«Операция „Поток“.

Дорога в ад и обратно 15 километров под землей.» В актовом зале БУ ДО « Ики-Бурульский ЦДО» стояла тишина, какая бывает только перед рассветом или в минуты высшего напряжения.
Дети не шелестели, не перешёптывались. Они смотрели на недавних выпускников своей школы — Алдара и его брата Сергея. В военной форме, с «Орденом Мужества» и медалями «За отвагу», «За боевые отличия» и «Участник СВО» на груди. У стула Алдара стоял костыль. Его лицо ещё хранило следы усталости, но глаза, тёмные и спокойные, смотрели на ребят без тени высокомерия.
Рядом молча сидел его брат — его надёжная опора, в такой же форме, с теми же наградами.
Они говорили о долге, о Родине, о выборе. Скупые, обрывистые фразы. А потом речь зашла об операции, вошедшей в учебники тактики. Воздух в зале стал густым, тяжёлым, будто его тоже отрезали от внешнего мира.
Алдар начал свой рассказ. Его голос, тихий и чуть хрипловатый, завладел каждым сердцем.
«После очередного выполнения боевой задачи нашу пару отправили на отдых — собрали на сборном пункте вблизи передовой. Мы приехали в тыловой район, чтобы восстановить силы. Отдых должен был длиться десять суток. Мы успели передохнуть всего лишь сутки.
На следующий день, ближе к вечеру, поступила команда: начать ускоренную подготовку к новой задаче. Никто ничего о ней не знал. Известно было только одно: брать маленький рюкзак, побольше боеприпасов, а всего остального — по минимуму.
В тот же час мы начали ускоренные сборы. Рюкзаки — литров на 25–30. Загрузили туда по одной бутылке воды, по десять шоколадных батончиков, по одному пауэрбанку, немного бинтов и по два одеяла для раненых — мало ли, пригодятся.
Из нашего подразделения стрелков отобрали четыре пары. После сборов у меня получилось позвонить домой. Сказал маме, что только вчера вернулся, а завтра снова ухожу — ненадолго. Пошутил: «Даже соскучиться не успеете». Как только положил трубку — сразу звонок от старшего брата.
— Точно всё будет хорошо?
— Не знаю. Помолитесь за нас — тогда будет немного легче.
В ответ — тяжёлый вздох и слова: «Будьте аккуратны и внимательны. Доброй ночи, братик».
Я подошёл к своему заместителю командира взвода. Мы работали вместе долгое время, за плечами — больше двадцати боевых выходов, всегда спина к спине. Понимали друг друга с одного взгляда. Улыбнулись.
— Что ж, всё будет хорошо. Действуем так же слаженно, без паники и суеты, работаем чётко.
Потом подошёл ещё один товарищ.
— Ну что, братцы, готовы?
— Всегда готовы.
Посмеялись, попили чаю и легли отдыхать.
Проснулись на рассвете. Собрали оружие, сходили на полигон — всё отлично. Через час были готовы. Сдали телефоны. Нас провожали оставшиеся товарищи. Один подошёл с зажжённой лампадкой: «Помолитесь перед дорогой». Мы помолились, дали кулачки, начали погрузку.
В «Буханке» все молчали. Это напряжённое молчание прервал товарищ:
— Братцы, скоро восьмое марта. Надо быстро всё сделать и вернуться живыми и невредимыми. Нам ещё матерей, жён и дочерей поздравлять — за нас это никто не сделает.
Все засмеялись. Решили: во что бы то ни стало, сделать всё быстро и чётко.
Вот мы приехали на пункт сбора десантного батальона. Там царила суматоха. К нам подошёл представитель одного из подразделений. Первое, что он сказал: «Снять все знаки различия, все флаги и символы, которые могут указывать на Россию».
Мы переглянулись и начали снимать.
В лагере увидели давних знакомых. Разместились в блиндаже. «До вечера здесь, потом переезд». С каждым часом атмосфера становилась всё напряжённее. Никто ничего не знал. Никто ничего не говорил. Но мы старались держать весёлый настрой, шутили.
Вечером поступила команда грузиться. Уже в темноте наша колонна двинулась на вторую точку сбора. Приехали поздно, ничего не было видно. Только лес и блиндажи.
Я попал в блиндаж к парням из штурмовой роты. Они служили всего четыре месяца. Их первый бой. В глазах — мандраж. Он потихоньку начал переходить и ко мне. Чтобы отвлечься, предложил: «Давайте выпьем чаю, помечтаем о чём-нибудь хорошем».
Мы нагрели воду, заварили чай. Я достал один батончик, и мы разделили его на восемь человек. Сидели, болтали. Один — со Ставрополя, двое — с Бурятии, один — с Якутии, один — с Сахалина и двое — с Тывы. Рассказывали, кто чем занимался до армии. Стало легче. Так незаметно прошло часа три.
Утром встретились всей группой. Обменялись информацией:
1-я пара — к 3-й десантной роте,
моя 2-я пара — ко 2-й десантной роте,
3-я пара — со 2-й штурмовой ротой,
4-я пара — с отдельной штурмовой ротой.
Договорились о связи, пожелали удачи и разошлись.
Вечером — построение. Командир 2-й десантной роты объявил задачу: проникнуть в глубокий тыл противника. Надеть белые маскхалаты. Нанести на себя знаки противника — синий скотч на обе руки и на правое колено. В случае контакта — представиться 80-й отдельной бригадой, мол, выходим на ротацию под Суджу. Занять оборону и ждать. После команды — сменить скотч на красный и атаковать изнутри.
И лишь в конце он сказал главное: «Предстоит идти по газовой трубе. Диаметр — 1400 миллиметров. Кому тяжело — сделайте укол «кеторола». Возьмите с собой. Неизвестно, сколько будем идти».
В конце построения он крикнул: «Давайте уже освободим нашу землю! С нами Бог!»
Мы подхватили.
Через час за нами приехала «Буханка».
В ту ночь пошёл сильный снег. Это сыграло нам на руку. Мы подъехали к траншее. Проводник кричал: «Бегом, братцы, быстрее!» Мы забежали в крытую траншею. Внутри был свет. Шли пятьсот метров — тесно, тяжело. И вот — вход в трубу. Сверху кричали: «Удачи, братцы!»
И мы шагнули во тьму.
— Представьте себе абсолютную тьму, — голос Алдара стал тише, и дети инстинктивно наклонились вперёд. — Не ту, когда выключаешь свет в комнате. Другую. Густую, плотную, словно чёрный бархат, обёрнутый вокруг тебя. И холод. Стеной, пронизывающий. И тишину, в которой слышно, как стучит кровь в висках. И мы, полностью экипированные, шагнули в эту неизвестность.
Задача была за гранью возможного. Пройти пятнадцать километров по старой, отключённой газовой трубе. Пятнадцать километров под землёй. И выйти прямо в сердце вражеской обороны, за четвёртую, самую укреплённую линию.
— Что чувствуешь там, в этой трубе? — он сделал паузу. — Сначала — адреналин. Сердце колотится, ты собран, как струна. Запах газа давит на мозги и лёгкие. Потом приходит усталость. Монотонность шага. А потом... в тусклом свете фонариков начинаешь видеть людей. Настоящих. В обычной жизни на них, может, и не обратишь внимания. А там...
Было очень скользко. Пахло газом. Чем дальше, тем гуще тьма.
Через 2,5 километра — первая точка. Там можно было встать в полный рост. Дали банку тушёнки на четверых и по литру воды — в бутылках лёд. Без передышки — дальше.
В первые сутки прошли 5 км. Остановились от усталости. Спина и колени горели огнём. Экономили заряд фонариков. В трубе было тяжело дышать. Кто-то пытался курить — зажигалка не зажигалась. Спали минут сорок — просыпались от холода.
Через километр боль стала невыносимой. Останавливались чаще: по 500 метров — 30 минут отдыха. Но долго сидеть не могли — коченели. Через ещё 500 метров начали вытаскивать одеяла для раненых, чтобы хоть немного согреться.
На 6,5 км жажда скрутила горло. Вода иссякала. Экономили: глоток — и держать во рту пять минут. Съели по батончику: глоток воды, а шоколад не жевали, а рассасывали. От этого появлялось немного сил.
Воздуха не хватало. Решили держать дистанцию в 10 метров, не сбиваться в кучу. Помогало, но слабо. Шли по 300 метров. Сверху доносились разрывы. Иногда земля содрогалась.
На 7,5 км ещё шутили, но усталость брала своё. Местами в трубе — туман. Такая мгла, что фонарь не пробивал. Там скапливался конденсат. Ноги скользили, падали. Ползли.
На 8,5 км — полная тишина. Над нами — укрепления противника. Любой звук — смерть.
На 9 км — предел. Двигались через силу. Спина и колени болели так, что хотелось кричать. Уколы «кеторола» заканчивались. От холода немели руки и ноги.
К 9,5 км я не чувствовал пальцев ног. Руки в мокрых перчатках. Грел под бронежилетом. Кислородное голодание — голова кружилась, сознание путалось. Воды не было. Жажда выжигала горло. Шли по 150–200 метров и долго сидели под одеялами.
Над нами гремела тяжёлая техника противника. Сидели, притаившись, слушали.
Потом у меня выключился фонарь. В темноте — светящаяся точка. Подумал — галлюцинация. Подполз. Это была сквозная дыра на поверхность. Синее небо. Вдохнул. Воздух был таким сладким, таким живительным, что слёзы навернулись на глаза. Крикнул напарнику. Мы вдвоем глотали этот воздух, как утопающие. Хватило его, чтобы пройти ещё полтора километра. Потом усталость накрыла снова.
На 11,5 км — полное опустошение. Сил не оставалось.
Так, через боль, мы добрались до 13,7 км. Это была точка накопления. До выхода — полтора километра. Казалось, их не пройти.
Жажда сводила с ума. Конденсат со стен был единственным спасением. Кто-то собирал его бинтами, кто-то слизывал с металла. Он обжигал горло, но мы пили. Шли уже третьи сутки.
На 14 км удалось поспать два часа. Проснулись от удушья. Разошлись пошире — стало легче.
И тут — новость: к нам идёт группа с водой! Это была надежда. Но воды принесли мало: по три глотка на человека. Эти три глотка были как нектар.
Четвёртые сутки. 22:00. Команда: отдыхать четыре часа, к 5:00 — на выход. Задача — зайти в н.п. Мирный на окраине Суджи. Спали урывками, по три часа. Дышать было нечем.
Пошли раньше. Последние метры трубы давались тяжелее всего. Каждый шаг — через «не могу».
Ровно в пять утра мы были на точке. Первым вышел взвод разведки. За ним — 3-я десантная рота. Они прошли метров четыреста...
И вдруг — взрывы. Противник обнаружил их. По лесополосе ударила вся артиллерия Суджи. С неба посыпались гранаты с БПЛА. Потом прилетели «Бабки-Яги». Десять, пятнадцать штук. Ад.
Наша, 2-я рота, ещё в трубе. Мы слышали всё. Понимали: тихо не получится. Нужно бежать и вступать в бой сразу.
У всех — «мандраж». Страх и ярость.
Между мной и напарником — боец, совсем ослабевший после перехода. Предложил ему идти сзади — отказался.
Подходим к выходу. В эфире — голоса: «Потери... Слишком много дронов... Шквальный огонь...»
Сердце колотится. Стиснули зубы.
И вот — команда: «ВПЕРЁД! ВПЕРЁД! ВПЕРЁД!!!»
Напарник выскочил первым, кричит тому бойцу: «Подай рюкзак!» Тот не может поднять — совсем нет сил. Я подошёл: «Сиди тут». От адреналина смог швырнуть рюкзак напарнику — он поймал. Следом — свой.
И я вывалился наверх.
Первые глотки воздуха. Сладкие, пьянящие. И сразу — оценка обстановки: вокруг всё взрывается, небо чёрное взрывов и от БПЛА. Бежим.
И тут — удар. От избытка кислорода мир поплыл. Голова кружится, в глазах двоится, ноги заплетаются. Одна мысль: «Упадешь — не встанешь. Беги!»
По пути — раненые. Лежат, не могут даже перевязаться. Останавливаемся на секунды — жгут, турникет, тащим в кусты. И снова бежим.
Земля дрожит от разрывов. Свист осколков. Рядом — мина. Заложило правое ухо.
Добежали до кустов. Встретились с напарником. Сообразили: до Мирного — 1380 метров.
И тут — гул тяжёлой техники. Противника. Передали координаты. К счастью, наша авиация сработала мгновенно. Колонну уничтожили. Команда: «Пробивайтесь!»
Но дальше — не пройти. «Птичек» в небе — туча. Отстреливаемся, но руки трясутся, в глазах мутно. Слышим, как и те, кто впереди, залегли.
С 12:00 противник давил нас огнём, не давая поднять головы. Мы ползли. Через силу. Через боль.
К 13:00 натиск ослаб. Сообщили: враг отходит. Это был шанс.
Нашли лужу. Жажда была невыносимой. Пили. Вода была грязной, холодной, лучшей в жизни. Она дала силы.
И мы пошли в атаку. Враг, бросая позиции, бежал, даже не вступая в бой. К 16:00 мы зашли в Мирный.
Занимали дом за домом. Видели следы мародёрства. Злость придавала сил. К темноте заняли круговую оборону. В одном из домов встретили нашу 3-ю пару. Обрадовались, как братьям. Вместе заняли дом. Нашли колодец. Остался один батончик на всех. Сделали чай, смешали с найденным компотом. Тёплый, с фруктовым вкусом — это был пир.
Нашли сухпаёк противника: заплесневелые хлеб и сыр. Обрезали, обожгли на плитке. Вкуснее ничего не было.
Ночь прошла спокойно.
Утром двинулись дальше. Подошли к двухэтажному дому. Действовали осторожно: могли быть свои, мирные. Разделились на двойки. Мы — на второй этаж. Напарник впереди, я сзади, держу за плечо. Проверили комнаты — чисто. Напарник доложил по рации.
Я задержался на секунду. И боковым зрением увидел блик в окне. Ринулся к стене, вскинул винтовку. Сердце ушло в пятки. Оказалось — солнечный зайчик от разбитого стекла.
И тут — шум на улице. Наша первая пара. Один ранен, второй тащит его на плече. Крикнули им. Подбежали. Осколочные ранения. Его товарищ хорошо обработал. Нашли в доме перекись. Напоили сладкой водой, чаем. Отдали последнюю шоколадку.
Им приказали оставаться на месте. Нам — двигаться дальше, на юг. Разделились.
Через десять минут — новая команда: «Противник переодевается в нашу форму. Усилить бдительность».
Я напарнику: «Только этого не хватало».
Он улыбнулся: «Значит, враг в отчаянии. Боится до чёртиков».
«Дай Бог», — ответил я.
Через два часа вышли на точку. Получили новые координаты.
И вот — подвал. Оттуда — голоса. Сидели, слушали три минуты. Двое. Говор незнакомый.
— В готовности применить силу, — шепнул я.
Прислушался. И сквозь шум в ушах, расслышал — женский голос. Стариковский говор.
— Там, походу, бабушка с дедушкой.
Я пошёл первым. Резко открыл дверь, крикнул: «Армия России! Всем сохранять спокойствие!»
Самое страшное было — подумать, а вдруг с ними враг? Что тогда?
Но врага не было. На диване, прижавшись друг к другу, сидели бабушка с дедушкой. В глазах — страх и надежда. Мы опустили оружие, сняли шлемы.
— Не бойтесь, — сказал напарник.
Они смотрели на наши чумазые, чёрные от копоти лица. И вдруг бабушка, сквозь слёзы: «Внучата... Наконец-то...»
Они обняли нас, пахнущих газом и потом, не отпускали. Рассказали, где стоял противник. Мы отметили на карте, где ещё могут быть мирные.
— Не выходите до утра, — сказали мы. — Мы отметим ваш дом.
Я нарисовал на косяке букву «V» и маленькую «z». Знак: здесь свои, гражданские.
Дальше улица была пустой. Силы заканчивались. Кашель раздирал грудь, каждый вдох давался с трудом. Зашли в первый дом. Работали на автомате, как в тире:
— Первый, право — чисто.
— Второй, лево — чисто.
— Первый, дверь.
Подошли. Слушали. Кивок. Вошли.
В следующем доме — я споткнулся и упал на крыльцо. В этот момент дверь открылась. Мгновенная реакция: прижался к стене, ствол на дверь. Мысль: «Принять бой лёжа — худший вариант». Напарник — за углом.
И на пороге — бабушка. Выдохнули. Она замерла, увидев два автомата, направленных на неё.
Чтобы разрядить обстановку, я опустил ствол и сказал: «Бабушка, не бойтесь. Мы в прятки играем. Ищем, кто спрятался. Нам, пацанам, лишь бы в войнушки...»
Она увидела в наших глазах усталость, а не злость. Улыбнулась.
— Дедушка в доме, — сказала она.
Пока мы проверяли дом, она накрыла стол. Яйца, чай. Принесла малиновое варенье.
— Кушайте, хорошие, — говорила она, едва сдерживая слёзы. — Вижу, как вам тяжело. Как же долго мы вас ждали...
Мы оправдывались: «Старались, как могли...»
Она только обронила: «Спасибо вам...»
Мы поели. Стало легче. Бабушка долго разглядывала меня и спросила: «кореец», я улыбнулся ответил: «нет калмык». Она дала с собой пачку чая и банку варенья: «Чтобы не болели. Возвращайтесь живыми».
Мы поклонились. Они сказали: «Это вам спасибо».
К вечеру заняли крайний дом, сделали позицию на крыше. В 18:00 сообщили: основные силы пробили оборону. Враг бежит. Завтра к 13:00 будут у нас.
Но к 20:00 напарнику стало хуже. Температура под 39. Кашель не отпускал. Я отпаивал его тёплой водой с вареньем, давал таблетки. К утру температура спала.
Ровно в 13:00 подошли свои. Нас начали выводить.
В лагере выдали телефоны. Я позвонил маме.
— Вот видишь, мам, вернулся. Говорил же — даже соскучиться не успеешь.
Голос у неё был странный, подозрительный:
— Точно всё хорошо? Я одну новость слышала, по телевизору... Включи камеру.
Я отнекивался, пытался стереть салфеткой копоть с лица — бесполезно. Включил.
Мама взглянула и заплакала: «Я так и знала, что ты там был! Зачем обманывал?»
Я отшучивался, что был дублёром в кино. Поговорили со всей семьёй.
А потом я отмывался. Три раза. Хозяйственным мылом. И лёг спать.
На следующий день меня скосила температура — 39. Кашель, чёрная мокрота. Напарник, сам с температурой, отпаивал меня всю ночь.
— Не бойся, — говорил он. — Мы с тобой ещё мои сорок лет отмечать будем. Через двадцать дней поправишься.
Я уснул под его голос.
Он настоял, чтобы всех, у кого выше 37.5, отправили в госпиталь. Меня увезли. «Подлечат и выпустят как раз к моему дню рождения», — сказал он.
Я пролежал семнадцать суток. Кашель долго не проходил.
После выписки я приехал в часть. Напарник был на задании. Он уже встретил там свой день рождения. Я хотел к нему, но мне сказали: через неделю.
Я готовил подарок — свой шеврон, который он так любил. Мы всегда спорили из-за него. Я не отдавал. А теперь хотел сделать сюрприз. Не успел купить ничего лучше. «Потом куплю», — думал я.
Через пять дней мне сообщили. Он погиб. Ракетный удар.
Эта новость ударила сильнее, чем та тьма в трубе. Я не спал двое суток. Вспоминал его слова: «Подлечишься и приедешь. Я без тебя никуда».
Тот шеврон, который я хотел ему подарить, я храню до сих пор.