Долгань Галина Кузьминична

Водительское кресло давно стало для меня вторым домом. Но в тот морозный январский вечер я и подумать не мог, что обычный заказ перевернёт всю мою жизнь. Стоял я возле вокзала, считая в уме тощий дневной заработок. После увольнения из транспортной компании перебивался частным извозом — клиентов много, денег мало. Жена Света то плакала, то ругалась, требуя денег на продукты и очередной кредитный платёж. Я и сам понимал — так дальше нельзя. Но что делать, когда каждое утро начинается с надежды хоть что-то заработать? К машине подошла невысокая пожилая женщина. Поношенный пуховик, старенький платок на голове — типичная бабушка, возвращающаяся из города. — Молодой человек, подвезёте до кладбища? — тихо спросила она, когда я опустил стекло. Я растерялся. Кладбище находилось далеко за городом, уже темнело, да и странная это затея — в зимние сумерки ехать к могилам. — Бабушка, вы уверены? Поздно уже, да и дорого выйдет. — Довезите, пожалуйста. Денежки есть, — настойчиво повторила она. Что ж,

Детдом стоял на окраине города, у самой реки. Зимой здесь было особенно тоскливо — серое небо, голые деревья, холодный ветер с реки. Воспитатели ходили хмурые, дети — тихие. Здесь не любили тех, кто выделялся. А Денис выделялся. Он не плакал, когда его обижали, не жаловался, когда забирали единственную игрушку. Он просто сжимал зубы и молчал. А по ночам смотрел в окно на реку и думал: как там сейчас, за этой рекой? Ему было двенадцать. Никто не приходил к нему, никто не ждал. Мать бросила в роддоме, отец никогда не существовал. В личном деле — одна запись: «Отказной». И всё. Сбежать он решил в ноябре, когда ударили первые морозы и река начала затягиваться тонким льдом. Устал. Устал, от унижений, от того, что его называют «казённым», хотел свободы. Собрал в рюкзак сухари, которые стащил из столовой, надел всё, что было, и в сумерках перелез через забор. За спиной никто не кричал. Его не искали до утра. Денис шёл к реке. Там, за рекой, начинался лес, а за лесом — другая жизнь. Он н