Жанна Енгибарян

В 2003 году моя мама работала мастером в районном управлении ЖКХ. Это была специфическая среда: старая контора с запахом хлорки и дешёвого табака, где коллектив сложился десятилетиями. Каждое утро начиналось с ритуала — выдача нарядов на объекты. Но после сухих цифр и адресов никто не расходился. Мужики-слесари и женщины-маляры ещё минут двадцать «гоняли чаи», делились новостями и сплетнями. Это было время живого общения, когда проблемы одного становились заботой всех. В том году у Катерины, одной из самых исполнительных работниц, умер муж. Алексей был человеком непростым: работящий, но с ленцой, он пил тяжело и подолгу. Со временем он втянул в это и Катю. Несмотря на пагубную привычку, Катерину в коллективе любили — за кроткий нрав, за готовность подменить на смене, за какую-то врожденную доброту. После похорон её старались не оставлять одну, подкармливали домашними пирожками, приободряли. Но через пару недель Катю стало не узнать. Она начала приходить на работу с сероватым лицом, а

Эту историю мне рассказали случайно. Мы ехали в электричке, уже стемнело, за окнами тянулись подмосковные огни. Женщина напротив долго смотрела в окно, потом вдруг вздохнула и сказала, будто продолжая свои мысли: — Святки… время-то какое. Со мной тогда такое случилось — до сих пор вспоминаю и перекрещиваюсь. Я отложил телефон. По её голосу было понятно: это не выдумка и не байка для развлечения. Это то, что человек хранит внутри годами. Было это несколько лет назад, зимой, как раз на святках. Она ехала из Подмосковья в Москву, уже под вечер. Мороз крепкий, дорога тёмная, фары выхватывают из темноты только кусок трассы и чёрные стены леса. — Дорога знакомая, — рассказывала она, — я по ней не раз ездила. Но в тот вечер всё было как-то не так. Машина будто тяжёлая, а на душе… пусто. Жила она тогда одна. Мужа не стало, с дочкой недавно сильно повздорили. Ехала и думала, зачем живёт, кому теперь нужна, для кого старается. Говорит, мысли были тяжёлые, липкие, как снег с реагентами. Где-то м

Анне Петровне исполнилось семьдесят восемь. Возраст этот она носила не как тяжелую, непосильную ношу, а скорее как старое, немного великоватое пальто из драпа — в плечах жмет, подол путается в ногах, неудобно, но до боли привычно. Снимать его было страшно — казалось, без него сразу промерзнешь до костей. Ее дача стояла на самом краю старого садового товарищества «Сосновый бор», там, где заканчивались ровные линии заборов и начинался настоящий, густой, пахнущий хвоей, прелой листвой и сыростью лес. Цивилизация здесь словно спотыкалась, уступая место чему-то древнему и величавому. В этом году лето выдалось особенно жарким, сухим и звонким, но Анна Петровна постоянно зябла. Холод жил не снаружи, а где-то внутри, в хрупких костях. Она куталась в выцветшую, пахнущую нафталином и лавандой шерстяную шаль даже в полдень, когда солнце заливало веранду густым янтарным светом, в котором плавали пылинки. Муж, Николай, умер десять лет назад. Его не стало тихо, во сне, словно он просто решил не про