Людмила Пахомова

Мне было шесть, когда я впервые поняла, что со мной что-то не так. Бабушка одевала меня на пляж. Натянула купальник, посмотрела и сказала: — Ну вот, Маринка, в кого ты такая крупная. Мать нормальная, отец худой. А ты — как бочонок. Она не хотела обидеть. Она вообще была добрая, моя бабушка. Пирожки пекла каждое воскресенье, сказки на ночь рассказывала, зимой шарф заматывала так, что дышать невозможно. Любила меня. Просто у её поколения не было понятия «слова, которые ломают ребёнка». У них были понятия «закалка» и «правда в глаза». Бочонок... Мне было шесть, и я запомнила это слово на сорок три года. В школе я была самой крупной девочкой в классе. Не толстой — сейчас я понимаю, что не толстой. Просто крупной. Широкие плечи, большие руки, ноги как тумбочки — это уже мама так говорила, с любовью, поправляя мне колготки. Ноги как тумбочки. Я росла быстро. В двенадцать лет была выше всех мальчиков. В тринадцать — выше учительницы физкультуры. Грудь выросла раньше, чем у всех, и я сутулилас