Елена Егирева

Я стояла перед калиткой и держала Костю за руку. Калитка была деревянная, выкрашенная в густой зелёный цвет, и краска местами пузырилась. За забором виднелась крыша – тёмная, шиферная, с рыжим пятном от ржавого листа. Мой дом. Наш дом. Я повторяла это про себя, но слова не приживались. Как чужая одежда с чужого плеча – вроде бы подходит по размеру, а всё равно не твоё. – Мам, а там большой? – Костя задрал голову и посмотрел на меня снизу вверх. – Большой, – сказала я. – Целых три комнаты. Он улыбнулся. У него не хватало одного зуба сверху, и улыбка получалась щербатой, широкой, такой, от которой у меня всегда что-то сжималось внутри. Ему восемь. Он заслуживал нормального дома. Не комнаты в подольской коммуналке, где пахло чужой едой и чужой жизнью, а настоящего дома – с двором, с забором, с крыльцом. Я толкнула калитку. Петли скрипнули. И мы вошли. Двор зарос, но не до безобразия. Кто-то стриг траву вдоль дорожки – не ровно, а так, как получится, с проплешинами. У крыльца стояло ведро

Настя с мужем вернулись с барщины поздно вечером. Наступившие сумерки принесли долгожданную прохладу. Необычайно жаркий апрель хотя и радовал душу, но физический труд в такие дни забирал много сил. Закончился последний день рабочей недели. Завтра же выходной - воскресенье. Утром они пойдут в церковь, а вторую половину дня займут домашние дела. Поэтому нужно затопить баню, смыть недельную грязь и усталость тела. Муж пошел кормить скотину, которая почуяла их и настойчиво требовала еду. Настя поспешила доить зовущую ее корову. Затем сбегала и затопила заранее заготовленную баню. Дома они молча и наспех поели. Баня истопилась быстро. Муж наскоро ополоснулся и пошел в избу. За десять лет их совместной жизни он так и не смог полюбить баню. Настя же осталась. В бане она могла находиться часами. Торопиться ей было некуда. Детей у них не было. Да и муж частенько засыпал, не дожидаясь ее возвращения. Настя плеснула воды в каменку, взяла заваренный веник и залезла на полок. Хотела было уже парить

На женщине не было даже чулок, только ночная сорочка и юбка, которую она успела натянуть. Дверь за ее спиной закрылась, а голос мужа из-за двери пожелал не дожить до утра. К сожалению, домашние тираны существовали во все времена. От неудачного замужества не были застрахованы ни крестьянки, ни дворянки, ни даже принцессы. Редко только истории тех, кто не мог похвастаться родовитостью и не принадлежал к верхушке света, становились известными. Анна Лабзина была обычной провинциальной дворянкой, свою историю она рассказала сама в книге "Воспоминания". Ценное историческое свидетельство о нравах эпохи Екатерины Великой, дворянском быте и перипетиях женской судьбы. Недруги говорили о ней как о женщине не слишком умной, закоснелой в своей религиозности, не отличавшейся добротой. Сочувствие было целиком на стороне ее первого супруга, известного естествоиспытателя, интеллектуала. Впрочем, обо всем по порядку. Анна Евдокимовна Яковлева родилась в небольшом поместье своих родителей под Екатеринбу

Двадцать шестого декабря Таня проснулась не по будильнику, а от собственной мысли, которая вспыхнула в голове ярко и ясно, как огонёк на гирлянде. Отчёт сдан, коллеги вымотаны. В воздухе витает предпраздничное томление, когда работа уже почти не идёт, но официально отдыхать ещё рано. И её осенило: почему бы не сделать коллегам небольшой, человеческий подарок? Она позвонила начальнику, Леониду Павловичу. Человеку сухому, прагматичному, но справедливому. — Леонид Павлович, у меня идея. Отчёты сданы. Моральный дух команды, скажем так, колеблется на грани выгорания. Предлагаю устроить сегодня небольшой, неформальный корпоратив. Не в ресторане. Прямо у нас, в офисе. Без долгих речей. Просто, чтобы почувствовать, что мы — команда, а не винтики. Она ждала скепсиса, вопросов о бюджете. Но в трубке повисла пауза, а затем раздалось неожиданное: — А почему бы и нет? Бюджет на неформальные мероприятия есть. Делайте. Только чтобы скромно и со вкусом. Ваша инициатива, вот вам и все карты в руки! Я в

Меня зовут Кирилл, я из деревни Глубокое. Это в Тверской области, за лесами, где даже сотовая связь берет только на бугре у фермы. Мне двадцать семь лет, и я никогда не уезжал отсюда надолго. После армии отец умер, мать перебралась в район к сестре, а я остался досматривать хозяйство. Не то чтобы я любил эту землю — просто не знал, куда с нее деться. В нашей деревне осталось сорок дворов, из них только пятнадцать жилых — остальные дачники, приезжают на неделю в августе, глушат сорняки раундапом и снова уезжают. Зимой тут тихо, как в склепе. Свет гаснет при каждом ветерке, дороги чистят через раз, и по вечерам единственное, что слышно, — это как скребется ветка о стекло да иногда брехнет чей-то пес, словно во сне. Я привык к одиночеству. Работал на пилораме за пятнадцать километров, возвращался затемно, варил пельмени, смотрел телевизор с рябью на экране. Девушки у меня не было. То есть в школе-то встречался, а потом разъехались. Здесь, в Глубоком, невест не осталось — одни старухи да т