Рассказы от Ромыча

Ангелина медленно обвела взглядом просторную гостиную, задержавшись на пыльном пятне на дубовом паркете. Пятно оставила Ксюша, когда вчера ввалилась в дом в грязных кроссовках, игнорируя все правила. Ангелину передернуло. Она ненавидела этот дом, пропитанный духом покойной первой жены Валерия, но еще больше она ненавидела двенадцатилетнюю девчонку, которая смотрела на нее как на пустое место. Валерий должен был вернуться с работы через час. Ангелина знала: сегодня тот самый день, когда чаша его терпения должна не просто переполниться, а взорваться. Она подошла к комоду, открыла верхний ящик и достала бархатную коробочку. Золотое кольцо с массивным изумрудом – подарок Валерия на их первую годовщину – холодом отозвалось в ладони. Тяжелое, гладкое, оно было слишком узнаваемым, чтобы ошибиться. С кухни донеслось чавканье и звук работающего телевизора. Ксюша снова ела чипсы прямо на диване. – Мрак. Жуть. – прошептала Ангелина, повторяя про себя любимую присказку, когда реальность вокруг ста

Запах жареного лука и дешевого освежителя воздуха «Морской бриз» в квартире свекрови всегда вызывал у Валерии легкую тошноту. Но сегодня к физическому недомоганию добавилось странное онемение в пальцах. Она стояла в узком коридоре, прижавшись спиной к шершавым обоям, и слушала. Дверь в комнату Тамары Петровны была приоткрыта ровно настолько, чтобы узкая полоска света падала на линолеум, и чтобы каждое слово Олега вонзалось в Валерию, как зазубренная спица. – Мам, ну ты же понимаешь. Лера сейчас начнет: «Давай расширяться, давай район получше». А квартира теткина – это мой актив. Мой личный. Я не для того десять лет в этой двушке-распашонке пахал, чтобы сейчас наследство на общие нужды пускать. Голос мужа звучал непривычно сухо. Куда делся тот мягкий, любящий Олег, который еще вчера обещал ей, что «скоро мы заживем по-человечески»? – Правильно, сынок, – проскрипела Тамара Петровна. Валерия почти видела, как свекровь довольно кивает, поджимая губы. – Деньги любят тишину. Положи папку в с

Лариса привычным движением поправила бейджик на белом халате и устало выдохнула. Вечер в аптеке «Здоровье и долголетие» всегда тянулся как подтаявшая ириска: тусклый свет люминесцентных ламп, запах антисептиков и бесконечная череда покупателей с заложенными носами. Она уже собиралась закрывать кассу, когда дверь звякнула, впуская в помещение поток морозного воздуха и Виталия. Виталий, муж ее ближайшей подруги Оксаны, выглядел как всегда безупречно. Дорогое кашемировое пальто, аккуратно уложенные волосы и этот взгляд уверенного в себе человека, у которого жизнь расписана по минутам. Лариса невольно улыбнулась – Оксана часто хвасталась, как ей повезло с мужем. «Мой Виталик – скала», – говаривала она за чашкой чая. – О, Лариса, ты еще на посту? – Виталий подошел к стойке, доставая из кожаного портмоне сложенный вчетверо листок. – Как удачно. Мне тут по списку нужно. Оксана приболела, понимаешь. Лариса взяла рецепт. Пальцы в резиновых перчатках ощутили легкую шероховатость бумаги. Она вчит

Вечерний чай в семье Степаниды всегда пах мятой и легким недосказанным раздражением. Она аккуратно ставила чашку на блюдце, следя, чтобы ни одна капля не упала на скатерть. Тишина в квартире была хрупкой, как старый фарфор, и Степанида боялась ее потревожить даже дыханием. Льдисто-голубые глаза за стеклами очков устало скользили по корешкам книг. Мир рухнул не от взрыва, а от глухого удара в потолок снизу. Потом еще раз. Ритмично, зло, словно кто-то колотил черенком швабры. – Опять она, – Степанида едва заметно втянула голову в плечи. – Костя, я ведь даже стул не двигала. Я просто сижу. Константин, не отрываясь от планшета, поправил домашний халат. – Стеша, не нагнетай. Анжела – молодая, эмоциональная. Может, у нее телевизор громко работает, а ей кажется, что это у нас. Терпимее надо быть. – Терпимее? – Степанида почувствовала, как кончики пальцев онемели. – Она вчера в замочную скважину клей залила. Я полчаса в подъезде стояла, пока ты с работы не пришел. Это тоже «эмоциональность»? М

Ангелина рассматривала свое отражение в зеркале прихожей, поправляя воротник шелковой блузки цвета слоновой кости. Ткань приятно холодила кожу, напоминая о цене – три ее зарплаты, не меньше. Она обернулась на Константина, который возился с узлом галстука. – Кость, ты конверт положил? – голос Ангелины прозвучал сухо, по-деловому. – Маргарита Степановна должна видеть, что мы не с пустыми руками. – Положил, Геля. Только... может, не стоило так тратиться? Кредит на путевку – это перебор. Маме бы просто нашего внимания хватило. Ангелина усмехнулась, подкрашивая губы. Ее глаза цвета мокрого асфальта блеснули пренебрежением. – Внимания? Вниманием счета не оплатишь и статус не подчеркнешь. Твоя мать всю жизнь на кафедре проработала, она ценит весомые жесты. А Вероника что притащит? Очередную фиалку в горшке или шарфик самовязанный? Вот увидишь, после этого юбилея вопрос о том, кто в семье главная опора, отпадет сам собой. Константин ничего не ответил, лишь странно посмотрел на жену, спрятав ру

Запах больничных коридоров – смесь хлорки, дешевого кофе и застарелого страха – Арсения чувствовала кожей. Она сидела на жестком пластиковом стуле у палаты №412, сжимая в руках кожаную сумку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Вадима привезли сюда два часа назад. Гипертонический криз в тридцать пять – это было страшно, но ожидаемо. Он горел на работе, строил карьеру, тащил на себе все, пока она, «хрупкая Сеня», создавала ему идеальный тыл. Медсестра вынесла его вещи в пластиковом пакете. – Положите в тумбочку или заберите домой, – бросила она, торопясь на пост. Арсения машинально взяла тяжелый пиджак. Из внутреннего кармана выпал бумажник, пара визиток и ключ. Он звякнул о кафельный пол, и этот звук показался Арсении неестественно громким в стерильной тишине отделения. Она наклонилась, подобрала его и замерла. Ключ был не от их квартиры. Не от дачи. К нему на толстом кольце был прикреплен нелепый, погрызенный по краям резиновый дельфин. Розовый, с наивными черными глазками-бусин

Яна стояла в прихожей, стараясь дышать как можно тише. В нос бил приторный аромат дорогих диффузоров – Кристина обожала запах «черного дерева и амбры», на который Егор когда-то не жалел денег. Сейчас этот запах казался Яне душным, почти кладбищенским. На полу у входа валялись два пухлых чемодана, а сверху, словно в насмешку, была брошена поношенная куртка брата. – Ты пойми, Егор, мы не можем так рисковать благополучием семьи, – голос Клавдии Степановны доносился из гостиной. – Девочкам нужен комфорт. Алене нужно сессию закрывать, Кристиночке – на процедуры. А ты приносишь домой пустые макароны и счета за свет. Это несерьезно. – Мама, какие процедуры?! – голос Егора сорвался на хрип. – Банк заблокировал счета, машину забрали в счет долга, офис опечатан. Мне нужно пару месяцев, чтобы перегруппироваться. Мы же восемь лет жили душа в душу! Яна видела через щель в дверях, как Кристина, ее невестка, медленно поправляет свежий маникюр, даже не глядя на мужа. Она выглядела как фарфоровая кукла

Полина не любила предновогоднюю суету в клинике. Люди будто сходили с ума, пытаясь «закрыть вопросы со здоровьем» до боя курантов, создавая очереди из нервных лиц и шуршащих бахил. Но Юрий был другим. Он приходил всегда вовремя, пах дорогим парфюмом и легким холодом зимней улицы, вежливо кивал и ждал своей очереди, не пытаясь заглянуть в монитор администратора. В этот раз он пришел не один. За ним, кутаясь в пушистый платок, семенила пожилая женщина с цепким, оценивающим взглядом. Галина Петровна. Полина сразу узнала этот типаж: такие женщины в клиниках начинают разговор с претензии к качеству бахил и заканчивают поучениями медсестрам. – Девушка, а вы точно уверены, что результаты не перепутают? – Галина Петровна оперлась о стойку, игнорируя попытки сына отойти в сторону. – Сейчас ведь все на компьютерах, никакой ответственности. А у Юрочки сердце, ему нельзя волноваться из-за ошибок. – Мама, это современная лаборатория, – мягко прервал ее Юрий. – Анна подарила мне этот сертификат, что

Серебристая пыль танцевала в луче света, пробивавшемся сквозь щель в занавесках. Ольга сидела на табуретке, тупо глядя на пустую кастрюлю. В холодильнике было три яйца, половина пачки масла и заветренная сосиска, которую она берегла для Димы на завтрак. Пальцы мелко дрожали, когда она пыталась вдеть нитку в иголку – на куртке сына разошелся шов, а на новую денег не было. Тишину взорвал резкий, самоуверенный стук в дверь. Ольга вздрогнула, уколов палец. На пороге стоял Алексей. Он пах дорогим парфюмом и свежим морозным утром – запах жизни, в которой не считают копейки до зарплаты. – Чего тебе? – Ольга не открыла дверь до конца, придерживая ее плечом. – Соскучился по наследнику, – Алексей бесцеремонно отодвинул ее и прошел в коридор, даже не потрудившись снять ботинки. – И принес плохие новости для твоего аппетита. Он бросил на тумбочку сложенный вдвое лист бумаги. Ольга развернула его. Заявление в суд. Об определении места жительства ребенка. – Ты с ума сошел? Ты его полгода не видел! –

Запах корвалола и дешевого воска, казалось, навсегда въелся в тяжелые бархатные шторы гостиной. Елена сидела на краешке старого кресла, стараясь не шевелиться. На коленях она сжимала потертую кожаную сумку – ту самую, с которой приехала из аэропорта. В квартире дяди Виталия время словно замерло, но воздух был наэлектризован так, что волоски на руках вставали дыбом. Напротив, на диване, обитом потертым штофом, замерла Лариса. Вдова. Она куталась в черную кружевную шаль, хотя в комнате было душно. Тонкие пальцы Ларисы беспрестанно теребили край платка, а под глазами залегли такие глубокие тени, что она казалась старше своих сорока пяти. – Тебе здесь не рады, Лара, – голос Артема прозвучал как удар хлыста. Он стоял у окна, широко расставив ноги, и рассматривал свои ладони, словно на них была кровь, а не просто пыль от старых коробок. Артем всегда был «папиным сыном» – такая же тяжелая челюсть, такой же властный разворот плеч. Только вот глаза у него были холодные, расчетливые. – Твой отец