Мария Соловей(Зверкова)

Он уехал с первым снегом, обещал вернуться к его таянию. Но снег сошёл, земля просохла, а от Петра не было ни слова. Только шевеление в животе напоминало Анне, что время не остановилось, и что теперь ей одной отвечать за две жизни перед суровым взглядом свекрови, видевшей в ней лишь позорную кулацкую кровь. Ветер, пробирающий до костей даже в июньские ночи, гулял по скрипучим половицам старой избы. Анна прижалась лбом к холодному стеклу окошка, вглядываясь в темноту за околицей. Ту самую дорогу, что уводила Петра на заработки в Иркутск прошлой осенью. «Вернусь к первому снегу, с деньгами, с гостинцами», — обещал он тогда, гладя её ещё плоский живот. Снег давно растаял, сменился слякотью, а потом и первой травой, а от Петра — ни строчки. В животе шевельнулось. Анна ладонью прикрыла округлившуюся тяжесть. Семь месяцев. Семь месяцев одиночества в этом доме, где воздух казался густым, как кисель, от молчаливой неприязни. — И до рассвета свечку жечь будешь? — сухой, как треск лучины, голос

Есть моменты, когда жизнь будто нажимает на повтор и опять и опять прокручиваешь один и тот же сюжет, встречаешь человека, сердце делает маленький скачок и кажется, что вот оно, наконец получилось. Но проходит немного времени, и всё снова рассыпается. Кто-то исчезает внезапно, кто-то мягко отодвигается, кто-то перестает отвечать на смс и звонки, а кто-то просто постепенно уходит в тень. Сначала ты объясняешь это случайностью. Потом — невезением. Потом тем, что «все нормальные уже заняты». А потом однажды ловишь себя на мысли, что этот сценарий слишком знаком, слишком повторяем, чтобы быть просто совпадением. Так было и с Татьяной. Она привыкла винить себя и считать, что недостаточно интересная, недостаточно лёгкая, слишком чувствительная, слишком самостоятельная, слишком… любая. Каждый раз уход очередного мужчины будто подтверждал её внутренний страх, о том, что с ней что-то не так. Пока однажды она не остановилась и решила, что пора разорвать этот цикл. Надо только посмотреть честно,

Едва Семён начал засыпать, в дверь постучали. — Кто там? - проворчал он, поднимаясь с постели. — Сёмочка, братишка, это я! Женский голос звучал бодро и уверенно, но Семёна это только разозлило. Сон мгновенно улетучился, и он резко распахнул дверь. — Лилька? Наконец-то объявилась. Молись, чтобы я тебя не придушил. В комнату ворвалась девушка и Семён схватил её за шкирку. — Сём, Сёма, погоди! — пискнула она. — Осторожнее, я беременна, мне нервничать нельзя! Семён медленно разжал пальцы и отпустил сестру, отойдя в сторону. Он заметил, что у Лили действительно большой живот. — Ты скоро станешь дядей, Сёмочка. Семён хмыкнул. — Мне жаль твоего будущего малыша. Он даже не догадывается о том, какая у него мать шельма и плутовка. — Ну Сём, хватит навешивать ярлыки, — заныла Лиля, — ты лучше объясни, почему меня вызывают в суд? — Почему? Ах вот, из-за чего ты прикатила. Я подал иск. Потому что, пока я «мотал» вместо тебя срок, ты нагло присвоила мамину квартиру и вычеркнула меня из жизни. Так

Деда Егора в деревне звали «отпетым». Не в смысле грешником, а в том, что жизнь его казалась всем давно оконченной, выдохшейся, как прокисший кефир. Ему было за восемьдесят. Дети давно укатили в город и звонили раз в полгода, скупым, виноватым голосом. Жена Марья умерла десять лет назад, и с тех пор его старый, покосившийся дом на выселках будто наполнился не тишиной, а густым, тяжёлым отсутствием. Он жил на мизерную пенсию, которой хватало на хлеб, крупу, дешёвый чай. Всё остальное, огород, дрова, починка, держалось на последних силах и упрямом, уже бессмысленном привыкании к существованию. А потом появилась Кошка. Не его. Бездомная, худая, трёхцветная дворовка, которая летом промышляла у помойки, а с наступлением осенних холодов стала похаживать мимо его крыльца. Егор сначала гонял её: «Кыш, пошла вон! Сам с тоски помираю, а тут ещё ты». Но кошка была настойчива. Она не мяукала жалобно, не лезла в ноги. Она просто садилась в двух метрах от порога и смотрела на него непроницаемыми з