Хамдам Махмудов Хасанович

— Ну и холодину заворачивает, Степаныч, ты погляди... Не к добру это небо желтеет, ох не к добру. — Да брось ты каркать, Игнат. Зима как зима. — Нет, ты послушай, как воет. Будто не ветер в трубе, а души неупокоенные. Бабка Василиса сказывала, что такая погода бывает, когда Лес сердится. — На кого ему сердиться-то? На нас, грешных? — А может, и на нас. Или на бирюка этого, Архипа. Видел я его вчера. Стоит у кромки леса, руками машет, будто с невидимками разговаривает. Тьфу, прости Господи. Точно накличет беду он на нашу Низину. — Злой ты, Игнат. И язык у тебя злой. А дед... он просто не такой, как все. — Не такой... Нелюдь он, вот что я тебе скажу. И звери его за своего держат, и погода его слушается. Вот помяни мое слово, Степаныч: пока он здесь, покоя нам не видать. В том суровом и забытом богом краю, где старые ели подпирают мохнатыми лапами низкое свинцовое небо, а ветер поет свои бесконечные, тоскливые песни в каменных ущельях, стояла деревня. Официального названия у нее, по сути