Нина Оловянная

Анна – невысокая, незаметная женщина за пятьдесят, в застиранном, когда-то белом халате и резиновых тапках. Каждое утро она брала ведро с тряпкой, швабру и начинала обход. Мыла полы в палатах и коридорах, вытирала пыль, меняла постельное белье в палатах и… пела. Негромко, вполголоса, чтобы не мешать, но так, что слова разлетались довольно далеко. Старые песни – те, что помнили бабушки и дедушки: «Огонек», «Катюша», «Темная ночь». Когда она работала в палате, пациенты замолкали и слушали. Даже те, кто почти не реагировал на голоса родных и команды врачей, – даже они иногда открывали глаза и поворачивали голову на звук. – Аня, ты бы помолчала, – ворчала иногда старшая медсестра. – У людей горе, а ты концерты устраиваешь. – Так от горя и пою, – улыбалась Анна. – Чтобы легче было. Странное дело, но после ее песен и правда становилось легче. Ненадолго, может, на час, на два. Но этого хватало, чтобы принять таблетку, выпить глоток воды или просто отвлечься от боли. Анна работала не покладая

Они познакомились в двадцать лет, на третьем курсе университета. Вера училась на филолога, Андрей – на архитектора. Общага, разбитая гитара, вечеринка в честь закрытия сессии. Она сидела на подоконнике с томиком Ахматовой (потому что надо было сдавать зачет, а она все откладывала), он подошел и сказал: ‒ Ты похожа на девушку с картины Петрова-Водкина. Вера тогда подумала: «Ну и козел. Каждый второй так говорит». Но почему-то не послала. Посмотрела в его серые глаза, усмехнулась и ответила: – А ты похож на парня, который умрет от аппендицита, потому что постесняется вызвать скорую. Андрей засмеялся. Звонко, по-мальчишески, откинув голову. И сказал: – Пойдем, я тебе стихи почитаю. Свои. – Архитектор и стихи? – подняла бровь Вера. – Я разносторонний, – он протянул ей руку. Она протянула свою. И не отпускала потом его руку три года. Было в Андрее что-то надежное. Сын военного инженера, выросший в гарнизонах, он умел держать слово и не боялся ответственности. Ей, выросшей с мамой-учительни