Путёвка в удивительное

Мой отец бросил в могилу бабушкину сберегательную книжку и сказал: «Она ничего не стоит»… но когда я пошла в банк, кассирша побледнела и вызвала полицию... «Эта книжка ничего не стоит. Пусть гниет вместе со старухой». Мой отец бросил бабушкину сберегательную книжку на открытый гроб прямо перед тем, как его опустили в сырую землю кладбища. Никто ничего не сказал. Ни мои дяди. Ни мои кузены. Ни священник, который только что закончил молиться в последний раз. Все просто смотрели на эту маленькую синюю книжку, испачканную грязью, как на мусор. Как будто это не последнее, что оставила мне в этом мире донья Гуадалупе, моя бабушка Лупита. Мне было двадцать семь лет, на мне было одолженное черное платье, руки так замерзли, что я едва чувствовала пальцы. Мой отец, Виктор Салазар, поправил свои черные перчатки и улыбнулся мне так же, как улыбался в детстве, и сказал, что плакать — это «устраивать драму». «Вот твоё наследство, Мариана, — сказал он. — Старая книжка. Ни дома, ни земли, ни денег. Твоя бабушка всегда умела притворяться загадочной». Моя мачеха, Патрисия, тихонько рассмеялась за своими темными солнцезащитными очками. «Бедняжка, — пробормотала она. — Она до сих пор думает, что старушка оставила ей сокровище». Мой сводный брат Диего наклонился ближе и прошептал мне на ухо: «Если там пятьдесят песо, ты купишь тако». Некоторые кузены рассмеялись. Я — нет. Лиценисиадо Арриага, семейный нотариус, стоял бледный под траурным шатром. Он зачитал завещание двадцать минут назад: «Моей внучке Мариане Салазар я оставляю свою сберегательную книжку и все связанные с ней права». Она ничего не оставила моему отцу. Вот почему он был в ярости. Моя бабушка воспитывала меня с тех пор, как моя мать погибла в автокатастрофе, когда мне было пять лет. Она научила меня готовить красный рис, не испортив его, проверять счета за электричество, не подписывать бумаги, не прочитав их, и смотреть людям в глаза, когда они пытались меня напугать. За неделю до смерти, в больнице ИМСС, она взяла мою руку своими тонкими пальцами и прошептала: «Когда смеются, пусть смеются. А потом иди в банк». В то время я не понимала. Теперь, глядя на книжку на ее гробу, я начала дрожать. Я сделала шаг к могиле. Отец схватил меня за руку. «Не смей». Я посмотрела на него. «Отпусти меня». «Не выставляй себя дурой перед всеми, Мариана». «Ты уже сделала это за меня». Тишина повисла тяжелее дождя. Я осторожно спустилась вниз, пятки увязли в грязи, и подняла книжку. Грязь прилипла к обложке, и от неё пахло влажной землёй. Я прижала её к груди. «Она принадлежала ей, — сказала я. — Теперь она моя». Мой отец подошёл так близко, что я почувствовала запах текилы от его дыхания. «Твоя бабушка даже дом спасти не смогла. Ты правда думаешь, что она спасла тебя?» Что-то внутри меня погасло. Или, может быть, вспыхнуло. Я положила сберегательную книжку в сумку и направилась к выходу с кладбища. Диего преградил мне путь. «Куда ты идёшь?» Я посмотрела на ржавые ворота и мокрую улицу за ними. «В банк». Они засмеялись, когда я уходила. Мой отец смеялся громче всех. Но Лиценсиадо Арриага не смеялся. Он смотрел на меня так, словно только что увидел, как спичка упала на бензин. Через час я, промокший под дождем, вошел в отделение Banco del Bajío в центре Керетаро. Кассирша, женщина в очках по имени Марибель, открыла кассу, прочитала мое полное имя и побледнела. Затем она дрожащей рукой подняла трубку. «Позвоните в полицию, — сказала она другому сотруднику. — И закройте дверь. Молодая девушка не может уйти». Я почувствовала, как пол под ногами зашевелился. Я не могла поверить в то, что должно было произойти… Продолжение 

Предательница В то лето я переехала к мужу. Конечно, был скандал. Мама кричала вдогонку, что я проститутка, и чтобы, когда принесу в подоле, к ней не приходила. “Странно, – думала я, собирая чемодан. – Ты ж вроде хотела внуков…” Мама пинала тапком чемодан, хотя он был ни в чем не виноват. Мне было 22 и в подоле принести было уже самое время. Мне было жалко маму, но жить отдельно от нее было моей мечтой. И я переехала. Предательница. Маме некого стало кормить и воспитывать. Она злилась на меня за это. Она пыталась замещать меня соседями. Но они оказались эгоистами, как и я: позволяли себя кормить, а воспитывать – нет. Захлопывали дверь, и дело с концом. Мама стала болеть. Манипулировать здоровьем и одиночеством. Я легко поддавалась на манипуляции. Моя радужная семейная жизнь была омрачена маминым суицидальным настроением, ее брошенными трубками и запахом валокордина в прихожей. Я решила, что маме нужен новый объект любви, который будет “трепать ей нервы”, как я до предательства. То есть до замужества. – Завтра поедем на рынок и купим маме Котенка, – объявила я приговор мужу. Я его воспитывала и кормила, как мама – меня. Он не возражал: его рот был полон борща и винегрета. Когда ты с 17 лет живешь один, питаешься магазинными пельменями и газировкой, зарабатывая язву к 20 годам, а потом вдруг в твоей жизни появляется длинноногая фея борщей и винегретов, то первое время, пока не наешься, вообще не хочется возражать. Только чавкать и просить добавки. Утром, до субботних пробок, мы поехали на рынок “Садовод”, где в то время можно было купить домашних питомцев. Уже при входе в большой крытый павильон, разношерстно пахнущий навозом и шелестящий многозвучьем животных голосов, у меня закружилась голова. Сначала я решила, что это от голода: в тот момент я модно худела и принудительно вместо еды пила кефир. Но спустя пару минут я поняла. Голова кружилась от другого. От концентрации мольбы и одиночества. Оно тут продавалось прямо в коробках, оно мяукало, и гавкало, и пищало, и кудахтало, оно молило о пощаде, о комфорте, о защите, о любви… Я не знала ничего о кошках и их породах. Хотела собирательный такой образ котенка: с красивой длинной шерстью, вислоухого, хвост кисточкой, пятнистый и сфинкс. Нельзя так, да?! Голова кружилась нестерпимо. Мне захотелось открыть все двери настежь, крикнуть продавцам “Руки вверх!”, а живности крикнуть: “Бегите, я их задержу!” Но я так не сделала. Я понуро шла сквозь строй, и продаваемые животные провожали меня обреченными взглядами. – Давай отсюда уйдем, – сказала я мужу. – Без кошки? – удивился он. – Нуууу, давай вот эту купим, – я ткнула пальцем в первую попавшуюся кошку. На меня осуждающе смотрела уставшая, прожженная, бесстрашная пятнистая морда с выражением лица “Чё надо?” Маме – как раз. Будут воевать. И мамина энергия будет уходить в нужное русло, минуя болезни. – Сколько стоит? – спросила я продавца. – 7500. – Сколько? – ошалела я. – Это бенгал! – пояснил продавец. Я не знала, что такое бенгал, поняла, что это либо порода, либо ругательство, типа “Это – песец!” Я посмотрела на мужа. Мы оба, вчерашние студенты, только начинали свои карьеры. Наших зарплат хватало на еду, коммунальные платежи и два раза в месяц – в кино без попкорна. 7500 – это мой будущий пуховик на зиму. Мы копили на него. Если купить кошку, в чем ходить зимой? В бенгале? – Берем, – вдруг говорю я решительно, чем удивляю и себя, и мужа. – Дорого, – протестует муж. – Не надо экономить на любви! – возмущаюсь я. – Любовь – штука бесплатная, – занудничает муж. – Бездомных котят можно любить ничуть не меньше, чем бенгалов… – Да, – сказал продавец. – А он ещё с родословной! – Да, – сказала я. – А он ещё с родословной! – И кто о ней узнает? Мыши на даче твоей мамы? Я рассердилась на мужа. За то, что прав. Развернулась и демонстративно пошла к выходу. В этот момент мне в ноги из-под полы бросился Котенок, серенький такой, весь несуразный, шерсть вздыблена клочками, чем-то страшно напуганный. Вместо глазок – два блюдца в пол лица. Я непроизвольно подхватила его на руки и стала оглядывать ряды в поисках хозяина этого потеряшки: – Чей? – Да ничей. Лишайный весь, приблудок. Выкинь вон за ворота, – устало разрешил хозяин бенгала. Муж посмотрел на всклокоченного котенка. – Если честно, вот так я и представлял тещиного питомца, – сказал он. – Почему? – Он выживет в любой войне. Ему не привыкать. Я выразительно посмотрела на мужа, он кивнул и мы молча пошли к машине. Поняли друг друга без слов.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Живот рос, а довольный внук продолжал каждый вечер перед сном подсыпать 60-летней бабушке это в чай. Он думал никто не заметит. Врачи в роддоме сделали тест и побледнели от результата... — Ну вот и остались мы с тобой совсем одни, Кирюшенька. Мальчик ты мой драгоценный, единственный на всём белом свете. Ты не переживай, я для тебя всё сделаю. Ты у меня лучше всех будешь. Завтра же пойду опеку над тобой оформлять, чтобы тебя, не дай бог, не забрали — всякое ведь может случиться. А ты дома в это время посидишь, из школы я тебя отпросила. Такое горе, боже мой… Тебе и учителя, и ребята сочувствуют. Но со временем всё обязательно станет легче, — приговаривала Антонина Васильевна, крепко прижимая к себе внука и поглаживая его по голове. Кирилл рос, но в глубине души так и оставался тем самым маленьким мальчиком, потерявшим родителей. Эта трагедия подарила ему право на особое отношение, чем он научился умело пользоваться. Все вокруг жалели его: бабушка была готова отдать последнее, а учителя в школе намеренно завышали оценки и снисходительно относились к прогулам и опозданиям. А как иначе? Ребёнок мать потерял, никому такого не пожелаешь. Да и учиться в полную силу он якобы не мог — часто болел. На протяжении долгих лет Антонина Васильевна во всём потакала внуку. У неё ведь никого, кроме него, не осталось: единственная дочь погибла в той чудовищной аварии. События тех дней женщина до сих пор вспоминала с содроганием. Она не могла смириться с тем, что судьба обошлась с ней и Кирюшей так жестоко. За какие грехи три пьяных идиота оставили ребёнка сиротой? Прошло много лет, но Антонина Васильевна всё так же продолжала по ночам ронять горькие слёзы в подушку. Она со страхом представляла время, когда Кирилл начнёт жить самостоятельно, а она останется совсем одна. В глубине души она надеялась, что этого никогда не произойдёт. Кирюша был тихим домашним мальчиком: никуда не ходил, почти ни с кем не общался. Откуда бы взяться невесте? Однако «невеста» нарисовалась на горизонте, что сильно огорчило Антонину Васильевну. Ирину она считала совершенно неподходящей парой для внука: наглая, напористая, требовательная. Девушка слишком многого хотела от жизни и совершенно этого не скрывала. А Кирюша только «развешивал уши» и поддакивал. Бабушка понимала: внук никогда не сможет дать Ирине то, о чём она мечтает. А значит, рано или поздно она разобьёт ему сердце. — Как же ты сам не понимаешь, что эта Ирина тебе не пара! — причитала Антонина Васильевна, хватаясь за голову и пытаясь вразумить внука. — Посмотри на неё, типичная акула. Ей палец в рот не клади — руку оттяпает и не подавится. Тебе нужна простая, хорошая девочка с открытой душой, а не эта хищница. Что ты в ней нашёл? Ладно бы красавица была, а то ни кожи, ни рожи. Она в тебя мёртвой хваткой вцепилась, потому что понимает: больше никому не нужна. Расстанься с ней, пока не поздно! Но Кирилл и не думал прислушиваться. Он был по уши влюблён. Хотя в Ирине и правда не было ничего выдающегося: обыкновенная девушка среднего роста, щупленькая, без особых талантов. Только такой неискушённый женским вниманием человек, как Кирилл, мог поддаться её чарам. Это случайное знакомство перевернуло его жизнь. В кои-то веки им всерьёз увлеклась девушка, и он не мог позволить бабушке всё разрушить. На помощь молодому человеку пришёл сосед, Семён Семёнович — одинокий стареющий мужчина, которому давно не хватало общения. Он не скрывал симпатии к Антонине Васильевне: то пакеты поможет донести, то на чай напросится. Всё шло к тому, что он начнёт официально ухаживать за ней. Кирилл намекнул на это бабушке, но та лишь рассмеялась: — О чём ты говоришь, Кирюша? Какие в моём возрасте романы? Пора о душе думать. Семён человек хороший, но мы оба слишком стары для чувств. Всему своё время, и наше давно истекло. — Зря ты так, — вздохнул Кирилл. — Ты у меня ещё женщина хоть куда, молодым фору дашь! — Да если бы… — поморщилась Антонина Васильевна от боли в колене. — Здоровья совсем нет, разваливаюсь потихоньку. Кирилл улыбнулся: — Наговариваешь на себя. Вон Семён Семёнович на пять лет тебя старше, а дряхлым дедом себя не считает. Бегает по утрам, спортом занимается, в поликлинику не ходит. Возьми с него пример, начни хотя бы гулять. Увидишь, как настроение поднимется. — Ты издеваться вздумал? — прищурилась бабушка. — Какая беготня? Я через два метра лягу. Или ты смерти моей хочешь, чтобы притащить свою Ирку в квартиру и жить тут припеваючи? — Как ты можешь! — обиделся Кирилл. — Я о твоём здоровье пекусь, а ты всё про смерть. Люди в твоём возрасте ведут активный образ жизни, тем более Семён Семёнович давно предлагал составить компанию. Антонина Васильевна примирительно улыбнулась: — Ладно, внучок, не дуйся как мышь на крупу. Я же пошутила. А насчёт прогулок подумаю. Тем более Семён мне уже и кроссовки купил. В каждой шутке была доля правды. Антонина Васильевна попала в точку: Кирилл действительно надеялся, что бабушка переедет к соседу, освободив им с Ириной жилплощадь. Сама она покидать свою крепость не собиралась, хотя Семён Семёнович часто намекал: — Ну сколько можно его контролировать? Кирилл уже взрослый мальчик, пусть сам решает, как жить. — Он-то решит! — ворчала Антонина. — Уже связался с проходимкой. Она только и ждёт, как бы в мою квартиру запрыгнуть. Не допущу! — Успокойся, — мягко говорил Семён. — Поженятся, детей народят, будем внуков нянчить. Мне вот Бог детей не дал, живу бобылём. Страшно это — остаться на старости лет одному. Иногда снится, что умираю, а скорую вызвать некому. — Ну что ты такое говоришь, Семён? — удивлялась Антонина. — У тебя есть мы. Мы всегда рядом. Давай лучше чаю с мятой попьём и пойдём погуляем. Я уже привыкла к нашим прогулкам. Через месяц Семён Семёнович предложил Антонине Васильевне переехать к нему. — Что ты сомневаешься? Нам вдвоём хорошо будет. Пусть Кирилл поживёт с Ириной. На квартиру она прав не имеет, а за это время он, может, и поймёт, что она ему не пара. Мы же рядом будем, всё у нас на глазах. Бабушка сдалась: — Ладно, уговорил. Под одной крышей с внуком и правда стало тяжко. Злится он на меня, говорит, личную жизнь разрушаю. А я ведь просто предостеречь хочу. — Он должен сам всё осознать, — улыбнулся Семён. — Пока ты запрещаешь, он будет сопротивляться. Оставь их в покое, и всё разрешится само собой. На следующий день Антонина Васильевна начала собирать вещи. Кирилл, увидев чемоданы, просиял: — Переезжаешь? Всё-таки приняла предложение Семёна Семёновича? — Я ещё ничего не решила! — отмахнулась бабушка. — Но пожить вы здесь можете. Только учти: никакого бардака. Буду каждый день приходить с проверкой. Если увижу, что твоя Ирка ленится — сразу укажу ей на дверь. Понял? — Понял, бабуль. Всё будет в лучшем виде. Ира — прекрасная хозяйка, вы ещё подружитесь. Антонина Васильевна только фыркнула. Она считала это «актом доброй воли», чтобы держать молодых под присмотром. Однако Ирина радости Кирилла не разделила: — Твоя бабушка будет жить за стенкой и контролировать каждый шаг? Это же невыносимо! — Согласен, — кивнул Кирилл. — Но снимать жильё нам не на что. А тут — просторная трёхкомнатная квартира. Нам будет уютно. Ирина вынуждена была согласиться. Жизнь под присмотром «свекрови» была всё же лучше, чем в грязной коммуналке с пьяными соседями, где она ютилась раньше. Она мечтала закрепиться в этой квартире, надеясь, что со временем Кирилл станет её полным собственником. Едва переехав, она завела речь о свадьбе. Но Кирилл, не привыкший принимать решения, вдруг пошёл на попятную. Он боялся окончательно разругаться с бабушкой. — Давай не будем торопиться, — увиливал он. — Денег на торжество нет, бабушка ни копейки не даст. А я хочу пышную свадьбу, пир на весь мир! — И где мы возьмём такие деньги? Копить — это долго, — хмурилась Ирина. — Подождём немного. Бабушка сменит гнев на милость, у неё есть накопления. Я попозже с ней поговорю. Ирине пришлось терпеть. Ежедневные визиты Антонины Васильевны превратились в пытку. Та критиковала всё: от пыли на полках до того, как Ирина фарширует курицу. — Ну кто так готовит? Кирюша не любит с рисом, он ест только картошку! Иди отсюда, только кухню загадишь, я сама всё сделаю. Ирина негодовала, но Кирилл не спешил её защищать: — Ну пусть ходит, это её квартира. Зачем нам скандалы? Просто не обращай внимания. Она мне как мать, я не могу ей перечить. На самом деле Кирилл просто ждал, когда ситуация разрешится естественным путём. Здоровье бабушки в последнее время стало подводить: кружилась голова, темнело в глазах. — Это сосуды, — жаловалась Антонина Васильевна Семёну. — На кухне жарко, вот и поплохело. Полежу — и пройдёт. Но лучше не становилось. В конце концов Семён Семёнович настоял на визите к врачу: — В нашем возрасте со здоровьем не шутят. Завтра идём к моему знакомому доктору, я уже договорился. — Оперативно ты… — прокряхтела женщина. — Ладно, уговорил. Давно надо было обследоваться, а то в семье чёрт знает что творится из-за этой Ирки. — Успокойся, дорогая. Обследуешься, если надо — подлечим. Медицина сейчас сильная. Однако то, что Антонина Васильевна услышала после обследования, повергло её в полный шок. Такого поворота событий она никак не ожидала… Продолжение 

Медсестра украдкой поцеловала миллионера, который уже два года лежал в вегетативном состоянии, потому что была уверена: он никогда не проснётся. Но в следующую секунду его рука обвилась вокруг неё. В палате стояла такая тишина, что писк кардиомонитора звучал громче её собственного дыхания. Марина уже достаточно отработала ночных смен, чтобы понимать разницу между тишиной и одиночеством. Это было именно одиночество. То самое, которое висит в воздухе в отдельной палате частной клиники в два часа ночи, под тусклым жёлтым светом, когда на кровати неподвижно лежит мужчина, а уставшая медсестра изо всех сил старается не думать слишком много. Алехандро Феррер не произнёс ни слова уже два года. Два года. До аварии он был везде: на обложках деловых журналов, в телевизионных интервью, на конференциях по недвижимости, на благотворительных вечерах. Из тех мужчин, которых замечают сразу, как только они входят в комнату. Влиятельный. Недосягаемый. Настолько богатый, что даже без сознания лежал в одном из самых дорогих частных люксов Мехико. А теперь он был просто… неподвижен. Тело на кровати. Имя на медицинской карте. «Длительный вегетативный случай», как иногда называли его некоторые сотрудники, когда думали, что рядом нет никого, кому было бы не всё равно. Но Марине было не всё равно всегда. Ей было двадцать шесть. Она перерабатывала, получала меньше, чем заслуживала, и держалась в основном на кофеине, профессиональной интуиции и последних остатках сил после бесконечных смен в реанимации. Её ночи проходили между капельницами, показателями приборов, настройкой аппаратов, обработкой ран и уходом за пациентами, которые не могли ни поблагодарить её, ни пожаловаться, ни даже посмотреть на неё. И почему-то именно Алехандро она никак не могла воспринимать как просто машину, подключённую к сердцебиению. Может быть, потому что он казался слишком молодым, чтобы застыть вот так. Может быть, потому что в некоторые вечера, когда закат заливал больничное окно и подчёркивал резкие линии его лица, он был похож не на пациента, а на человека, у которого украли его собственную жизнь. А может, потому что, когда ты проводишь слишком много ночей рядом с тем, кто никогда не открывает глаз, твоё воображение всё равно создаёт его версию. Каким он был. Как смеялся. Как звучал его голос. Какой была его жизнь до того, как её поглотила тишина. В ту ночь коридор возле его палаты почти опустел. Большую часть света уже приглушили. Пол блестел чистотой, был холодным и безупречным. Где-то дальше по коридору один раз скрипнуло колесо тележки — и звук быстро растворился. Марина вошла в палату Алехандро, сменила капельницу, проверила показатели, поправила одеяло и всего на секунду присела на стул рядом с его кроватью. Ей надо было уйти. Она это знала. Но вместо этого она посмотрела на него. По-настоящему посмотрела. На лицо, которое когда-то узнавал весь мир. На губы, молчавшие два года. На мужчину, которого все остальные уже мысленно похоронили. И в её голове проскользнула одна безрассудная мысль. Он никогда не проснётся. Это было нелепо. Унизительно. Из тех мыслей, из-за которых должно быть настолько стыдно, что остаётся только встать и немедленно выйти из палаты. Но усталость творит с одинокими людьми странные вещи. Рутина — тоже. И слишком долгое чувство заботы о человеке, который никогда не сможет ответить тебе взаимностью, — тоже. Её пульс резко участился. Она почти рассмеялась над самой собой. А потом, прежде чем успела всё обдумать, прежде чем здравый смысл догнал этот импульс, Марина наклонилась вперёд и едва заметно коснулась губами губ Алехандро Феррера. Всего на одну секунду. И только. Одна секунда безумия. Одна секунда, которая, как ей казалось, исчезнет в тишине этой палаты и больше никогда ни для кого ничего не будет значить. Потом она отпрянула. И произошло то, от чего кровь в её жилах мгновенно застыла. Его рука пошевелилась. Не дрогнула. Не дёрнулась так, чтобы это можно было списать на рефлекс. Пошевелилась. Марина замерла так сильно, что даже перестала дышать. А потом Алехандро слабо, но совершенно отчётливо поднял руку — ту самую руку, которая два года лежала без движения, — и обнял её за плечи. Всё её тело оцепенело. На мгновение ей показалось, что она просто перестала существовать. А потом он открыл глаза. Медленно. Тяжело. Но открыл. Тёмные. Сфокусированные. Живые. И смотрели они прямо на неё. Марина не могла пошевелиться. Не могла заговорить. Не могла даже отстраниться. Все самые страшные мысли разом ударили по ней. Он был в сознании? Он всё понял? Кто-нибудь видел? Ей это снится? Это шок? Это жестокий неврологический рефлекс? Она сейчас потеряет всё за одну-единственную ночь? Его взгляд оставался на ней — растерянный, но бесспорно осознанный. А потом он, голосом хриплым от двух лет молчания, надломленным, но достаточно ясным, чтобы расколоть её мир пополам, прошептал: — Кто… вы? Марина почувствовала, как комната будто накренилась. Мониторы всё так же пищали. Капельница всё так же капала. Город за больничными окнами всё так же спал. Но внутри этой палаты уже ничто не было прежним. Потому что мужчина, которого все считали человеком, который уже никогда не откроет глаз… посмотрел на неё именно в тот момент, когда её лицо было в нескольких сантиметрах от его лица. И в ту секунду Марина с пугающей ясностью поняла только одно: Её жизнь только что разделилась на «до» и «после». И всё, что случится дальше… изменит абсолютно всё. Продолжение