Светлана Симинюк

— Я просто хочу посмотреть ей в глаза, — так он думал, начиная поиски родной матери. А закончил в пустой квартире с пьяной женщиной, которая так и не ответила. Теперь он возвращается домой… но дверь ещё открыта? Мите было уже двадцать три, когда он впервые по-настоящему напился. Не по-студенчески, не для веселья — а именно так, чтобы отключить ту часть мозга, которая всё время повторяла одну и ту же фразу: «Зачем ты это сделал?» Всё началось ровно три года назад, в день, когда мама (та, которую он всю жизнь так называл) поставила на стол праздничный торт с двадцатью свечами и вдруг заплакала. Не от умиления. Она плакала так, будто кто-то только что умер. Потом отец сел напротив Мити, положил перед ним толстую папку с бумагами и сказал тихо, почти шёпотом: — Сынок. Прости. Мы должны были рассказать тебе раньше. Ты не наш по крови. Митя тогда даже не удивился. Или питался сделать вид. Он просто кивнул, как будто ждал именно этих слов всю жизнь. Внутри что-то щёлкнуло — не больн

Спасла от детдома. Через 25 лет он стал её директором 25 лет назад она сказала: «Всё будет хорошо». Теперь он сказал ей то же самое Новый директор молчал месяц. А потом достал старую тетрадь Я увидела его на педсовете в конце сентября. Новый директор – молодой, за тридцать, в тёмном пиджаке. Говорил коротко, по делу. Голос низкий, с хрипотцой на согласных. Походка бесшумная, словно привык не привлекать внимания. Зоя Павловна шепнула мне: – Холин Дмитрий Андреевич. Из области прислали. Месяц как назначен. Я кивнула. Смотрела на него и не могла понять – что-то знакомое в лице. Что-то, чего быть не должно. Может, просто похож на кого-то из бывших учеников. За тридцать лет в школе через мои руки прошли сотни детей. – Строгий, – добавила Зоя. – Уже троих отчитал за опоздания. Директор закончил говорить о планах на четверть. Встал из-за стола. Повернул голову к окну. И я увидела. Тёмная точка размером с горошину. Под левым ухом. На том самом месте. Сердце пропустило удар. Этого не может быть

Когда Витю впервые принесли в детдом, санитарка даже не понизила голос: — Опять этот. Под лестницей нашли. — Мордашка, конечно… — вздохнула вторая. — Сразу видно, не наш. Ему было всего ничего, он лежал в железной кроватке, но уже понимал по взглядам: его рассматривают, как бракованный товар. Рыжие вихры торчали во все стороны, будто кто-то взъерошил специально. На щеке красовалось родимое пятно — заметное, неправильное. Первый ценник, который к нему приклеили без спроса. А потом вошла женщина в выцветшем халате, взяла его на руки и сказала почти деловито: — Слушай, чудо. Не плачь без дела. Тут от плача только голос садится. Она улыбалась, но не сюсюкала. И это была первая улыбка, которая не про жалость и не про "бедненький". Просто — человек человеку. Звали её Людмила Петровна. При кухне: то котлеты раскладывает, то крупу считает, то ругается на кладовщика, который приносит "гречку, будто её мыши уже попробовали". Витя рос быстро. И быстро понял, что к нему намертво приклеилось слово