Татьяна Татьяна

Зима в этом году выдалась ранняя, сердитая. Снег лег еще в октябре, придавив пожухлую траву тяжелой белой шапкой, а к декабрю сугробы намело такие, что заборы в деревне стали казаться игрушечными оградками. Матвей Ильич, или просто дед Матвей, как звали его деревенские, сидел на крыльце и курил самокрутку. Дым, густой и пахучий, медленно поднимался к серому, нависающему небу. Матвею шел семидесятый год. Жизнь его, как старая борозда, была длинной и не всегда ровной, но сейчас, на закате лет, он хотел лишь одного — покоя. Однако покоя в доме не было. Из приоткрытой форточки доносился звон посуды и сердитый голос невестки, Галины. — Опять он там сидит! — голос звенел, как натянутая струна. — Дрова не колоты, воды не принесено, а он с лошадью своей нянчится. Степа, ну скажи ты ему! Мы же не миллионеры, чтобы дармоедов кормить! Матвей вздохнул, затушил окурок о подошву подшитого валенка и медленно поднялся. Суставы скрипнули, отдаваясь привычной тупой болью в коленях. Он не злился на Галю

— Ну и стужа, Степаныч, чтоб её... Аж зубы ломит, — молодой почтальон Петька переступил с ноги на ногу, тщетно пытаясь согреть руки в трехпалых рукавицах. Морозный пар вырывался изо рта густыми клубами, мгновенно оседая инеем на белесых ресницах. — А ты как хотел? Чай, не на курорте живем, — дед Матвей, сторож местного сельпо, прищурился, глядя на термометр, прибитый к стене магазина. Ртутный столбик давно упал ниже тридцати и, казалось, примерз к стеклу. — Зима нонче лютая, старая хозяйка свое берет. Гляди, как лес почернел за рекой. Не к добру такая тишина, ой не к добру. — А Егор-то, Кузьмич наш... Жив поди? — Петька кивнул в сторону дальнего ельника. — Дымка над его трубой с утра не видать. Может, проведать? — Этот? — Матвей хмыкнул и смачно сплюнул в сугроб; плевок застыл почти на лету. — Этот переживет и нас с тобой, и черта лысого. Он с лесом на «ты». Говорят, он слово знает, которым кровь останавливать можно и метель заговаривать. Не суйся к нему, паря. Леший он и есть Леший.