грозного «Ильюхи-горбатого», еще может спасти эту малявку от прямого попадания... Дядя Володя, сосед Алешки с девятого этажа, работал в милиции. Придя к нему вечером, Алеша сбивчиво рассказал все, и на следующий день сосед принес Алеше маленькую бумажку с адресом и фамилией. Жил старый летчик не очень далеко, остановок шесть на автобусе. Когда Алеша подошел к его дому, он задумался. Ведь старый летчик-то до сих пор думает, что каждый день разговаривает со своим внуком. Может быть, узнав правду, он даже разговаривать не захочет!.. Надо, наверное, сначала хотя бы предупредить… Алеша зашел в телефонную будку и набрал номер. – Это ты?.. – услышал мальчишка в трубке уже знакомый голос. – Я сразу понял, что это ты… Ты звонишь из того автомата, что внизу?.. Поднимайся, я открыл дверь. Будем знакомиться, внук… Ирина Черкасова

Зашел в зоомагазин, где мы мышей покупали. Продавец - приятная милая блондинка средних лет. - Мы у вас тут мышей покупали... - Я помню. Для кошки. - Точно! - Что, съела? - Не, мы не дали. Мыши прикольней кошки. Добрые, весёлые. И ручные. - А кошка что, дикая? - Да не то слово. - Так что с мышами? - Вы нам вместе с ними наполнитель продали. Он из чего сделан? - А что? - Понимаете, они его жрут! - Так это кукурузная крошка. Он съедобный. - Аааа! Я просто думал он синтетический. Думаю, если они синтетический наполнитель жрут, так может им вместо воды машинного масла наливать надо? - А вы их чем кормите? - Да всем кормим. Зерно там всякое, крупа. Но они больше всего любят колбасу и говядину варёную. - Вы их что, колбасой кормите?! (возмущенно) - А что, нельзя? - Да вы с ума сошли! Вы же им печень посадите! Вы сами ту колбасу пробовали?! - Нет, я её мышам покупаю! Конечно пробовал. - Вы хоть знаете из чего её делают?! - Естественно. Из сухожилий и туалетной бумаги. Очень вкусно. - У меня у сестры у мужа знакомый на мясокомбинате работал, так он такооое рассказывал, из чего эту колбасу делают... (у каждого есть знакомый, у которого есть знакомый, которому один знакомый рассказывал, что он работал на мясокомбинате, и из чего там делают колбасу) - Значит, колбасу мышам нельзя. А мясо? - Ни в коем случае! - Ну какой-то же белок им нужен? Рыбу? (тут появляется и вступает в диалог точная копия продавщицы, только лет на двадцать моложе) - С ума сошли?! Вся рыба заражена глистами! - Может яйца? - Там же сплошной холестерин! - А сыр? - Вы что, не в курсе, что коров пичкают антибиотиками? Никакого молочного! (тут я немного взопрел от переживаний) - Слушайте, ну ничего нельзя! А сами-то вы что едите, если ничего нельзя? - Как что? Здоровую пищу. Овощи, фрукты. Кашки. - Вы серьёзно? - А что? - Вы эти овощи-фрукты проверяли? Там же ничего натурального не осталось, одна радиация, пластик и пестициды! - Да ладно! - Вот вам и ладно. Вы раз уж так о здоровье печётесь, купите приборчик, он копейки стоит. Увидите, там любой помидор фонит сильнее Чернобыля! - Ой, да ну вас! (продавщицы переглядываются и слегка бледнеют) - А кашки эти ваши? Это же зерно. Вы в курсе вообще, что Россия вышла на первое место в мире по экспорту зерновых? - Да! (в голосе сквозит гордость за державу) - И это вас никак не настораживает? - А что такое? - Сами подумайте! Чтоб таких результатов добиться, сколько химии в почву вбухать надо? Да вы такую кашку кушаете, что после неё крыса в колбасе просто мармеладка! Когда я уходил, они так и стояли открыв рты и глядя друг на друга. Наверное, теперь помрут с голоду. Пришел домой, налил чаю, сделал бутерброд с колбасой. Мыши возмущенно заскребли по стеклу. - Вам нельзя! - чавкая набитым ртом нравоучительно сообщил я мышам. - Колбаса вредная. Жрите свою кукурузную подстилку. Мыши набычились и засопели. Черная злобно оскалилась, а рыжая свернулась в комок и тихонько заплакала. - Да и черт с вами! - сказал я. - Надо бы с вас расписку взять, что я не несу ответственности. Взял кусок колбасы, разломил пополам, половину бросил мышам, которые тут же аппетитно зачавкали, вторую половину бросил кошке, которая сидела с другой стороны клетки и внимательно наблюдала за мышами. Кошка колбасу даже не понюхала. В присутствии мышей у неё портился аппетит. - Мышей сожрать не дам! - сказал я строго и категорично. Кошка презрительно фыркнула, пнула ногой колбасу, и виляя тощим задом удалилась в комнату. - Это вы голода не хватили! - крикнул я ей вслед, удачно вспомнив бабкину присказку, когда мы в детстве не хотели есть кашу. Потом отрезал себе особо опасной колбасы, густо полил её ядовитым майонезом, и вздохнул, вспомнив несчастных продавщиц из зоомагазина. "Ничего - подумал я - не пропадут. У них там большие запасы экологически чистого кошачьего корма, и накрайняк - съедобный кукурузный наполнитель" Ракетчик

В детстве я лежала в больнице. Кормили там откровенно плохо, о чем сразу родственников предупреждали, мол, носите передачи, с кормежкой. Дети лежали со всей области, и из далеких районов тоже, т.к. больница специализированная (офтальмологическая). Большинство лежало детей, у кого родители не могли приезжать постоянно, т.к. жили далеко от города. Городских старались лечить амбулаторно и госпитализировали, если только никак иначе. И холодильника в отделении не было, то есть держать еду на несколько дней вперед возможности не было. Я в первый же день увидела, что четверо из шести детей из моей палаты откровенно голодные. Они все были из деревень и поселков за 100+ км. Я своей едой поделилась и второй счастливчик, которому носили передачи - тоже. Сказала папе про это, когда вечером он пришел с врачом поговорить и навестить меня. Приезжал папа, потому что мама тогда тоже слегла в больницу и он разрывался между работой и нами. Он тогда спросил - сколько в палате человек и я сказала, что шестеро. Папа задумчиво ответил - понятно. Лежала я две недели. И до самой моей выписки папа каждый вечер привозил пельмени на шестерых, разложенные порциями по полулитровым банкам. Горячие. Привезет - передает в отделение, мы быстренько съедим, отдаем банки назад, папа забирает и уезжает. На следующий вечер все повторяется. Я уже только став взрослой поняла, каких усилий ему тогда это стоило. Каждый день работа, вечером домой, сварить чан пельменей на всю палату, разложить, укутать, чтобы не остыло, отвезти быстро на машине в больницу, подождать, пока слопают, потом обратно привезти банки, перемыть, постирать то, что я отдала и повесить сушиться (стиральных машинок тогда у нас еще не водилось), утром снова на работу, плюс раз в пару дней еще и к жене в больницу надо с тем же самым - передача по продуктам, белье... А папа говорил потом, ну а как по другому-то? Мой ребенок будет есть, а другие голодными глазами смотреть что ли? Или прятаться будет? Или будут размазывать одну передачу на всех, и все будут голодные, включая моего ребенка? Вот и варил на всех, а куда деваться. Берегите своих пап! ~Руфия Кусембекова~