Лариса Ильина

Она появилась на трассе ближе к вечеру. Люди в машинах замечали её издалека — рыжая, худая, с обвисшими ушами, она металась от обочины к обочине, бросалась под колёса, скулила и лаяла так отчаянно, что у водителей сжималось сердце. — Бешеная, что ли? — говорили дальнобойщики, объезжая её. — Собьют же, — отвечали другие. Никто не останавливался. Некогда. Собака провожала каждую машину долгим взглядом и снова принималась метаться. Она то бежала в одну сторону, то возвращалась, то замирала на секунду, прислушиваясь, и снова начинала выть — тонко, по-щенячьи, отчаянно. Лена возвращалась из города на стареньких «Жигулях». Работала она в райцентре, жила в деревне за двадцать километров. Дорогу знала как свои пять пальцев, каждый поворот, каждый ухаб. Собаку увидела сразу. Та выскочила прямо перед машиной, Лена затормозила, чуть не улетев в кювет. — Твою ж дивизию! — выдохнула она, стуча сердцем. Собака не убежала. Она подошла к дверце, встала на задние лапы и заскулила, глядя прямо в

Утро у подъезда — штука беспощадная. Оно не даёт человеку шанса “собраться” и выглядеть благородно. Утро показывает нас как есть: кто в тапках на мусор, кто в халате за хлебом, кто с лицом “я просто вынесу пакет и обратно в нору”. Я в тот день тоже вышел “на минутку”. Ветеринару вообще нельзя выходить “на минутку”, потому что у минутки есть хищный талант превращаться в полдня. У подъезда стоял пёс. Не “гуляет”, не “ждёт хозяина у магазина”. Стоял именно как вещь, которую оставили на хранение. Поводок был короткий, привязанный к металлической ножке лавочки. На земле — мокрая одноразовая пелёнка, которая уже не была одноразовой, потому что ночь умеет быстро превращать “одноразовое” в “навсегда”. Рядом — пустая миска, прижатая камнем, чтобы не унесло ветром. И кусок хлеба. Да, хлеб. В нашем народе хлебом лечат всё: душу, бедность и чувство вины. На ошейнике висела бумажка, приклеенная скотчем. “НА НОЧЬ. УТРОМ ЗАБЕРЁМ.” Я прочитал это два раза. И каждый раз внутри поднималось одно и то же