Людмила Шкрылёва

– Ну что, Оля, икры красной еще баночку открыть или пока хватит? Гости вроде на бутерброды налегают, – муж заглянул на кухню, держа в руках пустую хрустальную вазочку. Ольга вытерла руки о передник и устало улыбнулась. – Открывай, конечно, Сережа. Для кого берегли–то? Юбилей все–таки, полвека размениваю. Не каждый день такое случается. Она присела на краешек табурета буквально на минуту. Ноги гудели так, словно она пробежала марафон, а не простояла два дня у плиты. Пятьдесят лет. Красивая дата, серьезная. Ольга готовилась к этому дню полгода. Заказала ресторан не стала – дорого, да и хотелось домашнего уюта, тепла. Квартира у них просторная, трешка, места всем хватит. Ольга любила праздники. Она была той самой женщиной, которая помнила дни рождения всех троюродных племянников, годовщины свадеб друзей и именины соседей. В ее телефоне календарь пестрел напоминаниями. И для родни мужа она всегда старалась особенно. Свекровь, Галина Петровна, и золовка, Лариса, были для Ольги «священными к

Самолёт шёл на снижение, когда динамик хрипло ожил. – Уважаемые пассажиры, – голос командира был низкий, с лёгкой хрипотцой на первых словах. – Через минуту посмотрите в правый иллюминатор. Лёша Дубровин оторвался от телефона. Ему было тридцать два, он работал айтишником и летал этим рейсом раз пять за последний год – к тётке в посёлок под Новосибирском. И каждый раз слышал эту странную фразу. Но никогда не смотрел. Думал – реклама какая-нибудь. Или шутка экипажа. Или командир просто хочет, чтобы пассажиры отвлеклись от турбулентности. А сегодня посмотрел. Внизу проплывала тайга, серо-зелёная в феврале. Деревья стояли плотно, как солдаты на параде, – ели, сосны, редкие берёзы с голыми ветками. Потом тайга расступилась, и Лёша увидел овраг – широкий, глубокий, как шрам на теле земли. Снег на его склонах был испещрён следами – то ли лисьими, то ли заячьими. И на холме за оврагом стоял дом. Один-единственный. С синей крышей. Лёша прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора. Сердце ёкнул

– Мама, эти туфли ты все равно не носишь, – сказала Марина, открывая шкаф в прихожей. Анна Петровна обернулась от плиты, где она помешивала борщ. В руках у дочери были лаковые туфли на шпильке, темно-синие, с узким носком. Те самые, что она купила три года назад в бутике «Сильвия». – Как это не ношу? – она вытерла руки о фартук. – Я их берегу для особого случая. – Какого особого случая, мам? – Марина повернула туфлю к свету, оценивая. – Тебе уже шестьдесят. Куда ты пойдешь на таких каблуках? Анна Петровна почувствовала, как что-то сжалось внутри. Не от слов, от интонации. Дочь говорила так, будто обсуждала старую мебель, которую пора вынести на помойку. – Я вообще-то вчера была в них в театре, – соврала она. – Мам, ну зачем врать? – Марина вздохнула. – Послушай, они мне как раз подойдут под новое платье. А тебе что, жалко? – При чем тут жалко? – Ну вот именно. Ты же все равно их не носишь. Лежат без дела. А мне нужны на корпоратив в следующую пятницу. Марина уже сняла с туфель пакет, в

Я увидела его в марте. Обычный рабочий день, обычный путь от метро до поликлиники – и вдруг он. Сидел на картонке, аккуратно сложенной вчетверо. Не просил. Не смотрел на прохожих. Просто сидел, втянув голову в плечи. Мимо шли люди. Торопились, отворачивались, делали вид, что не замечают. Мне было сорок девять. Пять лет как вдова. Пять лет как привыкла к тому, что никто не ждёт дома. Муж умер в больнице. Сердце подвело. Я тогда думала – не переживу. Пережила. Научилась вставать по утрам, ходить на работу, улыбаться коллегам. Научилась жить. И вот этот мужчина на картонке. Я остановилась у ларька с выпечкой. Булочка с корицей стоила сорок рублей. Взяла две – себе и ему. Подошла, протянула. Он поднял голову. Лицо заросшее, но глаза – ясные. Странно ясные для человека, который сидит на картонке в марте. Такие глаза бывают у людей, которые много видели и многое поняли. Кивнул. Коротко, одним движением. Взял булочку. Ничего не сказал. Не поблагодарил. Не попросил денег. Я пошла на работу. Вс

До этой поездки я был уверен: такое возможно только в фантастических фильмах. Но реальность оказалась круче. Мы пробились через зимники Якутии и нашли этот «затерянный мир», чтобы показать вам. Добро пожаловать в Русское Устье. Точку на карте, где русские люди остались такими, какими были их предки в XVII веке. Добраться сюда - уже подвиг, который делит жизнь на «до» и «после». Летом - по воде, и то, если крутая Индигирка позволит. Зимой - только по льду, по одному из самых опасных в Якутии зимников Индигирка. Ты едешь час, два, десять - и кожей чувствуешь: привычная цивилизация заканчивается. Мы ехали, когда температура за бортом падала до минус пятидесяти. Стало ясно, как дорога сюда отсекает случайных людей и формирует совсем другой характер жизни, о котором стоит говорить отдельно. И вдруг, посреди этой снежной бесконечности, появляются крыши поселка. Люди, которые застряли в 1638 году Самое сильное ощущение, когда выходишь из машины - вокруг белым-бело. Люди из поселка встре