Татьяна Аверьянова

Лес в конце апреля был местом противостояния между зимой и весной. Снег ещё лежал в чащах, под шапками елей, белыми пролежнями на северных склонах, рыхлый, зернистый, весь в червоточинах от капели. Земля под ним была холодной, сырой, но живой – уже пахло не морозной стерильностью, а прелью, талой водой и корой. Петр шагал по знакомой тропе к дальнему кордону, Тревожилась его лесничья душа, привыкшая читать знаки леса. Снега было мало. Слишком мало для апреля. Земля под прошлогодней листвой уже обнажалась сухими, серыми пятнами. «Будет сушь, – беззвучно констатировал он про себя. – Опасно. Травяной пал, дураки с кострами… Пожары могут быть». Он мысленно уже перебирал противопожарный инвентарь на кордоне, проверял, заполнены ли бочки водой. Предстояло много работы. Вдруг кустарник впереди дрогнул. Петр замер, рука сама потянулась к ружью за спиной. Но это был не зверь, а… переходное состояние от зверя. Из-под сваленного буреломом дерева выскочил заяц-беляк. Но беляком его сейчас можно

«На кой ляд я с ней связался? Не моё это дело, а я нюни распустил, как мальчишка» – эта мысль, тупая и тяжелая, как обух, стучала в висках с самого утра. Петр стоял у печки, пытаясь её растопить, и чувствовал себя волком в капкане, который сам в западню угодил. Хоть лапу отгрызи, ничего уже не изменить. Чужая баба в доме. Тихая, серая, испуганная. И этот ее взгляд, пустой и безвольный, будто из нее всю душу вытряхнули. Он с силой хлопнул заслонкой, так что искры поднялись в дымоход. Не его дело было лезть. Жила бы себе Машка у родителей, нашла бы другого мужика… Хотя какого такого мужика она бы нашла, если уж от Василия натерпелась? В деревне от людей не спрятаться, все про всех знают. Кто гуляет, кто жену бьёт. Не встревают в чужую семьи, но знают. И он видел, как Мария с Василием жила, как он на бровях по вечерам приползал, как она тенью по двору ходила. Забор невысокий, соседям всё видно. Сам-то Василий покойничек... Петр его со школы помнил. На два класса старше, шумный, веселый п