Светлана Кожемякина

Степану было пятьдесят. Для суетливого города, где жизнь измеряется карьерными шагами и ипотечными взносами, возраст, может, и солидный — «предпенсионный», как сухо пишут в анкетах. А здесь, в царстве вековых кедров, подпирающих низкое свинцовое небо, он казался совсем молодым, почти мальчишкой. Тайга не знает времени. Ей что пятьдесят лет, что пятьсот — один вздох. Но если бы кто-то осмелился заглянуть в его глаза — цвета стылой, ноябрьской речной воды, в которой уже плавает ледяная крошка, — он бы отшатнулся. В них застыла такая древняя, такая беспросветная печаль, что даже старые егеря с соседних участков, мужики тертые и немногословные, старались при встрече смотреть куда-то в сторону: на носки своих сапог, на верхушки елей, на дым костра. Лишь бы не встречаться взглядом с этой бездной. Его кордон стоял на высоком, обрывистом берегу реки, которую местные, не мудрствуя, называли просто — Студёная. Название свое она оправдывала даже в июле: вода в ней всегда ломила зубы, неся в себе

Степану было пятьдесят. Для суетливого города, где жизнь измеряется карьерными шагами и ипотечными взносами, возраст, может, и солидный — «предпенсионный», как сухо пишут в анкетах. А здесь, в царстве вековых кедров, подпирающих низкое свинцовое небо, он казался совсем молодым, почти мальчишкой. Тайга не знает времени. Ей что пятьдесят лет, что пятьсот — один вздох. Но если бы кто-то осмелился заглянуть в его глаза — цвета стылой, ноябрьской речной воды, в которой уже плавает ледяная крошка, — он бы отшатнулся. В них застыла такая древняя, такая беспросветная печаль, что даже старые егеря с соседних участков, мужики тертые и немногословные, старались при встрече смотреть куда-то в сторону: на носки своих сапог, на верхушки елей, на дым костра. Лишь бы не встречаться взглядом с этой бездной. Его кордон стоял на высоком, обрывистом берегу реки, которую местные, не мудрствуя, называли просто — Студёная. Название свое она оправдывала даже в июле: вода в ней всегда ломила зубы, неся в себе