Татьяна Старова

Машина остановилась у знакомого поворота. Геннадий заглушил двигатель и посидел минуту, глядя на дом сквозь лобовое стекло. Дом изменился. Новые хозяева покрасили ставни в синий – раньше они были зелёные. Забор тоже другой, из профнастила. Но яблоня у калитки всё та же – разрослась за эти годы, ветки тянутся к окнам второго этажа. Он вышел из машины. Пятнадцатое мая, как всегда. Двадцать лет подряд он приезжал в этот день. Хозяева менялись. Он – нет. Деревянная скамейка с резной спинкой стояла на прежнем месте – потемневшая от времени, но крепкая. Геннадий сделал её своими руками тридцать два года назад. Удивительно, что никто не выбросил. Он сел, как садился каждый май. Достал сигарету, но не закурил – просто крутил в пальцах. Пальцы широкие, с въевшейся в складки кожи бетонной пылью, которую не отмыть никаким мылом. Руки строителя. За шестьдесят лет – ничего другого он делать не умел. – Вы опять здесь. Геннадий поднял голову. На крыльце стоял молодой мужчина – едва за тридцать. Тёмны

Захар шел уже третьи сутки. Его шаг, выработанный годами осторожности, стал мягким, пружинистым, словно у старой, опытной рыси, знающей цену каждому звуку. Подошвы стоптанных казенных ботинок — грубых, с плохо пригнанными гвоздями — на удивление мягко вминались в толстый, пружинящий ковер из сфагнума, брусничника и опавшей, побуревшей хвои. Он ступал так, что ни одна ветка не хрустела под его весом, ни один сучок не выдавал его присутствия. Захар дышал глубоко, жадно, до головокружения втягивая носом холодный, пряный воздух. Этот воздух был совсем не похож на тот, тюремный — спертый, пропитанный хлоркой, дешевым табаком и человеческим потом. Здесь пахло свободой: прелой листвой, терпкой кедровой смолой, грибницей и близкой, ледяной водой горного ручья. Этот запах пьянил сильнее самого крепкого чая. Вокруг него, словно колонны древнего храма, возвышались вековые кедры. Их стволы были настолько огромны, что обхватить их не смогли бы и трое мужчин. Мощные, узловатые корни, покрытые барх