Ольга Романова

Ранняя весна в тот год выдалась на редкость суровой и затяжной. Март уже перевалил за середину, а зима всё никак не хотела уступать свои права, огрызаясь ледяными ветрами и ночными морозами, сковывающими землю. Антонина Сергеевна, женщина шестидесяти восьми лет, жила на своей старой даче у самой кромки густого, преимущественно хвойного леса. Это уединение было её осознанным выбором. Взрослые дети давно разлетелись по своим гнездам, у них были свои заботы, свои семьи, и Антонина Сергеевна старалась не обременять их своим вниманием, находя утешение и тихую радость в привычных хлопотах по хозяйству и наблюдении за пробуждающейся природой. Её небольшой, но крепкий дом стоял на отшибе, и единственным соседом был молчаливый, но надежный в случае нужды мужчина, чей участок располагался метрах в трёхстах, за небольшим оврагом. Дни Антонины Сергеевны текли размеренно: растопка печи, рассада на подоконниках, чтение старых книг под уютным торшером. Но однажды привычный уклад нарушил ледяной до

Ведро с хлоркой опрокинулось прямо на казённые тапочки, и Вера, чертыхнувшись, присела на корточки — собирать мутную лужу тряпкой. Колени ныли, пальцы давно потрескались от химии, а в кармане халата надрывался телефон. Она знала — это воспитательница из садика. Третий раз за утро. — Вера Игоревна, вы Ксюшу сегодня до пяти заберёте? У нас укороченный день, я предупреждала. — Заберу, заберу, — выдохнула Вера, прижимая трубку плечом и одновременно выжимая тряпку. — Спасибо, Наталья Сергеевна. Она сунула телефон обратно и выпрямилась, придерживаясь за стену. Спина гудела. Ночная смена в частной клинике закончилась в шесть, а в восемь она уже стояла здесь — в коридоре хирургического отделения городской больницы номер четыре, с ведром и шваброй. Между двумя сменами — полтора часа сна на продавленном диване в общежитии и кружка растворимого кофе «три в одном». — Селиванова! Голос ударил по коридору, как хлопок двери. Вера вздрогнула и обернулась. Геннадий Павлович Рябцев шёл по коридору своей