Андрей Набойщиков

Баба Маня жила одиноко. Людей сторонилась, гостей не принимала, с соседями не зналась. Её комнатка с единственным, слегка покосившемся окном находилась в самом дальнем углу типичного одесского дворика. Дверь в убогое жильё укрывала от знойного летнего солнца такая же старая, как и сама баба Маня, некогда щедро цветущая акация. Сейчас дерево, вымахав чуть ли не до третьего этажа, радовало своим ароматным цветением только птиц. Внизу же акация напоминала состарившегося рыцаря, который неловко протягивал свои многолетние ветки-доспехи, охраняя комнатку старухи. Бабу Маню откровенно побаивались и сторонились. Грузная, в обветшалой одежде, с вечно натянутой почти на самые глаза тёмной косынке, она не вызывала симпатии. Ходила перекачиваясь, словно старая утка. Распухшие ноги отказывались подчиняться, и она с трудом переставляла их, склонив изношенное тело вперёд и уперевшись грубой ладонью в поясницу. Глядя на неё со стороны, создавалось впечатление, что покрытая ржавчиной, вышедшая в тираж

Зима в этих краях никогда не наступала постепенно, деликатно предупреждая о своем приходе утренними заморозками или первым робким инеем. Нет, здесь она обрушивалась сразу, властно и беспощадно, словно кто-то там, в небесной канцелярии, одним рывком опрокидывал гигантское ведро с ледяной крошкой на застывшую землю. Небо, еще вчера бывшее свинцово-серым, вдруг опускалось ниже, касаясь верхушек деревьев, и начиналось светопреставление. Снег валил стеной три дня и три ночи подряд. Это был не легкий городской пушок, а тяжелая, плотная масса, укрывающая тайгу непроницаемым одеялом, под которым исчезали очертания мира. Исчезали границы между тропинками, оврагами и ручьями, превращая ландшафт в бесконечную белую пустыню, где любой неверный шаг мог стоить жизни. Алексей стоял на дощатом крыльце своего зимовья, держась рукой за обледенелый столб опоры, и смотрел, как миллиарды белых хлопьев медленно, гипнотически опускаются на темные, мохнатые лапы вековых елей. Деревья стояли неподвижно, как