Тамара Фомченко

Вы думаете, жизнь народного артиста СССР — это сплошной овации и кремлёвские ёлки? Особенно если твой папа — режиссёр легендарных «Стариков», которого обожали миллионы, который снимал кино о войне так, что замирало сердце. Казалось бы, будь я сыном самого Леонида Быкова, сиди, радуйся жизни. Но наш сегодняшний герой, которого дома ласково звали Лесь, не смог воспользоваться этой привилегией. И не потому, что он был плохим. А потому, что он был слишком прямым копией своего папы, и за эту прямоту его в буквальном смысле заперли в психушке. Весной 1976 года, прикованный к больничной койке после второго (а по другим данным, третьего) инфаркта, Леонид Быков пишет завещание. Казалось бы, человек на вершине славы продолжает жить дальше. Но нет. Его строки, переполненные острой болью и чувством вины, звучат для 20-летнего парня. «Моя вина, моя боль — сын Лесь!», — писал режиссёр. История Леся — это не просто «сын звезды пошел по кривой дорожке». Это советская сага о травле наследника за отцов

Лязг тяжёлой железной двери за спиной заставил Игоря вздрогнуть. Он обернулся — всё, позади тюремные стены, впереди свобода. Три года как один день. И за что? В девятнадцать лет Игорь просто оказался не в том месте не в то время. Друзья решили ограбить продуктовый магазин, взяли его с собой. Он стоял на улице, когда нагрянула полиция. Остальные разбежались, а Игорь растерялся. Его и задержали. В отделении никого не сдал — решил, что сам разберётся. Так и получил срок. Отец Виктор Степанович мог помочь — у него было достаточно связей и денег. Но решил иначе: пусть сын поймёт, что такое настоящая жизнь. Только договорился, чтобы срок дали поменьше. Обида была сильная — сын не учился, не работал, только гулял да деньги тратил. Виктор решил: пусть посидит, может, образумится. Игорь сидел. И обижался на отца — мог же вытащить, но не стал. Принципиальный очень. Все три года не отвечал на письма, от свиданий отказывался. Передачи принимал — без них совсем тяжко было бы. Но видеть отца не хоте