Елена Комарова

Захар шел уже третьи сутки. Его шаг, выработанный годами осторожности, стал мягким, пружинистым, словно у старой, опытной рыси, знающей цену каждому звуку. Подошвы стоптанных казенных ботинок — грубых, с плохо пригнанными гвоздями — на удивление мягко вминались в толстый, пружинящий ковер из сфагнума, брусничника и опавшей, побуревшей хвои. Он ступал так, что ни одна ветка не хрустела под его весом, ни один сучок не выдавал его присутствия. Захар дышал глубоко, жадно, до головокружения втягивая носом холодный, пряный воздух. Этот воздух был совсем не похож на тот, тюремный — спертый, пропитанный хлоркой, дешевым табаком и человеческим потом. Здесь пахло свободой: прелой листвой, терпкой кедровой смолой, грибницей и близкой, ледяной водой горного ручья. Этот запах пьянил сильнее самого крепкого чая. Вокруг него, словно колонны древнего храма, возвышались вековые кедры. Их стволы были настолько огромны, что обхватить их не смогли бы и трое мужчин. Мощные, узловатые корни, покрытые барх

В августе 1943 года война пахла болотной гнилью, кровью и порохом. Синявинские высоты, узкое горлышко Шлиссельбургско-Синявинского выступа, были местом, где спасение миллионов жизней зависело от каждого взятого метра, а смерть - исчислялась тысячами. Здесь, на крохотном пятачке в 10 километров шириной, решалась судьба Ленинграда. Немцы окопались на Синявинской гряде, а советские солдаты, словно в мясорубке, штурмовали две высотки, за которыми открывалась дорога к спасению миллионов. Это была не просто битва, а борьба за жизнь города, за надежду, за будущее. И в этом аду сапёрный батальон под командованием майора Соломахина совершил невозможное. Шлиссельбургско-Синявинский выступ немцы и русские прозвали «бутылочным горлышком». Узкая полоска земли, зажатая между болотами и немецкими укреплениями, стала могилой для десятков тысяч красноармейцев. Синявинская гряда, где засели немцы, была неприступной крепостью. Две высотки, обозначенные на немецких картах как «обрыв», возвышались над бо