Татьяна Старова

Я стояла посреди огромной спальни и боялась сделать лишний вдох. Инесса Аркадьевна даже не переступила порог комнаты. Она остановилась в дверях и лишь брезгливо кивнула в сторону огромной кровати. От массивного изголовья тянулись десятки проводов к мерно пищащим аппаратам. Мой муж Тихомир Глебович ничего не слышит, не видит и не чувствует. Ваша задача заключается в том, чтобы соблюдать идеальную чистоту и абсолютную тишину. Я медленно осмотрела спальню, а затем обернулась к своей новой нанимательнице. Хозяйка дома выглядела безупречно. Облегающее шелковое платье подчеркивало фигуру, идеальная укладка волосок к волоску, а в глазах стоял непроницаемый лед. Она не называла мужа грубым словом, но в ее ровном, лишенном всяких эмоций голосе безразличие ощущалось физически. Мне стало не по себе от этого холода. Мужчина лежал на высоких подушках совершенно неподвижно. Его лицо, вероятно, некогда властное, жесткое и сильное, теперь напоминало застывшую восковую маску. Лишь мерный ритмичный п

Ведро грохнулось о землю, вода хлынула по калошам. Женщина в телогрейке стояла у колодца и смотрела на Дашу — молча, с открытым ртом, как смотрят на покойника, который вдруг встал и пришёл. — Я Даша. Ерёмина. Третья. Но это было потом. А началось — с конверта за банкой гречки. Даша узнала имя матери в двадцать четыре года. Нашла его в справке из детдома, написанное шариковой ручкой, с нажимом — будто делопроизводитель хотел, чтобы буквы проступили насквозь. Надежда Павловна Ерёмина. И больше ничего. Ни объяснений, ни причин, ни даже приписки «извини». Даша сложила справку вчетверо, убрала в конверт и поставила конверт за банку с гречкой на кухонной полке. Там он и пролежал почти год. Она вообще не планировала ничего искать. Просто однажды подруга по кондитерскому цеху Лена спросила между делом, пока они раскладывали эклеры по лоткам: — Ты знаешь хоть что-нибудь про своих родителей? — Знаю фамилию. — И всё? — Мне хватает. Лена посмотрела на неё с тем выражением, с каким смотрят на людей