Нина Климова

На краю Большого Мха, там, где сосны уступают место чахлым берёзам и топкому болоту, стояла избушка Аристарха. Бывшего биолога-исследователя, а ныне – отшельника поневоле. Его прежняя жизнь, полная научных конференций и городского шума, закончилась в один миг – вместе с жизнью его жены и дочери в той роковой аварии. Тайга не лечила. Она просто принимала в себя его боль, как мох принимает воду, и хранила её в своём безмолвии. Он вёл дневник наблюдений за птицами, но записи были сухи, как гербарий. Он разучился чувствовать. Первое появление Сохатой он отметил в дневнике 14 мая: «Самка лося, взрослая, около 5 лет. Потеряла детёныша. Следы волков у ручья. Держится близко к жилью». Он видел её почти каждый день. Она приходила к краю его расчищенной полянки, к солонцу, который он когда-то выложил для косуль, и стояла там неподвижно. Её огромные, тёмные глаза, обрамленные длинными ресницами, смотрели не на соль, а сквозь него, в какую-то свою, невыразимую пустоту. В них читалась не животна

На краю Большого Мха, там, где сосны уступают место чахлым берёзам и топкому болоту, стояла избушка Аристарха. Бывшего биолога-исследователя, а ныне – отшельника поневоле. Его прежняя жизнь, полная научных конференций и городского шума, закончилась в один миг – вместе с жизнью его жены и дочери в той роковой аварии. Тайга не лечила. Она просто принимала в себя его боль, как мох принимает воду, и хранила её в своём безмолвии. Он вёл дневник наблюдений за птицами, но записи были сухи, как гербарий. Он разучился чувствовать. Первое появление Сохатой он отметил в дневнике 14 мая: «Самка лося, взрослая, около 5 лет. Потеряла детёныша. Следы волков у ручья. Держится близко к жилью». Он видел её почти каждый день. Она приходила к краю его расчищенной полянки, к солонцу, который он когда-то выложил для косуль, и стояла там неподвижно. Её огромные, тёмные глаза, обрамленные длинными ресницами, смотрели не на соль, а сквозь него, в какую-то свою, невыразимую пустоту. В них читалась не животна