Мария Соловей(Зверкова)

Алексей встретил её прошлой весной. Антонину, как хорошего мастера-парикмахера порекомендовал ему коллега по работе. Высокая, с немного гортанным «р» и какая-то застенчивая, но искренняя и светлая, она сразу произвела на него приятное впечатление. Он тогда даже не имел в мыслях, что между ними может что-то быть, просто Алексею нравилось приходить к ней раз в месяц и смотреть в зеркало на то, как ловко она приводит в порядок его разросшуюся рыжеватую шевелюру и болтать с ней о разных пустяках. Алексею было очень приятно ощущать у себя в волосах, ее проворные, умелые пальчики, когда она перед стрижкой и после, подолгу мыла ему голову. Он даже не подозревал, что она неспроста так долго втирает в его нестриженные волосы бальзам ополаскиватель. Ей самой нравилось прикасаться к нему. Антонина призналась в этом после начала их отношений. Они были счастливы. Алексей никогда не предполагал, что может быть так хорошо вместе. Антонина не была похожа ни на одну женщину, с которыми он имел отношени

Михаил закончил разговор с другом и откинулся на спинку кресла. Максим звонил из-за границы — впервые за десять лет они могли собраться всей компанией. Радостная новость омрачилась одной деталью. — Приводи свою невесту, — бросил Макс перед тем, как попрощаться. — Сашка с женой придёт, я с семьёй. Давай наконец познакомим наших половинок. Проблема заключалась в том, что никакой невесты у Михаила не было. Он соврал в порыве гордости — не мог же признаться успешным женатым друзьям, что до сих пор холост. Два неудачных романа научили его осторожности: одна оказалась охотницей за деньгами, другая — патологической лгуньей. После этого Миша решил повременить с личной жизнью. Теперь его самолюбие требовало выхода из неловкой ситуации. До встречи оставалось всего три дня. Нанять актрису? Слишком рискованно — друзья сразу раскусят обман. Попросить кого-то из знакомых? Потом не отвяжешься. Михаил встал и отправился бродить по офису своей компании. Пятьдесят сотрудниц — неужели среди них не найдёт

Весна 2020 года Мир изменился в одночасье. Елена помнила, как в марте по телевизору начали говорить про какой-то странный вирус в Китае. Думала — далеко, не про нас. Потом закрыли границы, потом отменили рейсы, а потом объявили пандемию. И жизнь разделилась на "до" и "после" . В селе было тише, чем в городе. Но тревога долетала и сюда. По телевизору каждый день показывали сводки — сколько заболевших, сколько умерших. Цифры росли, и у Елены сжималось сердце. Но больше всего она боялась за Настю. Она закончила учебу и работала в селе, в ФАПе, вместе с Николаем. Но в апреле пришла разнарядка — медиков направляли в город, в "красную зону". Опытные фельдшеры были нужны там, где больных становилось всё больше. — Мам, меня переводят, — сказала Настя, войдя в дом. Голос у неё был спокойный, но Елена видела, как дрожат руки. — Куда? — спросила она, хотя уже знала ответ. — В город. В ковидный госпиталь. Временное перераспределение кадров. — Настя... — Мам, я должна, — перебила она. — Там людей н

Они пришли вдвоём. Мужчина лет сорока с лишним и девочка-подросток. Стояли на пороге, и мужчина держал в руке белый конверт. – Вы помните меня? – спросил он. Я не помнила. А он, как выяснилось, не забыл ни дня. Но это я поняла позже. А в тот день, в марте двадцать шестого, я просто открыла дверь и увидела двоих незнакомых людей. Мужчина в тёмной куртке, рядом подросток в синей форме, рюкзак на одном плече. Лицо у него было спокойное. Глаза – светлые, серо-зелёные, с тёмным ободком по краю радужки. Он смотрел на меня так, будто всю жизнь готовился к этому моменту. – Людмила Ивановна? – уточнил он. – Да. – Колесова? – Да, – повторила я. – А вы кто? Он чуть сдвинулся, пропуская дочь вперёд. Та улыбнулась – вежливо, но без робости. Волосы тёмные, стянуты на затылке в тугой узел, короткая чёлка до бровей. – Меня зовут Сергей. Рябов. Я учился у вас. В школе номер четырнадцать. Рябов. Четырнадцатая школа. Я перебрала в голове фамилии, лица, классы. Ничего. За тридцать четыре года работы через

Я переехал в эту двушку на первом этаже год назад. Сначала меня доставали голуби, которые постоянно гадили на подоконник. Потом обозначилась еще одна проблема. Во дворе. Его звали дядя Ваня. Дворник. Лет шестидесяти пяти, с лицом, будто вырубленным из старой корабельной доски: все в морщинах, узлах, без малейшего напоминания хоть про какую-нибудь улыбку. Он появлялся в шесть утра, когда я, натянув одеяло до носа, пытался урвать еще пятнадцать минут сна. Но нет. За окном начиналось: скрип метлы по асфальту, звон пустых бутылок, которые он ссыпал в мешок, и его вечное, громогласное: «Тьфу ты, развели помойку!». Я его тихо ненавидел. Сам же Дядя Ваня терпеть не мог всех. Ребятишек, которые оставляли фантики на лавочке. Собачников, не убирающих за питомцами. Меня ‒ за то, что я однажды кинул окурок в урну мимо. Он поймал меня на выходе из подъезда: ‒ Ты что, слепой? ‒ рявкнул он, суя окурок мне в лицо. ‒ Мужик, успокойся, ‒ буркнул я, обходя его. ‒ Не «мужик», а по имени-отчеству. Окурк

# Я не обуза ## Часть первая. Своя Валентина Ивановна Морозова всю жизнь просыпалась в шесть утра. Не потому что надо было — просто так сложилось. Сначала потому что маленький Алёша просыпался в шесть и начинал звать: «Мама, ма-ама» — тихонько сначала, потом громче, потом уже в полный голос, и она вскакивала раньше, чем успевала проснуться. Потом Алёша вырос, но привычка осталась. Тело помнило: в шесть — вставать. В шесть — начинать. Она вставала. Шла на кухню. Ставила чайник. Смотрела в окно — на двор, на берёзу, которая росла прямо под окном и которую она знала как себя: каждую ветку, каждый изгиб. Берёза была ровесницей Алёши — посадили в тот год, когда он родился, по совету соседки. «На счастье», — сказала соседка. Берёза выросла высокой и красивой. Алёша тоже. Это было её время — от шести до семи, пока все спали. Чай, окно, берёза, тишина. Потом просыпался дом, и начинался день, и она становилась нужной — готовила завтрак, убирала, стирала, помогала, поддерживала. Она умела б