светлана соломахина

Детдом стоял на окраине города, у самой реки. Зимой здесь было особенно тоскливо — серое небо, голые деревья, холодный ветер с реки. Воспитатели ходили хмурые, дети — тихие. Здесь не любили тех, кто выделялся. А Денис выделялся. Он не плакал, когда его обижали, не жаловался, когда забирали единственную игрушку. Он просто сжимал зубы и молчал. А по ночам смотрел в окно на реку и думал: как там сейчас, за этой рекой? Ему было двенадцать. Никто не приходил к нему, никто не ждал. Мать бросила в роддоме, отец никогда не существовал. В личном деле — одна запись: «Отказной». И всё. Сбежать он решил в ноябре, когда ударили первые морозы и река начала затягиваться тонким льдом. Устал. Устал, от унижений, от того, что его называют «казённым», хотел свободы. Собрал в рюкзак сухари, которые стащил из столовой, надел всё, что было, и в сумерках перелез через забор. За спиной никто не кричал. Его не искали до утра. Денис шёл к реке. Там, за рекой, начинался лес, а за лесом — другая жизнь. Он н

История одной материнской любви В деревне Городец случилось событие — забеременела Верка Соколова. Тридцать лет бабе, а туда же. — Срам-то какой! Пузо на нос лезет, а она глаза мозолит, улыбается! Я бы сквозь землю провалилась, — тарахтела баба Зина, вытряхивая половик на крыльце. — Сейчас, Зинаида, молодёжь безнравственная пошла. Им лишь бы своего добиться, а что люди скажут — плевать, — поддакнула соседка Тамара, поправляя цветастый платок. — А от кого хоть понесла-то? — сунула нос любопытная Нинка, продавщица из сельпо. — Да был тут один... — заговорщицки понизила голос баба Зина. — Клуб наш ремонтировали, бригада из города приезжала. Там мастер был, видный такой, чернявый. Она к нему и прилепилась. А он, говорят, семейный. Уехал — и поминай как звали. — Ох, дура! Надо было паспорт смотреть и алименты выбивать! — авторитетно заявила Нинка. — Кудахчете, куры? — кряхтя, присел на лавочку дед Матвей. — Куры, дед, по дворам сидят, а мы дела государственные обсуждаем! — отрезала

Тайга в эту весну взбунтовалась по-настоящему. Не просто проснулась после долгой зимней спячки — она обезумела, сорвалась с цепи, словно старый таежный дух, веками дремавший в глубинах сопок, вдруг открыл глаза и решил напомнить людям, кто здесь настоящий хозяин. Старики по окрестным деревням, выходя на крыльцо и тревожно вглядываясь в тяжелое, набухшее влагой небо, только качали головами, прикуривая дрожащими руками самокрутки. Говорили они, что такой большой воды не видели здесь почитай полвека — с тех самых пор, когда сами ещё мальчишками бегали босиком по молодой траве. Снега прошлой зимой навалило — не просто по колено, а в пояс, а то и выше, так что в лесу тропы приходилось топтать, как в горах. А потом, будто спохватившись, пришла дружная, ранняя, небывало теплая весна, и разом растопила все эти белые богатства. Бесчисленные ручьи, напитавшись талой силой, ринулись вниз, к реке, вспучивая лед и превращая спокойный, мирный таежный поток в ревущего обезумевшего зверя. Река вышла

Виктор Павлович Гремячин опустил горсть земли в могилу и почувствовал, как что-то внутри оборвалось окончательно. Двадцать два года. Двадцать два года он засыпал рядом с этой женщиной, слушал её дыхание, терпел её привычку красить губы даже перед походом в «Пятёрочку». И вот — кончено. — Папа, тебе плохо? — Инна, падчерица, которую он вырастил с пяти лет, взяла его под локоть. — Бледный весь. Может, валидол? — Не надо, — он отстранился мягко. — Постою ещё. Инна кивнула и отошла к группе людей в чёрном. Там уже накрывали поминальный стол прямо у машин — пирожки, варёные яйца, водка в пластиковых стаканчиках. Всё как положено. Виктор смотрел на свежий холмик и не мог понять одного: почему он не плачет? Ведь должен. Все ждут. А глаза сухие, как августовская дорога. Может, потому что последний год Лена была какая-то... другая? Отстранённая. Вечно в телефоне. «Подруга пишет», «мама заболела», «Инночка советуется». А по ночам уходила на кухню «попить воды» и шепталась там с кем-то часами. Он

Электричка из Москвы опаздывала на двадцать минут. Пассажиры на платформе переминались с ноги на ногу, раздражённо поглядывали на часы. Осень, холодно, ветер продувает насквозь. Анна смотрела в сторону путей и думала о своём. Ехала к матери в область, везла продукты и лекарства. Обычная поездка, каких сотни. И вдруг она увидела собаку. Немецкая овчарка лежала прямо на рельсах, метрах в ста от платформы. Голова на лапах, уши прижаты. Она не пыталась встать, не убегала, не лаяла. Просто лежала и скулила. Тонко, жалобно, протяжно. — Глядите, собака на путях! — закричал кто-то. — Электричка же сейчас придёт! — Дура, слезь, уб..ют! Несколько мужиков замахали руками, засвистели. Собака подняла голову, посмотрела в их сторону и снова уткнулась носом в лапы. — Она не уйдёт, — сказала какая-то женщина. — Я её уже полчаса наблюдаю. Лежит и лежит. Наверное, бросили. Анна смотрела на овчарку, и сердце у неё разрывалось. Собака была худая, грязная, с тусклой шерстью. Но даже издалека было в