Elena Tarasowa

Декабрь 1942‑го, Сталинград. В промёрзшей землянке тускло горела коптилка — фитиль плавал в консервной банке с керосином, отбрасывая дрожащие тени на земляные стены. Рядовой Иван Морозов сидел на опрокинутом ящике, прижимая к себе винтовку Мосина. В кармане гимнастёрки лежало письмо — уже потрёпанное, с загнутыми углами. Он перечитывал его в пятый раз за день, хотя знал наизусть каждое слово. «Ваня, — писала жена Катя, — здесь всё по‑прежнему. В доме холодно, но мы с мамой топим печку дважды в день. Вчера видела во сне, как ты возвращаешься — в шинели, с вещмешком, улыбаешься. Проснулась и долго не могла поверить, что это лишь сон. Прикладываю фото — то самое, где мы у калитки. Помнишь? Ты ещё сказал, что оно „слишком парадное“, но мне нравится. На снимке сирень только начала цвести — как будто знала, что это будет наш последний спокойный день. Носи его с собой. Пусть оно хранит тебя, как я храню твоё фото здесь. Каждый вечер достаю его из ладанки, глажу пальцами, будто чувствую тепло