Людмила Грекул

Когда я решил пожить в монгольской кочевой семье в рамках этнографического проекта, я представлял романтику степей, скачки на лошадях и песни у костра под звездным небом. Месяц в семье Батбаяра в 200 километрах от Улан-Батора стал настоящим испытанием на прочность. И дело не только в том, что ближайший туалет был в соседней юрте, а интернет ловил только при северном ветре на холме. Главная проблема оказалась в том, что за тысячи лет кочевой жизни монголы выработали свод правил, нарушение которых может стоить не только репутации, но и жизни в суровой степи. Первый шок случился еще на пороге. Я привычно попытался зайти в юрту первым, пропуская хозяйку вперед — как учила мама. Батбаяр резко схватил меня за руку и что-то сказал по-монгольски. Его 20-летний сын Болд, учившийся в Улан-Баторе, объяснил: «Нельзя заходить в юрту левой ногой и нельзя наступать на порог. Это очень плохо — как плюнуть на душу дома». Оказалось, что монгольская юрта (правильно говорить «гэр») — это модель вселенной.

Как генсек за полвека до развала СССР предугадал предательство, бездарность и тяжёлые испытания для России. Разумеется, мы не собираемся записывать Леонида Ильича Брежнева в ряды Нострадамусов или Ванги. Однако в определённом смысле генеральный секретарь, сам того не ведая, обладал недюжинным чутьём на грядущие беды, которые обрушатся на страну уже после его ухода. Как вспоминают близкие Брежнева, года за пять до кончины он постоянно возвращался к мыслям о судьбе Союза, переживал, что станет с державой, когда его не станет. В одном из художественных фильмов, посвящённых генсеку, есть эпизод, очень характерный для Леонида Ильича середины семидесятых. Звучит там примерно следующее: «Нельзя мне умирать. Страну оставить не на кого. Суслов и года не протянет, Андропов болен, на искусственной почке сидит. Старые они, да мозги ещё шевелятся. А молодые — бездельники, дураки, предатели. Лягу — всё американцам за тридцать долларов и продадут. Так что жить я обязан, уходить мне никак нельзя». В ф

На перрон итальянского вокзала втащили упирающегося человека. Дюжий санитар одной рукой волок кожаную сумку с клюшками для гольфа, а другой пытался удержать респектабельного, но явно неадекватного джентльмена. Джентльмен дергался, мычал и норовил укусить санитара за запястье. Замыкала эту странную процессию скорбная монахиня. Проводнику вагона она опустив глаза объяснила: это очень богатый английский лорд. Его везут в берлинскую клинику на лечение. У милорда тяжелейшее помрачение рассудка - в минуты обострения он бросается на людей и кусается, как собака. Проводник впечатлился. Он заботливо усадил компанию в купе, а затем рысцой пробежался по вагону, полушепотом предупреждая остальных пассажиров держаться от этой компашки подальше. Милорд действительно вел себя пугающе. Когда в коридоре мелькали любопытные лица, он скалился и издавал протяжное, нечеловеческое "с-с-с-с!". Соседи по вагону в ужасе шарахались. В сумке с клюшками для гольфа, которую санитар аккуратно зажал коленями, лежал