Real Story✔

Почему мужчины такие классные: 1. Их задница никогда не является решающим фактором во время собеседования. 2. Их оргазм всегда правдив. Всегда! 3. Их фамилия остается. 4. Гараж - это все они. 5. Они никогда не планируют свадебное торжество. 6. Автомеханик всегда говорит им правду. 7. Им все равно, если кто-то не заметит их новую стрижку. 8. Та же работа - больше зарплаты. 9. Морщины лишь добаляют им харизмы. 10. Им не нужно выходить из комнаты, чтобы улучшить свой внешний вид. 11. Свадебное платье 2000 у.е, аренда смокинга 100 у.е. 12. Люди никогда не смотрят на их грудь во время разговора. 13. Новые туфли им не жмут. 14. Одно настроение, всегда! 15. Телефонные звонки за 30 секунд. 16. Для пятидневного отпуска нужна всего одна сумка. 17. Баночки они сами открывают. 18. Они получают поцелуй за каждое проявление заботы. 19. Цена нижнего белья 5 у.е. за три упаковки. 20. Если им 35 лет и одиноко, никто этого не замечает. 21. Достаточно трех пар обуви. 22. Они не пользуются каблуками. 23. Если другой парень приходит на вечеринку в одной и той же одежде, они могут стать лучшими друзьями на долгие годы. 24. Им не нужно знать названия больше пяти цветов. 25. Им не нужно задаваться вопросом, как закручивать шурупы. 26. У них есть дар не замечать мятую одежду. 27. Одну и ту же прическу они носят годами, и, даже десятилетиями. 28. Их живот обычно скрывает большие бедра. 29. Один кошелек, одна пара обуви, один цвет одежды на все сезоны. 30. Делают маникюр ножом. 31. Покупки на Новый год для 25 членов семьи делают 30 декабря, за несколько минут… (с)

Страшно даже подумать, во что бы превратилась твоя личная жизнь, если бы ты был не гомосапиенсом а, к примеру... ...Осьминогом После секса твой пенис бы отламывался и застревал в партнерше. Некоторое время он бы еще жил в теле дамы своей собственной жизнью – оплодотворял ее несколько циклов размножения подряд. Но ты от этого процесса мог бы, сам понимаешь, получить только моральное удовольствие. Впрочем, не так все грустно у осьминогов: пенис у них потом отрастает заново, просто делает он это очень медленно: почти год тебе пришлось бы потратить на то, чтобы вырастить новый красивый пенис подходящих размеров. ... Коловраткой Надеюсь, ты не забываешь каждое утро возносить благодарственные молитвы за то, что людям не достались сексуальные обычаи коловраток? Смотри, как бы выглядела твоя жизнь, если бы ты был молодым, подающим надежды самцом коловратки. Ну, во-первых, у тебя бы не было рук и ног. И головы тоже не было бы. Строго говоря, у тебя бы вообще ничего не было, потому что представлял бы ты собой плавающий мешочек со спермой. В самом этом факте нет ничего страшного: ты наверняка и так знаешь парней, чье устройство недалеко ушло от нехитрой этой конструкции. Но общение с дамским полом превратилось бы в рискованную лотерею. Подплыв на вечеринке к симпатичной самке коловратки (у нее, в отличие от самца, имеется вполне развитая система различных органов, включая даже что-то вроде глаз), ты всегда бы рисковал тем, что дама пристроит тебя вовсе не к тому отверстию в своем теле, куда природа предназначала тебе в идеале попасть*. Вместо системы репродукции бедные самцы коловраток куда чаще попадают в систему пищеварительную – грубо говоря, их просто едят. ...Домовой мышью Даже если ты исключительно ревнив, вряд ли ты захотел бы взять на вооружение метод, при помощи которого некоторые виды грызунов (например, обычной домовой мыши) блюдут целомудрие своей партнерши. После секса они выделяют из пениса кроме спермы дополнительное вещество смолистой консистенции, которое быстро твердеет и превращается в пломбу такой твердости, что ее еле-еле берет даже скальпель. Самочку, запечатанную подобным образом, можно спокойно отпускать на любую вечеринку: конкуренты тут без шансов. Проблема только в том, что пломба эта саморазрушается довольно долго, так что законный супруг тоже вынужден играть на балалайке до тех пор, пока проезд не будет расчищен. Видимо, если бы так хитро были устроены люди, то каждый микрорайон пришлось бы кроме прачечной, аптеки, булочной и детского сада комплектовать еще обязательным пунктом срочного распломбирования, работающим без выходных и перерывов на обед. ...Ринодермой Дарвина У многих лягушек, не только у ринодерм, секс лишен какой бы то ни было романтичности, но именно ринодермам достался совсем уж дикий способ размножаться. Вот представь: ты самец ринодермы, который познакомился с девушкой…Нет, лучше не представляй, а то стошнит. В общем, самки ринодерм, вместо того чтобы покорно отдаваться своим возлюбленным, ведут себя цинично до крайней степени. Послушав некоторое время его вдохновенное завлекающее кваканье, они пожимают плечами и, словно говоря «да, пожалуйста, мне не жалко», выметывают на землю десяток икринок и ускакивают по каким-то своим, несомненно более важным, чем все эти глупости, делам. Самец некоторое время печально созерцает прощальный дар любимой, а потом – куда деваться, приходится все делать самому – поливает икру спермой. Но так как и дураку понятно, что икринки сейчас засохнут, если немедленно не поместить их в теплое и влажное место, то самцы ринодерм открывают пасть и запихивают их себе за щеки. С набитым ртом они уныло прыгают по окрестностям, не имея возможности даже поесть. А через неделю из икринок развиваются головастики. Но вместо того, чтобы как все прочие нормальные головастики, немедленно расплыться в разные стороны, они висят в отцовском рту, прирастя хвостиками к слизистой его щек и хвостами же высасывая из тела голодающего батюшки последние соки. Обычно к тому моменту, как потомство созревает для взрослой жизни, от самца ринодермы остается только еле живой полускелетик, не могущий даже шевелить лапами от истощения. ... Гиеной Если бы мы были пятнистыми гиенами (официальный титул – crocuta crocuta), то лучшее, что бы ты мог сделать, - это ни в коем случае не родиться мужчиной. Самец у пятнистой гиены – существо с настолько трагической судьбой, что писать про нее без громких рыданий невозможно. Во-первых, тебя бы наверняка съели сразу же при рождении: обычно самка рожает двух-трех детенышей, которые, едва выбравшись на свет, тут же пытаются сгрызть своих сестер и братьев. Выживает обычно только один, и если в помете была хотя бы одна самочка, то победит именно она. Впрочем, если бы тебе повезло оказаться единственным сыном своей матери и кое-как дожить до совершеннолетия, ничем хорошим это бы тоже для тебя не кончилось. Самцов в подростковом возрасте из стаи немедленно выгоняют. Отныне единственное, на что они имеют право, - это робко бродить невдалеке от семейного логова, стараясь не попадаться под ноги дамам, иначе закусают. Что касается секса, то тут вообще все очень печально. Нет, самки охотно им занимаются. Но только друг с другом, благо у каждой из них имеется собственный ложный пенис – родовые пути, вытянутые в длинную и твердую трубку двадцатисантиметровой длины. И лишь раз в год несколько самок самой высокой иерархии допускают до своей персоны какого-нибудь зашуганного самца. Тут еще нужно учесть, что есть три признака, указывающих на высокое положение самки в гиеньем обществе: а) огромный размер (куда больше, чем у любого самца), б) исключительно агрессивный характер и в) очень сильный запах падали (чем вонючее самка, тем больше почитают ее другие гиеньи барышни). Поэтому самец, которому высокопоставленная самка коротким рявканьем приказала подойти и выполнить репродуктивные обязанности, бредет к ней на подламывающихся от страха лапах. Самка ложится, дабы кавалер сумел на нее вскарабкаться, после чего тот героически совершает несколько коротких резких фрикций, быстро извергает семя, сваливается с партнерши и изо всех сил торопится удрать. Но так как самка обычно бегает гораздо быстрее, то она непременно догоняет любовника и устраивает ему взбучку, на всякий случай откусывая отцу своих будущих детей ухо-другое и пинками прогоняя его с глаз долой. Правда, здорово, что ты не самец гиены? ...Галапагосской морской ящерицей Дамы этих невезучих ящериц – барышни с норовом. Если у большинства видов животных во время спаривания самка либо сама стоит спокойно, либо может без особых проблем контролироваться самцом, то почему-то именно у этого вида секс превращается в родео. Партнерша яростно скачет, кувыркается и машет костистым хвостом, что любой, даже самый целеустремленный влюбленный довольно быстро летит со спины любимой вверх тормашками. Биологи считают, что это великолепный способ естественного отбора, при котором лишь самые выносливые и ловкие самцы могут продолжить свой род (но почему-то сами биологи совершенно не жаждут улучшать собственную породу таким образом). Хочешь знать, что придумали самцы галапагосской морской ящерицы? Только не вздумай применять их ноу-хау на практике. Итак, при виде красивой девушки они тут же начинают мастурбировать (лапки у них короткие и к этому делу совершенно не приспособленные, поэтому беднягам приходится пристраиваться к какому-нибудь булыжнику посимпатичнее). Когда же они чувствуют, что эякуляция на подходе, то стремглав несутся к красавице, пытаясь за считанные секунды вскочить на нее и попасть куда надо. Так как род галапагосских морских ящериц еще не вымер, надо полагать, что у некоторых этот трюк даже получается. ...Сумчатой мышью Всю свою долгую жизнь – 300 беспросветно одинаковых дней – самец одного из 39 видов сумчатой мыши отличается безукоризненной нравственностью. Потому что выбора у него нет. Подлая природа распорядилась так, что сексуальные способности бедолаги равны нулю: ни одна железа в его теле не производит ничего хотя бы отдаленно смахивающего на пригодные для секса гормоны. Даже пенис у него пребывает в состоянии микроскопическом и недоразвитом. И только когда зверьку исполняется десять месяцев, в него внезапно, как из прорвавшегося крана, начинает хлестать тестостерон. Неудивительно, что сумчатый «мыш» теряет голову от такого счастья: две-три недели он безостановочно занимается сексом с любой встреченной самкой, благо в мышиной колонии вокруг него их тьма тьмущая. За сутки он способен совершить до двухсот вполне полноценных половых актов с сотней разных дам. Нашедший наконец смысл существования, самец забывает обо всем на свете - например, о том, что иногда неплохо было бы что-нибудь съесть, - и в конце концов умирает от истощения. ...Морским чертом Может быть, некоторым женщинам, поклонницам моногамии, и пришлось бы по душе данная система репродукции. Но мужчина, который хочет быть самостоятельной личностью и в любых ситуациях оставаться самим собой…В общем, не понравилось бы такому мужчине быть морским чертом. Когда самец этой рыбки влюбляется, он подплывает к даме этаким чертом, принимается с ней заигрывать и прижиматься к ее большому мягкому животу. Он страстно вцепляется в нее и какое-то время блаженно висит, наслаждаясь общением с любимой. А потом потихоньку его начинает всасывать в этот живот. Спустя пару недель такого семейного счастья парень уже лишился самостоятельности навеки: клетки его организма срослись с клетками самки, у них теперь общая система кровообращения. А еще через несколько месяцев его вообще утягивает в глубину ее тела, и там он пребывает беспомощный, лишенный возможности сам дышать, есть и двигаться. Все это за него делает супруга, а единственное на что способен самец, - это вырабатывать половые клетки, которые самка периодически использует для собственного оплодотворения. ...Австралийским красноспинным пауком Тут тебе пришлось бы готовиться к сексу втроем – иной комбинации у этих насекомых не бывает. Итак, решив спариться, ты должен был бы найти приятеля и договориться вместе с ним поехать по девочкам. Долго выискивать секс-объект вам бы не пришлось: самочки у этих пауков примерно в пятьдесят раз больше самца, так что их видно издалека. Обнаружив даму, ты должен был бы сделать следующее: быстро оглушить товарища ударом по башке, связать его по рукам и ногам паутиной, взвалить на спину и, подбежав к красавице, быстро кинуть спеленутое тело ей в пасть. А пока дама угощалась бы столь внезапно свалившимся на нее обедом, у тебя было бы несколько секунд на то, чтобы забежать к ней в тыл, сделать свое черное дело и убраться подобру-поздорову. Так, что как видишь, ничего сложного. Главное, чтобы приятель не успел проделать все то же самое первым...

Бездомный пёс привёл женщину к заброшенному дому: то, что она увидела внутри, перевернуло жизнь обоих Марина шла с работы уставшая. Ноги гудели после восьмичасовой смены в магазине, в голове – только одна мысль: добраться до дома, заварить чай и рухнуть на диван. Ноябрь выдался промозглым. – Эх, хоть бы уже зима скорее пришла, – пробормотала Марина себе под нос. – С морозом проще, чем с этой слякотью. Она свернула в переулок короткой дорогой к дому. Фонарь на углу уже месяц как не работал, и в сумерках приходилось идти почти на ощупь. Вдруг из-за мусорных баков послышалось тихое поскуливание. Марина остановилась. Прислушалась. Снова – жалобное, почти безнадёжное. – Собака, что ли? Она подошла ближе. В темноте едва различался силуэт – крупный пёс, мокрый, дрожащий. Шерсть свалялась, на боку виднелась рваная рана. – Господи, бедный, – Марина присела. – Кто тебя так? Пёс поднял морду. Глаза – тёмные, умные – смотрели с такой мольбой, что сердце сжалось. – Ты есть хочешь? Она полезла в сумку. Нашла недоеденный бутерброд с сыром, который брала на обед. – На, держи. Пёс проглотил кусок за секунду. Потом попытался встать, но лапа подогнулась, и он снова рухнул на землю. – Ранен что ли , – Марина достала телефон. – Сейчас позвоню в приют, может, заберут. Но пёс вдруг схватил её за край пальто. Не агрессивно – просто держал. И смотрел так, будто пытался что-то сказать. – Что ты хочешь? Он отпустил подол. Сделал шаг вперёд. Остановился. Обернулся. Снова посмотрел на Марину. – Ты куда-то меня зовешь? Пёс тихо гавкнул. Марина вздохнула. В голове промелькнуло: «Ну вот, ещё одна авантюра на мою голову». Но отказать не смогла. – Ладно. Веди. Пёс повёл её. Хромал, но упрямо шёл вперёд. Марина едва поспевала. Они миновали знакомый двор с детской площадкой, потом – заброшенную стройку, где лет пять назад начали возводить торговый центр, а потом бросили. Пёс остановился возле покосившегося деревянного дома на окраине. Дом явно был нежилым – окна заколочены, крыша провалилась в нескольких местах. Пёс подошёл к двери. Поскрёб лапой. Марина толкнула дверь – та подалась со скрипом. Внутри пахло сыростью и плесенью. Темнота. Марина включила фонарик на телефоне. – Эй, тут есть кто? Тишина. Пёс прошёл вглубь дома. Марина последовала за ним. В одной из комнат, в углу, на куче тряпья лежал старик. Неподвижно. – Дедушка? – Марина подбежала, опустилась на колени. – Вы живы? Старик приоткрыл глаза. Губы зашевелились: – Воды. – Сейчас, сейчас! – Марина достала из сумки бутылку с водой. Помогла приподнять голову. – Пейте. Старик сделал несколько глотков. Закрыл глаза. – Спасибо, – прохрипел он. – Думал всё. Конец. – Что с вами случилось? – Упал три дня назад. Ногу сломал, наверное. Встать не могу. Телефона нет. Никто не знает, что я тут. – Как же вы здесь оказались? – Живу тут. После того, как жену похоронил, квартиру продал. Деньги дочке отдал, она в Москве. А сам сюда перебрался. – Но почему? Можно же было... – Не хотел ей обузой быть. У неё своя жизнь, своя семья. – Старик усмехнулся. – Думал, справлюсь. Справлялся, пока не упал. Марина достала телефон: – Сейчас скорую вызову. – Малыш, – старик кивнул на пса. – Он за тобой пришёл. Умный. Я его нашёл щенком, выходил. А он меня теперь, выходит, спас. Пёс лёг рядом с хозяином, положил морду ему на руку. Скорая приехала через двадцать минут. Пока фельдшеры готовили носилки, Марина стояла рядом со стариком. – Как вас зовут? – Григорий Петрович. – А я Марина. Вы не переживайте, всё будет хорошо. – Малыша, – старик снова посмотрел на пса. – Возьмёшь? Марина растерялась: – Я не знаю. У меня квартира маленькая, я одна. – Некуда мне его деть. Никто не возьмет, старый он уже. Пожалуйста. Марина посмотрела на пса. Тот смотрел в ответ – всё так же умно. – Хорошо. Возьму. Григория Петровича увезли. Марина осталась с псом. – Ну что, пошли домой? Пёс гавкнул. Они шли обратно медленно – собака хромала сильнее. – Тебя к ветеринару надо, – сказала Марина. – Завтра схожу, узнаем, сколько лечение стоит. Дома Марина обработала Малышу рану на боку, накормила остатками курицы с обеда. Пёс ел жадно. Потом лёг на коврик у двери и уснул. Марина села рядом. Погладила по голове. – Малыш, говоришь, – пробормотала она. – Хотя ты вовсе не малыш. Здоровенный такой. На следующий день Марина взяла отгул на работе и отправилась с собакой к ветеринару. – Рана неглубокая, – сказал врач, осмотрев пса. – Заживёт. Лапа – растяжение, пройдёт само. А так вполне здоров. Возраст – лет восемь, не меньше. Но крепкий. – Сколько за приём? Услыхав сумму, Марина поморщилась. Но заплатила. – Приводите через неделю на осмотр, – сказал ветеринар. Вечером Марина позвонила в больницу, узнать о Григории Петровиче. – Состояние стабильное, – ответила медсестра. – Перелом был, наложили гипс. Недели через три выпишем. – А можно его навестить? – Приходите в часы посещения, с четырёх до шести. На следующий день Марина после работы поехала в больницу. Григорий Петрович лежал в палате на четверых. Рядом – пожилые мужчины, один храпел, второй смотрел телевизор. – Марина? – старик приподнялся на локте. – Ты пришла! – Конечно. Как вы? – Живу, – улыбнулся он. – Врачи говорят, быстро срастается всё. Повезло. – Малыш у меня. Я его к ветеринару водила, всё нормально. Лечится. – Спасибо тебе, девочка. Не знаю, чем отблагодарить. – Да ладно, что вы. Просто выздоравливайте. Они проговорили до конца посещений. Григорий Петрович рассказал о своей жизни – как работал инженером на заводе, как познакомился с женой, как растили дочь. – А потом всё рухнуло. Завод закрылся, пенсия мизерная. Жена заболела. Лечение дорогое. Пришлось квартиру продать. Сняли что попроще. А потом она умерла, и я опустился. – Дочь ваша знает, где вы? Григорий Петрович отвёл взгляд: – Не знает. Я ей сказал, что уехал в деревню к двоюродному брату. Не хотел, чтобы переживала. – Но ей же надо сказать! – Зачем? Она там, в Москве, устроилась. Работа хорошая, муж, дети. Я ей только мешать буду. Марина вздохнула: – Вы не правы. Но это ваше решение. Через две недели Григория Петровича выписали. Марина встретила его у больницы. – Куда вас отвезти? Старик растерялся: – Не знаю. В том доме теперь жить нельзя, небезопасно. А денег на жильё только на месяц аренды комнаты где-нибудь. – Поживёте у меня, – сказала Марина. – Пока не найдёте что-то постоянное. – Марина, я не могу так злоупотреблять вашей добротой. Это уже слишком. – Можете. У меня диван есть раскладной. И Малышу будет веселее с вами. Так Григорий Петрович поселился у Марины. Первую неделю он чувствовал себя неловко – старался не мешать, почти не выходил из комнаты. Но Марина настояла: – Григорий Петрович, вы что, думаете, я вас сюда привела, чтобы вы как мышь сидели? Давайте ужинать вместе. И называйте меня просто Мариной, без отчества. Постепенно старик освоился. Он начал готовить – простые, но вкусные блюда. Борщ, котлеты, пироги. – Жена научила, – объяснял он. – Говорила: мужик должен уметь готовить, а не только есть. Марина смеялась: – Моя бабушка то же самое говорила! А ещё Григорий Петрович чинил всё, что ломалось. Кран на кухне, дверную ручку, табуретку. – Руки золотые у вас, – восхищалась Марина. – Да ладно. Инженер всё-таки. Привык разбираться в механизмах. Однажды вечером Марина сидела на кухне, пила чай. Григорий Петрович присоединился к ней. – Марина, ты почему одна? Молодая, красивая. Должен же кто-то быть. Марина поморщилась: – Был. Разошлись год назад. Сказал, что я слишком скучная. Что ему нужна женщина, с которой интересно. Ну и ушёл к другой. – Дурак. – Да уж. Но я не держу зла. Наверное, он прав был – я действительно скучная. Работа-дом, дом-работа. – Это не скучно. Это стабильно. Надёжно. А стабильность – она тоже счастье. Марина улыбнулась: – Спасибо. Прошёл месяц. Как-то утром Марина проснулась от непривычной тишины. Обычно Григорий Петрович уже был на ногах – готовил завтрак, гулял с Малышом. Но сейчас – ни звука. Марина вышла из комнаты. – Григорий Петрович? Никто не ответил. Она заглянула в гостиную – диван был заправлен, старика нигде не было. На столе лежала записка: «Марина, прости. Не могу больше быть обузой. Ты и так слишком много для меня сделала. Устроился сторожем на стройку, там и жить буду. Малыша оставь у себя совсем. Спасибо за всё. Григорий». Марина похолодела. – Нет. Нет! Она схватила телефон, но номера Григория Петровича не было. – Малыш! – позвала она пса. Тот выбежал из комнаты, виляя хвостом. – Малыш, где он? Ищи! Пёс замер. Потом подбежал к двери, заскулил. – Покажешь? Малыш гавкнул. Они выбежали на улицу. Пёс повёл её знакомым маршрутом – к той самой заброшенной стройке. Марина бежала следом, сердце колотилось. – Только бы успеть. Только бы он не сделал глупости. Они добрались до стройки. Малыш подбежал к вагончику сторожа. Залаял. Марина распахнула дверь. Григорий Петрович сидел на койке, держа в руках фотографию. – Марина? Как ты нашла? – Малыш привёл, – она подошла, села рядом. – Григорий Петрович, вы что творите? – Я не могу жить у тебя вечно. Ты молодая, тебе свою жизнь строить надо. А я... – А вы что, думаете, мне с вами плохо? – Марина взяла его за руку. – Мне с вами хорошо. Впервые за долгое время я чувствую, что не одна. Что есть кто-то, кто ждёт дома. Кто приготовит ужин. С кем можно поговорить. Старик молчал. – У меня родителей нет, – продолжила Марина. – Они погибли, когда мне было десять. Бабушка вырастила, но она умерла пять лет назад. Я осталась совсем одна. И вот вы появились. Вы и Малыш. И мне больше не одиноко. Григорий Петрович вытер глаза: – Прости, девочка. Я думал, что делаю правильно. – Возвращайтесь домой. Пожалуйста. Он кивнул: – Хорошо. Вернусь. Они шли обратно молча. Малыш бежал впереди, радостно виляя хвостом. – Марина, – вдруг сказал Григорий Петрович. – А что, если я позвоню дочери? Расскажу, где я. Что со мной случилось. Ты права была. Она должна знать. Вечером Григорий Петрович набрал номер дочери. Марина сидела рядом, держала его за руку. – Алло, Оленька? Это я, папа. Голос в трубке – удивлённый, взволнованный: – Папа?! Где ты? Я уже полгода тебя не слышала! У дяди Коли телефон не отвечает! – Оля, прости. Я тебе соврал. Никакого дяди Коли нет. Я жил в заброшенном доме. Потом попал в больницу. Сейчас живу у одной доброй девушки. – Папа, как ты мог? Почему не сказал? Я бы приехала! – Не хотел мешать. – Мешать?! Папа, ты мой отец! Ты никогда не будешь мне мешать! Григорий Петрович плакал. – Прости, доченька. Прости. – Я завтра же приеду. Диктуй адрес и жди меня. На следующий день приехала Ольга. Высокая, статная женщина лет тридцати пяти, в дорогом пальто. Она вошла в квартиру, увидела отца – и бросилась к нему. – Папа! Они обнялись. Марина стояла в стороне, стараясь не мешать. Потом Ольга обернулась: – Вы Марина? – Да. – Спасибо вам, – Ольга подошла, обняла её. – Спасибо, что спасли моего папу. Я не знаю, как вас благодарить. – Да ладно, не стоит. – Нет, серьёзно. Скажите, что вы хотите. Деньги? Марина растерялась: – Мне ничего не надо. Правда. – Но я должна отблагодарить! Григорий Петрович вмешался: – Оль, не настаивай. Марина – она такая. Бескорыстная. Ольга задумалась: – Хорошо. Но папа теперь будет жить со мной. В Москве. Я уже всё решила. Марина кивнула: – Это правильно. Вы должны быть вместе. – Но я буду звонить, – сказал Григорий Петрович. – Обещаю. – Звоните. Через неделю Григорий Петрович уехал. Марина осталась одна. Вернее, не одна – с Малышом. – Ну что, друг, – сказала она псу. – Теперь мы с тобой вдвоём. Малыш лизнул её руку. Прошло три месяца. Марина шла с прогулки с Малышом. Позади рабочий день. Устала, как обычно. Но настроение было хорошее – завтра выходной, можно выспаться. Возле подъезда стоял мужчина. Высокий, в чёрном пальто. Марина не обратила внимания. Достала ключи. – Марина? Она обернулась: – Да? Мужчина снял шапку. – Меня зовут Антон. Я внук Григория Петровича. – Ах, да! Здравствуйте. А что-то случилось? – Нет-нет, всё в порядке. Просто дедушка много о вас рассказывал и просил навестить. Я как раз здесь в командировке на пару дней. И я подумал, может, мы могли бы пойти куда-нибудь. В кафе, например. Или в кино. Марина засмеялась: – Вы знаете, я даже не знаю, что сказать. – Скажите «да», – улыбнулся Антон. Она посмотрела на него. Потом на Малыша, который уже вовсю вилял хвостом, радуясь новому знакомому. – Хорошо. Пойдём. А через год Марина и Антон поженились. Григорий Петрович был на свадьбе. Сидел за столом, улыбался. – Знаешь, Малыш, – сказал он псу, который лежал у его ног, – всё правильно вышло. Ты меня спас, Марина нас обоих спасла. А теперь вот она счастлива. И я счастлив. Малыш гавкнул. Будто сказал: «Конечно, всё правильно. Я же умный пёс». __ Котофеня

Для мужчины маленький рост, как Божье нaкaзaниe. Андрей Буров с детства стеснялся того, что был ниже всех. Если в классе третьем, он еще надеялся, что догонит своих друзей, то в десятом уже пoтeрял нaдeждy. Человек он был неплохой, добрый, веселый, легкий на помощь другим, поэтому все в поселке его любили и уважали. Он после школы никуда не поехал учиться, окончил водительские курсы и устроился на работу в совхоз. Все бы ничего, да уже все одноклассники завели семьи и детей понарожали, один Андрей холостой ходил, никак не мог себе невесту подыскать, чтоб и по росту и по душе. И вот как-то летом поехал он по работе в районный центр, под вечер возвращался обратно. Видит, на остановке, уже на окраине города, стоит невысокая девчонка в яркой панамке и с огромной сумкой в руках. «Вот бы мне такую жену, — подумал Андрей и даже улыбнулся, — маленького роста, стройная и, наверно, красивая». Он даже притормозил, так ему не хотелось мимо проезжать, да и слава Богу, потому что у девушки в этот момент порывом ветра панамку с головы сдуло и прямо через дорогу понесло! А она, не думая, за ней и побежала. Андрей резко затормозил, смотрит, а перед машиной никого и не видать. Неужто зaдaвил?! Выскочил он из кабины, смотрит, девчонка сидит на дороге, прямо под колесами и плачет. — Ты yшиблacь? – с испугом спросил Андрей, — где бoлит? Ты чего под колеса? Девушка покачала головой и подняла на него полные слез глаза: — Мне не больно. Панамку жалко, мне ее мама подарила. У меня мало чего от мамы осталось. Андрей сначала ничего не понял из того, что она сказала, потому что он не мог отвести от нее взгляд. Это была она! Та, которую он ждал всю жизнь, которую целовал во сне и представлял с кучей ребятишек в своем доме. — Ага, — глупо улыбнулся он и вдруг тряхнул головой: — Панамка? Я сейчас. Он побежал через дорогу, подобрал на обочине панамку, стряхнул с нее пыль и отдал девушке. — Я Андрей. Ты куда едешь-то? Я подвезу тебя. Оля, так звали незнакомку, села в кабину и рассказала, что едет в поселок Красные Зори, там у нее тетка живет. Оля закончила ПTУ, выучилась на повара, вот тетя Рая и позвала ее к себе жить, одинокая она, а Олин папа привел в дом другую жену, с двумя детьми, они даже Олину комнату заняли. Оля папу не осуждала, мамы нe cтaлo уже как пять лет, он мужчина еще не старый, в доме хозяйка нужна, а Оля все-равно замуж выйдет и уйдет. Вот она к тетке и попросилась. Та с радостью, Олю она с малого очень любила. А сейчас Оле еще и с Андреем повезло, на последний автобус она опоздала, а его словно судьба привела. Поселок, в который ехала Оля, был недалеко от поселка Андрея, он вез ее к тете, а сам думал, как же быть, не хотелось ему расставаться с девушкой. Вдруг он остановил машину и посмотрел Оле прямо в глаза. — Оля, — решительно сказал он, — Может, не случайно твоя панамка перед моим грузовиком улетела. Я даже уверен в этом. Потому, что я, как тебя увидел, так понял, это о тебе я всю жизнь мечтал. Выходи за меня замуж, я хороший. Честно. Я тебя очень любить буду, обещаю. Оля зaмeрлa, посмотрела на Андрея, потом на панамку, и…кивнула. Андрей взял ее за руку и облегченно засмеялся: — Едем к твоей тете Рае, я буду твоей руки просить. Прямо сейчас! Через два месяца они поженились. Все соседи и друзья от души поздравляли молодую пару, а Оля и Андрей насмотреться не могли друг на друга, так переполняла их нахлынувшая любовь. Через год родился их первенец, Алеша. Молодые родители были так счастливы, что не замечали одной странности, Оля стала расти. Еще через два года у них было уже трое деток, все погодки. А Оля стала выше Андрея на целую голову, да к тому же поправилась после троих родов-то. Тетя Рая сказала, что это семейная жизнь, да рождение детей так на ее организм подействовало. Вот и пошла девка в рост. Друзья стали над Андреем подшучивать, а Оля погрустнела: — Андрюша, ты теперь бросишь меня, да? Зачем я тебе, дылдa тaкaя? Я, правда, не хотела расти. А Андрей улыбнулся и ласково до Олиной щеки дотронулся: — Я тебя любую буду любить, всю жизнь, до самой глубокой старости. Просто потому, что я тебя люблю. Только и ты меня, пожалуйста, тоже не бросай, я нe пeрeживy этoгo. Больше они об этом не говорили, просто были счастливы друг с другом. Еще через пять лет у них было уже пятеро детей. Оля еще немного подросла и остановилась. Весь поселок любил эту необычную пару. Когда они шли по улице, Андрей нежно обнимал правой рукой свою высокую жену за талию, а она клала ладонь на его руку. И никто бы не подумал смеяться над ними, наоборот, все им завидовали. Но однажды полез Андрей чинить крышу на старом сарае, она от старости-то и обвалилась. Услышала его крик Оля, подбежала, сама, как здоровый мужик, бревна и доски раскидала, окровавленного мужа подхватила и на руках в медпункт бегом понесла. Несла свою драгоценную ношу и Бога благодарила, за то, что такой рост и силу ей дал! И вовремя, медсестра сумела кровь остановить, Скорую вызвали, тем и спасли Андрея. Долго он лежал в больнице. Соседи только вздыхали, глядя, как Оля, грустная, шла по улице одна, бережно держась рукой за свой бок, будто Андрей обнимал ее, как всегда… Прошли годы, выросли дети, женились, родились внуки, потом правнуки, но не было в их поселке счастливее пары, чем маленький, хромой дед Андрей и высокая полненькая баба Оля… Автор: Ольга Морилова

Люди изумились: собака в заброшенном доме кормила вовсе не щенят Нина Павловна шла с сумками от магазина и думала о своём. О том, что колени опять ноют, что внучка обещала позвонить, но так и не позвонила, что зима в этом году какая-то неправильная – то снег, то слякоть. И вдруг споткнулась. Чуть не упала прямо на асфальт! Обернулась – между ног шмыгнула рыжая дворняга. Худющая, рёбра торчат, шерсть свалялась. – Куда прёшь, паршивка! – вырвалось само. Собака даже не оглянулась. Бежала куда-то с таким видом, будто её там ждут. В зубах что-то несла – кусок хлеба, что ли? – Щенков, наверное, где-то спрятала, – пробормотала Нина Павловна себе под нос. – Весна скоро, вот и плодятся. Она поправила сумку на плече и пошла дальше. Только странное чувство осталось. Будто что-то не так. На следующий день та же картина. Рыжая дворняга мелькнула во дворе – опять с куском в зубах. Бежала той же дорогой, к заброшенному дому в конце двора. Тому самому, где раньше жила старуха Серафима. Померла полгода назад, дом стоит пустой. – Нина Павловна, гляди – опять твоя приятельница! – крикнула соседка Люська с балкона. – Каждый божий день одно и то же. Где она только еду берёт? Нина Павловна остановилась. – Какую еду? – Да вон, смотри! В зубах тащит. Небось, по мусоркам шарит, а потом щенков кормит. Материнский инстинкт. – А ты откуда знаешь, что щенки? – А кого ещё? – Люська махнула рукой. – Весна же на носу. Природа, понимаешь. Нина Павловна кивнула и пошла дальше. Но мысль засела занозой. Щенки. Да, логично вроде. Рыжая побежала к заброшенному дому, скользнула в щель между покосившимся забором и скрылась из виду. Нина Павловна замерла. «Да что я, как девчонка? – одёрнула она себя. – Пойду посмотрю. Всё равно весь двор судачит». Она осторожно протиснулась в ту же щель. Забор скрипнул, но выдержал. Двор заброшенного дома встретил её запустением – крапива по пояс, разбитые бутылки, ржавое корыто. Где-то в глубине двора послышалось тихое поскуливание. Нина Павловна двинулась на звук. Обогнула развалившийся сарай и замерла. Рыжая сидела возле старой собачьей будки. Перед ней лежала другая собака – большая, чёрная, с проседью на морде. Привязанная к столбу короткой ржавой цепью. Слепая. Глаза её были затянуты белёсой плёнкой. Морда исхудавшая, шерсть свалялась колтунами. Она лежала на боку и даже не пыталась подняться. А рыжая осторожно положила перед ней кусок хлеба. Подтолкнула носом. Замерла. Чёрная собака слабо пошевелилась, нашла хлеб мордой и принялась жадно грызть. Рыжая сидела рядом и смотрела. Хвостом не виляла. Просто смотрела. Когда чёрная доела, рыжая облизала ей морду. Потом легла рядом. Нина Павловна стояла как вкопанная. Глаза защипало. «Господи... – только и смогла она подумать. – Господи, да она же её кормит. Каждый день. Последним делится». Она не знала, сколько простояла так. Минуту? Пять? Десять? Очнулась только когда рыжая резко подняла голову и посмотрела на неё. Взгляд будто говорил: «Ну что ты встала? Иди уже. Или помоги». – Я сейчас, – прошептала Нина Павловна. – Погоди. Она развернулась и побежала домой. Так быстро, как не бегала лет двадцать. Колени ныли, в боку закололо, но она не останавливалась. Дома схватила всё, что было в холодильнике – варёную курицу, остатки каши, кусок колбасы. Сунула в пакет, схватила миску с водой. И побежала обратно. Когда она вернулась, картина не изменилась. Рыжая всё так же лежала рядом с чёрной собакой. – Вот, – выдохнула Нина Павловна, опускаясь на корточки. – Держи. Она положила перед рыжей курицу. Та даже не пошевелилась. Только посмотрела на чёрную собаку. – Ты что, дурёха? – голос у Нины Павловны дрогнул. – Тебе же самой есть надо! Ты вон какая худая. Нина Павловна поняла. Взяла кусок курицы и положила прямо перед мордой слепой собаки. Та зашевелилась, нашла мясо, принялась жадно грызть. Рыжая облизнулась. Но к еде не притронулась. Ждала. Только когда чёрная наелась, рыжая осторожно взяла оставшийся кусок. – Вот так, – прошептала Нина Павловна. – Вот так. Она поставила миску с водой. Обе собаки пили жадно, долго. А Нина Павловна смотрела на них и не могла сдержать слёз. – Ты чего ревёшь-то? – голос Люськи раздался за спиной. Нина Павловна обернулась. Соседка стояла в той же дыре в заборе, смотрела во все глаза. – Ты чего сюда припёрлась? – А ты куда побежала, как угорелая? – огрызнулась Люська. – Думала, может, случилось чего. Господи, это что? Она увидела собак. Замолчала. – Вот кого она кормит, – тихо сказала Нина Павловна. – Не щенков. Вот кого. Люська молчала. Потом шмыгнула носом: – Да как же так-то? Кто ж её тут привязал? – Серафима, наверное. Старая была, вредная. Говорили, что собаку держала на цепи. А как померла, про неё все забыли. – Так полгода назад померла. – Полгода, – кивнула Нина Павловна. – Полгода эта бедолага тут одна сидит. И вот эта рыжая. нашла её. И кормит. Каждый день. Последним делится. Люська опустилась на корточки рядом. Протянула руку, погладила рыжую по голове. - Ты же умница, – шепнула она. – Умница ведь. Рыжая лизнула её руку. К вечеру во дворе собрался чуть ли не весь подъезд. Кто-то принёс еду. Кто-то – старое одеяло. Мужики пытались перекусить цепь, но она оказалась слишком толстой. – Надо болгарку, – сказал дядя Вася. – Завтра привезу. На следующее утро дядя Вася пришёл с болгаркой. Весь двор высыпал посмотреть. – Давай, Василич, аккуратнее! – командовала Люська. – Не напугай её! Болгарка взвизгнула, посыпались искры. Чёрная собака дёрнулась, попыталась подняться, но сил не хватило. Цепь лопнула. – Готово! – Вася вытер пот со лба. – Свободна. Нина Павловна опустилась на колени рядом с собакой. Осторожно коснулась её головы. – Ну что, пойдёшь со мной? – спросила. – Я тебя накормлю. У меня тепло. И рыжую твою заберу. Обеих заберу. Чёрная собака слабо шевельнула хвостом. Будто поняла. Нина Павловна попыталась поднять её, но не смогла – слишком тяжёлая. - Дай я, – дядя Вася осторожно подхватил собаку на руки. – Куда нести? – В третий подъезд. Квартира двадцать один. Когда они шли через двор, люди расступались. Молча. Рыжая бежала следом, не отставая ни на шаг. Хвост поджат, уши прижаты. – Да не бойся ты, – тихо сказала ей Нина Павловна. – Обеих заберу. У подъезда стояла группа бабушек. Те самые, что обычно на лавочке сидят и всех обсуждают. – Нин, ты чего это? – недовольно спросила одна. – Собак в квартиру тащишь? – Тащу, – коротко ответила Нина Павловна. – Да они ж блохастые! Грязные! Вонять будут! – Помою. – А соседи что скажут? – А что скажут? – вдруг выкрикнула Нина Павловна. Так громко, что даже сама испугалась. – Полгода эта собака тут на цепи сидела, слепая, голодная! И никто не заметил! Только вот эта рыжая, она заметила. А мы что? Мы мимо ходили! Голос её сорвался. Она замолчала, тяжело дыша. Бабушки стояли молча. Отводили глаза. – Я не знала, – пробормотала одна из них. – Серафима померла, а про собаку никто не сказал. - Вот именно – никто не сказал! – Нина Павловна вытерла глаза. – Никому не было дела. Она развернулась и пошла к подъезду. Дядя Вася – за ней. Рыжая – следом. В квартире Нина Павловна постелила на полу старое одеяло. Дядя Вася осторожно положил на него чёрную собаку. – Ну вот, – выдохнул он. – Тебе помочь чем? – Нет, спасибо. Я сама. Когда он ушёл, Нина Павловна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Рыжая сидела рядом с чёрной собакой и смотрела на Нину Павловну. В глазах – благодарность. Такая явная, что сердце сжалось. – Ладно, – сказала Нина Павловна. – Давайте знакомиться. Я – Нина. А вас как звать? Рыжая тихонько гавкнула. – Рыжей будешь. А ты, – она посмотрела на чёрную собаку, – будешь Чернушкой. Договорились? Потом принесла тарелку с кашей и мясом. Поставила рядом с Чернушкой. Та понюхала, но есть не стала. Напугалась новой обстановки. – Давай, – Нина Павловна взяла небольшой кусочек мяса, поднесла к морде собаки. Чернушка осторожно взяла его из рук. Вот и умница, – прошептала Нина Павловна. – Ешь, ешь. Она кормила её по кусочку. Терпеливо. Не торопясь. Рыжая сидела рядом и смотрела. А потом вдруг положила голову на колени Нине Павловне. И та поняла. Поняла, что это – благодарность. Что рыжая доверяет ей. Вечером позвонила Люська. – Ну как там? Живы? – Живы, – устало ответила Нина Павловна. – Спят обе сейчас. – А ты что, не спишь? – Не могу. Думаю. – О чём? Нина Павловна помолчала. Потом тихо сказала: – О том, что мы, люди, иногда хуже животных. Собака – и та про другую не забыла. А мы мимо ходим. Каждый день мимо. И не видим. Не хотим видеть. – Нин, успокойся. – Не могу я успокоиться! – выкрикнула Нина Павловна. – Не могу! Потому что стыдно! Понимаешь? Стыдно! Перед этой собакой стыдно! Она бросила трубку. Села на пол рядом со спящими собаками. Обняла колени. И заплакала. Прошла неделя. Чернушка окрепла. Не сразу, конечно. Сначала только лежала, ела понемногу. Потом начала вставать. Шаткая, неуверенная, но вставала. Рыжая не отходила от неё ни на шаг. Нина Павловна смотрела на них и не могла налюбоваться. – Вот поводырь у тебя, Чернушка, – говорила она. – Лучше не найдёшь. Во дворе теперь все знали эту историю. Люська растрезвонила на весь район. – Ты слышала про Нину Павловну? – шептались бабушки на лавочке. – Собак приютила. Двух сразу! – Да-да, слышала. Говорят, одна слепая была, полгода на цепи просидела. – А вторая её кормила! Представляешь? – Не может быть! – Да говорю тебе! Люська сама видела! Когда Нина Павловна выходила гулять с собаками, люди останавливались. Смотрели. Кто-то улыбался. Кто-то качал головой. – Нин, ты молодец, – сказал как-то дядя Вася. – Настоящий человек. – Да какой я человек, – отмахнулась Нина Павловна. – Вот рыжая – настоящий человек. А я просто вовремя не прошла мимо. Однажды вечером в дверь постучали. Нина Павловна открыла – на пороге стояла молодая девушка. Незнакомая. - Здравствуйте, вы Нина Павловна? – Я. А вы кто? – Меня Аня зовут. Я слышала про ваших собак. Про то, как вы их спасли. И подумала... – девушка замялась, – может, вам помочь чем? Я ветеринар. Могу Чернушку посмотреть. Бесплатно. Нина Павловна растерялась: – Бесплатно? – Да. Просто хочу помочь. Можно? – Проходите, – Нина Павловна отступила в сторону. Аня осмотрела Чернушку долго, тщательно. Потом выпрямилась: – Она старая. Больная. Зрение не вернуть. Но жить будет. Если правильно ухаживать. – А как правильно? Аня достала из сумки несколько упаковок лекарств: – Вот это – витамины. Это – для суставов. А это – мазь для лап. Я всё запишу, как давать. – Сколько я вам должна? – Ничего, – улыбнулась Аня. – Это вам подарок. От меня и от всех, кто узнал вашу историю. Нина Павловна почувствовала, как глаза защипало: – Спасибо. – Это вам спасибо, – Аня погладила Рыжую. Когда девушка ушла, Нина Павловна села на диван. Чернушка устроилась у её ног. Рыжая рядом. И Нина Павловна впервые за много лет чувствовала – она нужна. Кому-то очень нужна. И это было счастье. __ Ирина Чижова

мальчиков группы от души поздравляю с праздником! от души желаю самого главного-здоровья вам и вашим близким и мирного неба над головой!

-Ты чего такой грустный с прогулки вернулся, мелкий? – большой рыжий кот смотрел на притихшего маленького ротвейлера... -Дядя Бась, а правда говорят, что я вам не родной? – тихонько спросил тот. - ЧТО? Как это не родной? А какой?! -Ну, говорят, что я на вас не похож, вы вон рыжий весь, хозяйка наша блондинка, хозяин шатен, а я…черный. Я не похож ни на одного из вас, приемыш, - вздохнул Гриша. -Как это приемыш? Кто тебе такую глупость сказал? - Ворона сказала, говорит, вы жили все вместе, а потом меня подобрали. - Не слушай этого помоечного петуха, тоже мне, неродной. Да ты вылитый наш. Мы же тебя долго выбирали, мешок денег за тебя отвалили. Ты наш. -Правда? – с надеждой посмотрел на кота Гриша. - Конечно правда, только ты это, не задавайся. В этой квартире главный я, потом наша хозяйка, потом Сашка, муж ейный, а потом уже ты. -После тараканов? – спросил щенок, вспоминая, что кот ему говорил, когда он только сюда приехал. - Не, тараканов у нас нет, поэтому сразу, после Сашки. И вообще, глянь в зеркало. Видишь? -Что? -Что, что, ты ж моя копия. -Где? -Ну, вон, смотри, глаза такие же хитрющие, мордень наглая, клянчишь еду грамотно – это в меня. Спать любишь на боку – это в Настю. Ну и дурной ты – это в Сашку. Короче, ты вылитый наш. Иди давай, лапы мой. А то пришел тут, грязюку развел, это тоже в Сашку. Лобастый щенок радостно убежал в ванну. -Ну, ворона, я тебе все перья выщипаю, - подумал кот. -Это ж надо дитёнку такое сказать. Я что зря его всему учил? Моя это собака, моя. Кто его облизывал, когда ему хвост купировали? Я! Кто его по ночам успокаивал, когда он по мамке скучал? Я! Кто ему свой любимый мячик отдал после того, как он его обслюнявил? Я! А все почему? Потому что он наш! Рыжий кот пошел проверить, как моют щенка, а то знает он этих хозяев, или пенкой в глаза попадут, или не высушат ребенка до конца. Ребёнки они такие, за ними следить надо. Ну и порадоваться, что не тебя моют...)) __ Олег Бондаренко

Ей было восемь лет, когда отец проиграл её в карточной игре. У старшей сестры было всего три часа, чтобы отыграть её обратно, прежде чем мужчина придёт за ней — как за своей собственностью. Дедвуд, Территория Южной Дакоты, 1877 год. Томас Гарретт потерял всё — из-за алкоголя, карт и собственного отчаяния. Когда у него закончились деньги в салуне «Джем», человек, выигравший его последнюю руку — Буллок, печально известный поставщик детского труда для шахтёрских лагерей — предложил ему выход. Погасить долг. Отдать младшую дочь, Эмму. Томас подписал. И одним дрожащим росчерком пера он приговорил восьмилетнюю девочку к рабочему лагерю, где дети сортировали руду, пока их пальцы не начинали кровоточить. Большинство не доживало до пятнадцати лет. Когда Сара Гарретт, пятнадцати лет, вернулась домой после смены в прачечной и узнала, что сделал её отец, она не закричала. Она не сломалась. Она стояла неподвижно, позволяя тяжести этих слов осесть. А затем начала думать. Три часа. Один хрупкий шанс. И одно знание, которого у её отца никогда не было: ясность. Сара знала Буллока. Его знали все. Жестокий человек, скрывавшийся за видимостью законности. Он заставил её отца подписать контракт, чтобы сделка выглядела законной. А это означало, что её можно оспорить. Сара знала и ещё кое-что. В Дедвуде появился новый федеральный судья — человек, который публично заявил, что ребёнок не может быть связан трудовым договором из-за долгов родителя. На рассвете, когда город ещё спал, Сара направилась в здание суда. Судьи там не было, но был его клерк. Она рассказала всё — голос дрожал, но не ломался. Клерк сомневался: как пятнадцатилетняя девочка может разбираться в договорном праве? Но Сара годами тайно читала старые юридические книги своего отца. Страница за страницей при свете свечи. Достаточно, чтобы выстроить безупречный аргумент: контракт нарушал территориальные трудовые законы, загонял несовершеннолетнюю в долговое рабство и был подписан человеком, находившимся в состоянии сильного опьянения. Клерк выслушал её. А затем разбудил судью. Судья Айзек Паркер прочитал контракт, внимательно расспросил Сару и принял решение, которое навсегда изменило две жизни. Он издал срочный судебный запрет и потребовал, чтобы Буллок и Томас явились в суд тем же днём. В полдень, когда Буллок пришёл за Эммой, его у порога встретила худенькая девушка-подросток с документом, скреплённым федеральной печатью. Буллок пришёл в ярость, но отступил. Даже он не осмелился нарушить федеральный приказ. Тем же днём, в переполненном зале суда, судья Паркер аннулировал контракт. Он объявил его незаконной попыткой торговли ребёнком. Он предупредил Буллока, что любая дальнейшая попытка приведёт к тюрьме. Затем он повернулся к Томасу Гарретту и лишил его всех родительских прав. И сделал то, чего никто не ожидал. Он назначил Сару — пятнадцатилетнюю — законным опекуном Эммы. Но у Сары началась новая борьба. Две девочки. Без дома. Без родителей. Без денег — кроме мелочи, заработанной стиркой белья. И она сделала то, что делала всегда. Она подумала. Она обратилась к пяти женщинам-предпринимательницам в Дедвуде, предлагая сделку: пониженная оплата труда в обмен на еду и кров для обеих сестёр. Длинные часы. Тяжёлая работа. Полная отдача. Четыре отказали. Пятая — вдова по имени Марта Буллок — открыла дверь и сказала «да». В течение трёх лет Сара работала по шестнадцать часов в день, пока Эмма училась в новой общественной школе. Сара откладывала каждую монету. Она чинила одежду, скребла полы, носила воду, почти не спала и ни разу не пожаловалась. К 1880 году она накопила достаточно, чтобы арендовать небольшое помещение. Она открыла собственную прачечную. К 1882 году здание стало её собственностью. Она наняла шесть женщин, платила справедливую зарплату и предоставляла безопасное жильё тем, кто в нём нуждался. Эмма, теперь тринадцатилетняя, вела бухгалтерию и училась бизнесу рядом с сестрой. Когда Эмме исполнилось восемнадцать, Сара оплатила ей обучение в педагогическом колледже. Эмма стала учителем, затем директором школы, а позже — активной защитницей реформ против детского труда по всей Южной Дакоте. Сара так и не вышла замуж. «Я уже вырастила одного ребёнка», — говорила она с лёгкой улыбкой. — «И справилась лучше многих, имея вдвое меньше ресурсов». Она управляла бизнесом до 1910 года и вышла на пенсию в сорок восемь лет, за это время дав работу более чем ста женщинам и обеспечив стабильность десяткам других. Эмма в итоге стала первой женщиной в своём округе, занявшей должность школьного суперинтенданта. Она приписывала все свои успехи сестре. Когда Сара умерла в 1923 году, газеты называли её успешной предпринимательницей. Эмма рассказала настоящую историю. Историю пятнадцатилетней девочки, которая спасла сестру с помощью одной книги по праву, ясного ума и трёх драгоценных часов. Позже судья Паркер сказал, что дело Сары Гарретт научило его тому, что он никогда не забывал: «Справедливость — это не всегда наказание виновного. Иногда это наделение способных силой». И такой была Сара. Не могущественной. Не богатой. Не защищённой. Просто способной. Ясно мыслящей. Решительной. У неё не было оружия, денег или влияния. У неё была одна ночь, одна книга законов и непоколебимая вера в то, что жизнь её сестры стоит борьбы. автор????

— Триста пятьдесят, пожалуйста. Толстая продавщица фальшиво улыбнулась полными, жирно напомаженными губами. — Да, секундочку. Худой покупатель в очках порылся в кошельке и протянул в окошко деньги. — Возьмите. — Ложите в лоток. Покупатель снисходительно улыбнулся: — Нет слова «ложить». Есть слово «класть». Продавщица безразлично пожала плечами: — Ну, покладите, мне-то что. Глаза под очками грозно блеснули: — Нет такого слова «покладите». — Тогда ложьте. Давайте быстрее, не задерживайте. — Нет «ложьте»! Есть «положите»! Краска прилила к лицу очкарика. — Есть «положите», и есть «кладите»! Понятно? — Что вы на меня тут кричите? Кладайте деньги и идите себе, что разорались-то. — Нет такого слова «кладайте»! Кладите, кладите, кладите! — Что вы хочете-то? Просто поклайте деньги и идите уже. — Ааааа! «Поклайте!» Покупатель упал на пол и забился в конвульсиях. Продавщица выскочила из-за прилавка и кинулась к покупателю. Тот лежал с закатившимися глазами и мелко дрожал. Женщина прощупала пульс бедняги и сделала контрольный выстрел — сунула ему за пазуху орфографический словарь с намеренными ошибками. После чего встала, стёрла помаду и, на ходу снимая парик и наклеивая усы, двинулась прочь из магазина. Вечером в центр ушла шифровка: «Эмиссар граммар-наци* Дитмар ликвидирован. Огент Эллочка». *граммар-наци — агрессивный грамотей с врождённой грамотностью и обострённым чувством прекрасного. Раздражается, когда кто-то допускает грамматическую или орфографическую ошибку, и мгновенно бросается в атаку, размахивая словарями (прим. авт.). ✍️ Александр "Котобус" Горбов

Подожди меня Папа с мамой ругались. Устало лупцевали друг друга словами. Маше иногда казалось, что они делают это по привычке. Просто так положено. Мама обижается на ерунду, папа заводится с пол-оборота, а потом они долго и как-то лениво ссорятся, пока кто-нибудь не хлопнет дверью. — Дур@ки! — жаловалась Маша Семену. — Надоели уже со своей руганью. И не смотри на меня так. Я знаю, что родителей дур@ками обзывать нельзя. Но мои такие и есть! Семен махал хвостом – наверное, соглашался. Маша обнимала его, притягивала к себе, целовала в черный нос, венчающий лохматую белую морду, и признавалась: — Люблю тебя! Вот ты у меня умный. Просто так не ругаешься, не лаешь, не кусаешься! Семен улыбался. Зубасто, по-собачьи, словно говорил: «Все будет хорошо, Маня». И она верила... Но однажды «хорошо» закончилось. Мама ушла. Да-да, именно мама, а не папа, как принято в большинстве семей. — Не могу больше! Достало все. Машка тебя любит, слушается, с работы ждет. А я для вас принеси-подай-убери. Не хочу! Живите вдвоем. Она собралась очень быстро, как будто давно решила уйти. Сумка стояла в шкафу, набитая самым необходимым. Маме только и нужно было закинуть ее на плечо и выйти за дверь. Она так и сделала. — Хоть с дочкой-то попрощайся! — крикнул папа. — Она ведь не виновата ни в чем. Но его окрик ударился в закрывшуюся дверь и осыпался горькими осколками на половичок. — Вот такие дела, Маня, — сказал папа Маше и развел руками. Объяснять ничего не стал. Да и как объяснишь шестилетнему ребенку, что прошла у родителей любовь, что мама встретила другого, что Машку она и рожать-то не очень хотела. Это папа настоял. Думал, втроем их семья крепче станет, а получилось наоборот. Маша хотела было зареветь в голос, а потом посмотрела на растерянного папу и передумала. Реветь надо, когда слезами чего-то добиться можно. Сегодня бесполезно. Она тихо юркнула в свою комнату и долго плакала в Семенову белую шерсть. Тихонько и жалобно. Он жалел, сочувствовал и впервые думал, что родители у Маши и правда дур@ки! Мама не вернулась. Хотя Маша очень ждала, верила, надеялась. Но нет! Даже в сентябре не явилась, когда Маша пошла в первый класс. — Не жди, Маня, она в другой город уехала. Не нужны мы ей, — сказал папа. Маша покатала в голове это больное «не нужны» и разозлилась! Что она ей, старая кукла какая-нибудь? Поиграла и выбросила? Ну и ладно. Переживет! У Маши папа есть, Семен Машу любит. Папу жалко. Грустный он с тех пор, как мама ушла. Не улыбается совсем. Поэтому о маме Маша больше с папой не разговаривала. Только с Семеном иногда... Жизнь потихоньку выравнивалась. Не то чтобы стала счастливой, просто привычной. Каждое утро Маша в коридоре обнимала Семена и говорила: — Подожди меня. Я скоро приду. За папой присматривай, грустить ему не давай. Семен махал белым хвостом-веером и улыбался. Он всегда ждал Машу. Иногда она приходила в хорошем настроении. А иногда... — Семен, вот что ты лезешь? Отстань! Отстаньте вообще все от меня! В тот раз она убежала в комнату, швырнула сумку под стол и упала на кровать. Семен подошел, поддел носом вздрагивающий острый локоток. — Отвяжись! — прорыдала Маша. Семен не обиделся. Понял: не со зла она, а просто кто-то ее ранил. Сильно и глубоко. Пусть поплачет, выльет боль в подушку, а он посидит рядышком, подождет. Детское горе не легче, просто выход находит в слезах быстрее. Вот и Маша выплакалась, обняла Семена. — Прости, Семенчик! Ты не виноват. Сережка – крыса! Ненавижу его. Сказал, что у меня семья ненормальная. Вместо мамы – собака. Я ему врезала, конечно, а он мне на юбку плюнул. Семен лизнул Машу в мокрую от слез щеку. Он бы сожрал этого Сережку живьем, но нельзя! Тогда Семена бешеным объявят, от Маши заберут, в клетку посадят... Что же делать-то? Надо, чтобы она отцу все рассказала. Из него помощник в этом деле лучше. Только вот с папой Маша почти не разговаривает. Она его бережет, хоть и маленькая. А он и вовсе растерялся. Не готовит жизнь мужчин к тому, чтобы становиться отцами-одиночками. Так и живут, словно между ними бурная река невзгод, скованная тонким ледком покоя. Шаг друг другу навстречу сделать боятся. Придется Семену их подтолкнуть... Когда Машин папа вернулся с работы, Семен бросился в коридор, ухватил его за штанину и потащил к дочке в комнату. А чего? Толкать так толкать! — Ты что это, Семен? — удивился папа, но послушался, пошел. Маша за столом уроки делала, обернулась, вопросительно на папу посмотрела. Он только руками развел: — Семен меня к тебе притащил, я думал, что-то случилось... Маша сперва головой помотала. Но Семен ее носом тыркнул: говори же! И Маша решилась. Рассказала, что в школе ее дразнят, что она, конечно, на всяких болванов не обижается, но все равно! Папа ее обнял, прижал к себе и долго задумчиво гладил по светлым стриженым волосам. Потом пообещал: — Я схожу к учителю. А хочешь, сразу к родителям этого Сережки? Пусть они ему ремня всыплют! — Не надо, — испугалась Маша. — Ябедой будут обзывать. Я ему лучше сама по шее дам! Ты только меня не ругай за это. — Не буду, — улыбнулся папа. — И заруби себе на носу: нормальная у нас семья. Ненормальная – это такая, где друг друга не любят. А я тебя очень люблю. Может, не все правильно делаю, но я стараюсь! — И я тебя люблю, папа, — Маша прижалась к отцовской груди, вздохнула в последний раз и улыбнулась в ответ. Меж берегами реки вырос мостик доверия! Семен это почувствовал и обрадовался. Надо же, какой он, выходит, молодец. Пусть юный еще – едва год исполнился, а мудрый! Все правильно сделал! Жизнь текла своим чередом. Маша росла, расцветала, взрослела. Папа надышаться на нее не мог. Всегда с работы домой торопился. Не было у него времени на других. Семен вес набрал с годами, заматерел. Только одно осталось неизменным. Каждый раз, уходя из дома, Маша говорила: — Подожди меня, я скоро приду. Это стало ритуалом. Семен его соблюдал, всегда ждал свою хозяйку. Всегда радовался ее возвращению. А ждать иногда приходилось долго. Особенно когда Маша впервые влюбилась. Ей тогда было пятнадцать. Семену десять, а папе аж целых сорок лет. Папа переживал больше всех. Советовался с Семеном: — Зря я еще раз не женился, наверное. Была же Люба, вроде я ей нравился. Только вот после Машкиной мамы разочаровался я в женщинах. Вел себя, как окунь мороженый. А зря! Надо было о Машке подумать. О том, что она вырастет. И ей женские советы, ох, как пригодятся... Что делать-то теперь, Семен? Времени уже двенадцатый час, а она трубку не берет. Явится и на голубом глазу наврет, что телефон сел. А я-то знаю, что нифига он не сел. Она его отключила! Чтобы я в личную жизнь ее не лез... Чего улыбаешься? Смешно тебе? А я вот с ума схожу. Выдрать – непедагогично, да и рука у меня на Машку не поднимется. На тормозах спустить – вообще с катушек слетит. Глупостей еще наделает. Семен переставал улыбаться и прислушивался. За дверьми квартиры жил миллион звуков: ездил лифт, ходили люди, хлопали двери, шуршали магазинные пакеты. И только Машиных шагов не было... Семен тоже начинал волноваться. Укладывался у двери и вслушивался, до звона в ушах, принюхивался, пока в носу не начинало свербить. Наконец, Маша являлась. Целовала его в нос, как ни в чем не бывало, и шла каяться перед папой: — Ну прости... — Телефон, конечно, сел? — Сел. — А у друзей ты взять не могла? Знаешь же, что отец с ума сходит. — Не догадалась... — Машка, прошу тебя, не ври! — Я и не вру. — Вот что с тобой делать? Иди спать, завтра поговорим. Она чмокала отца в щеку, звала Семена и уходила в свою комнату. Падала на кровать и требовала: — Ко мне, Семен! Хвастаться буду. Он запрыгивал к ней и смотрел строго. А она смеялась, теребила его густую белую шерсть, дула в нос. — Ну улыбнись, не хмурься. Хватит того, что папа ругается. А я такая счастливая. Сережка все-таки классный! Семен ворчал. — Да в курсе я, что обманывать нехорошо. Но это же для папиного спокойствия. Меньше знает – крепче спит. Семен злился: «Ну почему она думает, что мы с отцом такие глупые? Все мы понимаем про ее любовь. И не спится нам, потому что волнуемся! Скорее бы у нее эта глупая влюбленность прошла». Ждать долго не пришлось. Первая любовь у Маши быстро отгорела. Слава богу, почти безболезненно. — Как я в такого влюбиться могла? — вскоре делилась Маша с Семеном. — Папе бедному врала, тебе тоже. Вы меня ждали, а я с этим балбесом Сережкой гуляла. Тьфу! Вспоминать стыдно... Дальше жизнь побежала спокойнее. Папу повысили в должности, Маша окончила школу и поступила в институт. Семен постарел. — Подожди меня, я скоро приду, — как обычно, велела Маша однажды утром и добавила: — Поговорить мне с тобой, Семен, надо... Он дождался. Побрел за ней на кухню. — Слушай, Семен, не знаю, как с нашим папой быть. Он же молодой еще. Всего сорок пять. Чего улыбаешься? Это по собачьим меркам пятнадцать лет – старость. А по человечьим, сорок пять – еще ого-го! Я вот окончу институт, работать пойду, замуж выйду, а он ведь один останется. Надо ему жениться... Семен хотел спросить, на ком, но не успел. — Помнишь, на его день рождения Любовь Петровна приходила? Славная женщина, добрая. Тебе в подарок косточку из жил принесла. Мне букет роз подарила. На папу смотрела весь вечер, словно она на диете, а он – кусок торта! Семен помнил. Любовь Петровна ему, пожалуй, понравилась. Пахло от нее сказочно. Нет, поверху-то духами, а вот глубже – уютом, пирожками и лаской. — Она же вокруг отца, словно шмель вокруг цветка, порхала весь вечер. А он: «Спасибо, Любовь Петровна. До свидания, Любовь Петровна». Как деревянный! Я, конечно, понимаю, что после мамочки моей он женщин опасается. Но сколько лет уже прошло! Да и женщины все разные. Короче, хочу с ним поговорить аккуратненько. Поддержишь? А то у меня прямо сердце не на месте. — Буф! — согласился Семен. Хорошо, что согласился. Одна бы Маша не справилась. Очень уж сопротивлялся отец: — Машка, ну какая женитьба? Я привык. У меня ты есть, Семен. На кой мне чужая тетка под боком? — Глупости не говори. Любая женщина сперва чужая, а потом родной может стать, если ты ей позволишь. К тому же, я тоже не вечно буду рядом. Да и Семен... старенький уже. Вот тут Семен поднялся на все четыре лапы, подошел к папе, положил голову на его колени и серьезно посмотрел в глаза. — Старенький, — вздохнул папа. — Господи, как же быстро они стареют. Кажется, недавно подростком был, меня с тобой мирил. А гляди ж ты, уже спина провисла, взгляд мудрый и уставший. Седины не видно, потому что белый... Маша вздохнула, погладила Семена между ушами. — Ну а ты что, уже замуж собралась? — спросил папа. — Пока нет. Но ведь соберусь рано или поздно. — Вот тогда и будем думать. — Папа, ты это прекрати, нельзя жизнь все время откладывать. И Любовь Петровну можно начать Любой называть. Она же на тебя так смотрит. — Вот ты о чем! Наблюдательная. Ладно, я подумаю... Семен вернулся на лежанку. Выполнил он свою миссию. Заставил человека задуматься. Все теперь хорошо, наконец-то. Все счастливы, и он счастлив... Наступило очередное лето. То воскресное утро было самым обычным. Улыбчивым, солнечным, с белыми мазками облачков на небе. Маша торопилась на свидание. Давала папе советы: — Пригласи Любу к нам. Мы с Володькой вам мешать не будем. Ладно, я побежала. И на прощание: — Семен, жди меня, я вечером приду. Не скучай. Он махнул хвостом, улыбнулся и положил голову на лапы. Он подождет. Вскоре ушел и папа. Они с Любой договорились встретиться у метро. Не послушались Машку. И правильно, чего дома-то сидеть. Погода, вон, какая замечательная. Семен остался один. Мысли ворочались в белой голове, нашептывали: «Все хорошо, солнце светит, твои люди счастливы. Ты умница». Семен закрыл глаза, вздохнул и... увидел радугу. Он хотел рвануть к ней, но вспомнил, что обещал Маше ее дождаться. «Мне нужно еще немного времени», — подумал он. Радуга растаяла. Ему разрешили попрощаться... Он дождался ее возвращения, лизнул руку в последний раз и ушел. Без боли, без страданий. Просто ступил на разноцветный мост и побежал. Маша обняла его и заплакала. — Он прожил долгую жизнь, — сказал папа. — Отпусти его, Машка. Она поцеловала черный собачий нос, прошептала: — Спасибо, что дождался... __ Алена Слюсаренко