Natalja Keller

С праздником всех! С 80-летием Великой Победы! У вас есть фильм фильм о войне, который смотреть почти невозможно? Они все такие, конечно... Те, советские. Но "... А зори здесь тихие" для меня стоят особняком. В школе, когда читали и обсуждали повесть Бориса Васильева, не было тех чувств, что вызвал фильм - недостаток воображения, наверное - учительница ведь говорила, что героини - совсем молоденькие девчонки, буквально ненамного страше нас. Пыталась объяснить насколько все было сложно и страшно. Но... А потом мы посмотрели фильм, прочитали воспоминания самого Васильева о первых днях войны. И все сложилось - о чем она говорила нам, живущим в мирное время, о чем говорил сам Васильев. И у Станислава Ростоцкого получилось великое кино. С удивлением узнала, что первый показ фильма для обычного зрителя был закрытым - на нем была всего одна посетительница. Она была незрячей. Повесть Бориса Васильева увидела свет в 1969 году, а премьера фильма состоялась уже в 1972 году в ноябре. Сами понимает

Наверняка каждый из вас слышал о подвиге Матросова. О том, как он геройски закрыл грудью вражеский Дзот, позволив тем самым сослуживцам выполнить поставленную боевую задачу. Поступок, действительно достойный настоящего мужчины, который защищает свою родную землю. На самом деле, Матросов был далеко не первым из тех, кто аналогичный поступок совершил, да и далеко не последним. Амбразуру вражеского Дзота закрывали собой десятки бойцов. Бесстрашно, геройски и не раздумывая ни на мгновенье. Одним из таких героев был Чолпонбай Тулебердиев, сражавшийся на Воронежской земле. Чолпонбай Тулебердиев родился в 1922 году в самой обычной крестьянской семье, в небольшом поселке Чымгент Киргизской ССР. Окончив 7 классов пошел работать в местный колхоз. В армию попал практически с самым началом Великой Отечественной войны в 1941 году. Кстати, уже после войны Чымгент переименуют в его честь - Чолпонбай. Летом 1942 года подразделение, в котором служил Чолпонбай, занимало позиции в районе Сторожевского пл

Я запомнил ту ночь по звуку. Не по удару, не по тому, как машину развернуло поперёк дороги, – а по тишине, которая наступила после. Мотор заглох, фары упёрлись в сугроб, и стало так тихо, что я услышал, как тикают часы на приборной панели. Под капотом что-то тихо щёлкало. Снег оседал на лобовом стекле, и в свете аварийки каждая снежинка была рыжей, как Дружок. Потом – скрип. Он был на заднем сиденье, царапнул лапой дверь. Я попытался повернуться и не смог. Я не мог двигаться — что-то держало ногу, и каждое движение давалось с трудом. Я дотянулся до ручки задней двери и дёрнул. Дружок вывалился наружу, мелькнул рыжим пятном в свете аварийки – и пропал в темноте. Я позвал его. Голос был чужой, сиплый, и в ответ – ничего. Только ветер по сухому снегу и далёкий гул трассы. Потом были чужие голоса, свет фонарей, носилки. Кто-то спросил: «Собака ваша?» Я ответил: «Рыжий, да». Голос не слушался, и я повторил дважды, пока фельдшер не кивнул. Меня подняли, задвинули в машину скорой, двери зак

Я запомнил ту ночь по звуку. Не по удару, не по тому, как машину развернуло поперёк дороги, – а по тишине, которая наступила после. Мотор заглох, фары упёрлись в сугроб, и стало так тихо, что я услышал, как тикают часы на приборной панели. Под капотом что-то тихо щёлкало. Снег оседал на лобовом стекле, и в свете аварийки каждая снежинка была рыжей, как Дружок. Потом – скрип. Он был на заднем сиденье, царапнул лапой дверь. Я попытался повернуться и не смог. Я не мог двигаться — что-то держало ногу, и каждое движение давалось с трудом. Я дотянулся до ручки задней двери и дёрнул. Дружок вывалился наружу, мелькнул рыжим пятном в свете аварийки – и пропал в темноте. Я позвал его. Голос был чужой, сиплый, и в ответ – ничего. Только ветер по сухому снегу и далёкий гул трассы. Потом были чужие голоса, свет фонарей, носилки. Кто-то спросил: «Собака ваша?» Я ответил: «Рыжий, да». Голос не слушался, и я повторил дважды, пока фельдшер не кивнул. Меня подняли, задвинули в машину скорой, двери зак