Екатерина Вершинина( Сосницкая)

В деревне её недолюбливали. Не за злобу какую — злобы в Маньке отродясь не водилось, — а за тишину её пугающую. Сидит, бывало, на завалинке у покосившегося дома на отшибе, перебирает сухие травинки и смотрит не на дорогу, не на людей — а в лес, в самую чащобу, где еловые лапы смыкаются в черноту. И губы шевелятся, словно разговаривает она с кем-то невидимым. — Блаженная, — вздыхали бабы у колодца, крестясь украдкой. — Богом обиженная. Ты ей слово — она тебе молчок, только глазищами серыми зыркнет, и мурашки по хребту... Мать её, Дарью, схоронили в страду тридцать второго — роды пошли поперек, повитуха не отходила, истекла кровью в бане. Отец, конюх Никодим, запил с той поры горькую,пил много лет ,и как то утром нашли его в овраге за околицей — замерзшего, скрюченного, с пустой четвертью под мышкой. Так и остались двое: Степка, старшой, четырнадцати годков, и Манька — одиннадцати. Дом под соломенной крышей, три яблони-дичка в огороде, корова-пеструшка да старый колодец с журавлем, в

Григорий поднимался на второй этаж, держась за стену, спотыкаясь и чертыхаясь. Каждая ступенька давалась с боем — ноги будто чужие, ватные, налитые свинцом. В голове шумело, но сквозь этот шум пробивался один назойливый голос — её голос. — Вот чёрт! — прохрипел он, останавливаясь на площадке. Сердце колотилось где-то в горле. — Сейчас заведёт заезженную песню: «Гришенька, ты же хороший, зачем пьёшь? Меня скоро не будет, как жить-то без меня будешь?» – он передразнил её тоненько, противно, но внутри вдруг кольнуло. «Меня скоро не будет». Он мотнул головой, отгоняя это. Потом. Подошёл к двери. Руки тряслись мелко, противно — всегда так. Ключ тыкался в пустоту, царапал железо, прыгал вверх-вниз, выскальзывал. Григорий зажмурился, попытался вздохнуть поглубже, но вдох вышел рваным. — Да что ж ты, зараза… — выдохнул он, и в этот момент ключ упал. Звякнул о кафель, отскочил куда-то под ноги. Григорий нагнулся, мир качнулся, и он осел вниз, сначала на колено, потом тяжело завалился набок. П